Пламя Жизели

Глава 1

Ты — женщина, ты — книга между книг, Ты — свернутый, запечатленный свиток; В его строках и дум и слов избыток, В его листах безумен каждый миг.

Ты — женщина, ты — ведьмовский напиток! Он жжет огнем, едва в уста проник; Но пьющий пламя подавляет крик И славословит бешено средь пыток.

Ты — женщина, и этим ты права. От века убрана короной звездной, Ты — в наших безднах образ божества!

Мы для тебя влечем ярем железный, Тебе мы служим, тверди гор дробя, И молимся — от века — на тебя!

Валерий Брюсов «Женщине»

Глава 1 Неизвестная в Нью-Йорке

Осень 1939 года в Нью-Йорке выдалась беспрецедентно жаркой, да еще и душной, отчего в полицейском участке одновременно воняло потом, несвежими носками, вчерашним перегаром, рвотой и еще бог знает чем. Густой, тяжелый коктейль из мерзкой этой гадости царапал легкие, от него звенело в голове. Настежь открытая дверь почти не помогала: легкий ветерок даже не пытался заглянуть к стражам порядка, чтобы принести с собою хотя бы каплю свежести. Жирная зеленая муха нарезала круги по комнате, билась в давно немытые окна, словно бы пытаясь вырваться из этого удушливого рая... Безуспешно.

Грузный дежурный в форменной синей рубашке с темными от пота подмышками восседал за своим рабочим столом, проклиная скуку и дожидаясь, когда минутная стрелка на циферблате настенных часов коснется цифры двенадцать. Только после этого он мог сдать пост следующему страдальцу и отправиться в ближайший паб.

Оставалось целых сорок минут, в жаре, духоте и полнейшем одиночестве…

Сержант тяжело вздохнул, неожиданно для себя услышав звуки шагов в коридоре. Для смены еще рановато, поэтому он поспешно надел китель и приготовился к визиту посетителей.

— Привет Колин, — на пороге стоял худощавый, словно ни разу в жизни толком не пообедавший, но при этом длинный, точно каланча, патрульный Вилли Крез. За ним в комнату протиснулся еще один полицейский. Дежурный сержант Колин Грей не знал его имени: парнишка поступил буквально сегодня утром и сразу же был отправлен вместе с Крезом осмотреться.

Оба полицейских выглядели достаточно высокими, неудивительно, что Грей не сразу обнаружил стоящую между ними горбящуюся, точно вот-вот упадет в обморок, бледную, темноволосую женщину. Колин не смог бы сказать, сколько ей — сорок, пятьдесят. На бледном, изможденном лице ни намека на косметику, да еще эти черные волосы и темные, полные немого ужаса глаза.

— Проходите мэм, присаживайтесь, — Крез вышел вперед, и так как женщина его не слышала или не понимала, поставил перед ней стул, для убедительности похлопав по нему. Таким жестом обычно подзывают собаку. Незнакомка сделала несколько осторожных шажков и, поравнявшись со столом дежурного, осторожно присела на краешек стула.

Сержант вопросительно воззрился на полицейских. Юноша пожал плечами, мол, я тут вообще не при чем, сами разбирайтесь.

— В общем, такое дело, ходила кругами по залу ожиданий часа два, а может, и больше, — сообщил Крез.

— Ну, ходила, и что? Она дебоширила? Или обокрала кого-нибудь? — Сержант с тоской посмотрел на часы.

— Нет, но просто странно как-то круг за кругом, круг за кругом, как у нее только голова не закружилась.

— Ну и что же с того? У нас свободная страна, и если кто-то желает ходить кругами, то…

— Так пассажиры уже начали волноваться.

— Ваше имя? — Сержант открыл журнал.

Женщина молчала.

— Ваше имя? Где проживаете? Род занятий?

— Да она походу не в своем уме и… иностранка, — попытался прийти на помощь стажёр.

— Почему вы так решили? — Сержант снова посмотрел на часы. Если задержанная не желает отвечать на вопросы, ее, конечно, можно отправить в обезьянник, и пусть сидит там, пока дурь из головы не выйдет. В прямом смысле дурь — наркотик, который, как известно, имеет срок действия, ведь незнакомка точно была не в себе.

Грей заглянул в карие бархатные глаза — нет, зрачок не был сужен, как это обычно случается у наркуш.

— Она, когда ходила по залу, по-французски что-то лопотала, но я не разобрал, что именно.

— Час от часу не легче. Иностранка. Теперь придется либо ждать переводчика, либо… — Сержант посмотрел на дверь. Если выпроводить этих двоих и выждать еще минут пять, можно будет незаметно отпустить дамочку, открыть дверь и так аккуратненько подтолкнуть ее к выходу. Пусть бродит кругами где-нибудь еще. Не в мою смену и желательно не на нашем участке. Ну, что ей стоит просто перейти улицу — и ву-а-ля, как говорят французы, ты уже в другом районе…

Неизвестная женщина казалась сильно напуганной и на вид не представляла собой угрозы. С другой стороны, не исключен вариант, что это ей угрожает опасность, и тогда, выгнав задержанную, Колин нарывался на серьезные неприятности. Размышляя так, сержант попросил новобранца спешно сбегать в паб «Колесо Фортуны» и попросить хозяина заведения отпустить ненадолго в полицейский участок французского официанта. Что и было выполнено.

В ожидании допроса незнакомки Колин предложил даме стакан воды, но она, должно быть, не поняла его. Тогда он просто поставил перед ней воду, и гостья моментально схватила стакан трясущимися руками, жадно, буквально в два глотка, опустошив его, после чего одарила полицейского виноватой улыбкой.

Что же, дело пошло, сержант достал несъеденный в обед сэндвич, поставил на плиту чайник. И по тому, с какой жадностью гостья приступила к своей трапезе, он заключил, что она как минимум сутки ничего не ела.

Меж тем, в участок вернулся стажер с официантом, и допрос начался.

Дама сердечно поблагодарила полицейских за трапезу, сообщив, что действительно была очень голодна. По всей видимости, вид полицейского участка успокаивал ее, потому что в присутствие троих мужчин в форме она сделала признание, что уже сутки ее преследует незнакомый ей мужчина, который вознамерился ее убить.

Несмотря на важность полученной информации, сержант все же прервал речи незнакомки и, представившись по всей форме, попросил ее назвать свои имя, род занятий и место проживания.

Дама моментально нахмурилась, отчего между ее бровей пролегли две глубокие морщины, а взгляд сделался напряженным.

После внушительной паузы она что-то сказала, беспомощно разводя руками. Официант сообщил, что мадам не помнит ни кто она, ни откуда. От себя он мог добавить только, что незнакомка говорит по-французски с заметным акцентом, что свидетельствовало о том, что это не ее родной язык.

Позже в участок был приглашен врач, который, осмотрев задержанную, диагностировал частичную амнезию, так как, не помнив своего имени и рода занятий, дама все же не разучилась говорить, могла ходить и есть без посторонней помощи, знала, как пользоваться ножом и вилкой и для чего приличному человеку требуется салфетка. Последнее удалось выяснить, когда из паба по просьбе сержанта Колина Грея доставили настоящий обед.

Доктор не мог сказать, ни как долго продлится амнезия, ни излечится ли она когда-нибудь вообще, после поверхностного осмотра незнакомка была определена в психиатрическую клинику для бедных. Еще некоторое время полицейские пытались выяснить имя неизвестной, но она не подходила под описание без вести пропавших женщин. Ни одна гостиница, ни один отель или частный пансион не сообщили о пропажи постоялицы. При этом неизвестная отнюдь не выглядела как женщина, постоянно проживающая на улице, или проститутка. На ней была дорогая и модная одежда, возможно, немного помятая и запыленная из-за того, что ее владелица провела ночь на улице. Человек с чувствительным обаянием мог различить исходящий от этой перепуганной, сбитой с толка женщины нежный аромат духов от Coty. У неизвестной была очень светлая кожа и черные волосы, и если бы на месте бесталанных полицейских данного участка оказался какой-нибудь знаменитый сыщик, он отметил бы, что она обладает очень сильным, гибким телом, и ее натренированные ноги явно свидетельствуют, о том, что их обладательница бегунья или танцовщица. Знаменитый сыщик стал бы искать в этом направлении, и скорее всего, сосредоточился бы именно на балете. И действительно, уже находясь в лечебнице, незнакомка все же решилась представиться и объяснить цель, заставившую ее выйти из дома и отправиться в свое путешествие по Нью-Йорку. Дама назвалась Жизелью, при этом доверительно сообщив, что она потеряла своего Альбрехта и просто обязана его теперь найти.

Сочтя услышанное бредом и помешательством на балетной теме, незнакомку поместили на отделение, в палату, где, кроме нее, находилось еще девятнадцать женщин. Теперь она числилась пациенткой под номером 360446, носила стандартную серую рубашку ниже колена, поверх которой надевала голубоватый выцветший халат. Ее изящные, явно шитые на заказ туфельки вместе с остальными ее личными вещами были отправлены в кладовку, где должны были оставаться вплоть до выписки пациентки, если таковая когда-нибудь произойдет.

Долгие годы эта случайно угодившая в полицейский участок, а потом и в сумасшедший дом женщина будет именоваться пациенткой номер 360446, и только время от времени, желая посмеяться над несчастной, няньки станут дразнить бедняжку Жизелью и строить предположения, что, возможно, та когда-то видела означенный балет и сошла с ума, не выдержав произведенного им впечатления.

В Америке все еще помнили блистательные гастроли великой русской балерины Павловой[1], умершей более десяти лет назад, и особенно ее легендарную Жизель.

У человека должно быть имя, и даже неопознанным трупам в Америке дают стандартные имена: женщин называют Джейн Доу, мужчин Джон Доу, а детей Бэби Доу. Когда обнаруженное тело записано в протоколе под порядковым номером, это мешает полицейским сосредоточиться на том, что перед ними человек, у которого была своя жизнь, семья, что его любили и, возможно, ищут. Даже при условии, что все занятые в расследовании прекрасно знают, что это ненастоящие имена, такая система помогает полицейским не остаться равнодушными к чужой беде. Имя, пусть и придуманное, помогает воспринимать покойного как личность, стоя над неизвестным трупом, следователь невольно проговаривает про себя или даже вслух: «Вот Джон Доу, на вид ему лет тридцать. У него, наверное, семья и дети. По крайней мере, его старая рубашка аккуратно залатана явно женской рукой, возможно, он возвращался вчера с работы, зашел в паб, напился и… интересно, где он мог работать? Надо бы поспрашивать на ближайшем заводе, да и у барменов. Наверняка они приметили нашего Джона Доу».

Называя жертву по имени, полицейский невольно начинает думать о мертвеце как о человеке, который попал в беду, а не как о бездушном трупе за таким-то номером.

Это высокогуманное отношение к трупу, как к жертве обстоятельств, а тут живой человек, не старая еще женщина годами жила в психушке под номером 360446. Как тут поправишься?

Дипломированные врачи разводили руками, а малограмотные санитарки и нянюшки судачили, понятия не имея, насколько они были близки к тому, чтобы разгадать секрет пациентки номер 360446 — выдающейся русской балерины Ольги Александровны Спесивцевой, которую ее коллеги позабыли или, скорее, настолько ненавидели, что «заживо похоронили» в дешевой психиатрической лечебнице, на долгие годы забыв само ее имя.

Кстати о клинике, официальные источники не сообщают нам название столь «замечательного» лечебного заведения, превратившегося в тюрьму для нашей соотечественницы. Предположительно Ольга была заключена в Психиатрический центр Пилигрима, ранее известный как государственная больница Пилигрима — огромная лечебница. Как, несомненно, заметил внимательный читатель, у Спесивцевой был очень большой номер, окажись она в менее масштабной клинике, и номер был бы поменьше. Кроме того, больница расположена недалеко от Нью-Йорка, обнаруженную в городской черте неизвестную не повезли бы слишком далеко. Так что вполне возможно, что мы не ошиблись и все было именно так.

Балетмейстер Энрико Чекетти, который, кстати, отлично знал Анну Павлову, так как давал той частные уроки, говоря об Ольге Спесивцевой, использовал следующую метафору: «Бог дал людям яблоко, его разрезали надвое, одна половина стала Анной Павловой, другая — Ольгой Спесивцевой». Сентенцию быстро подхватили журналисты, которые процитировали ее в своих изданиях. Полемизируя с Чекетти, продюсер и автор «Русских сезонов» Сергей Дягилев добавлял: «Для меня Спесивцева — та сторона яблока, которая обращена к солнцу. Она тоньше и чище Павловой».

Сергей Дягилев отлично знал обеих балерин и причислял Ольгу к служительницам света и чистоты отнюдь не потому, что Анна сбежала от него на первых же гастролях и он желал ее принизить. Собственно, Сергей Павлович не считал разумным долго сердиться, да и зачем? Ведь уже после «Русских сезонов в Париже» Павлова продолжала работать с выдающимися танцовщиками, некоторые из которых были заняты у Дягилева, и Сергей Павлович отнюдь не стремился наживать себе такого врага как Анна, которая имела власть раз и навсегда запретить своим партнерам показываться в «Сезонах».

После смерти Анны ее гражданский муж Виктор Дандре пригласил Спесивцевувозглавить труппу, и некоторое время Ольга играла в спектаклях, заменяя Павлову. Кстати, если бы полиция потрудилась сфотографировать неизвестную и распространить фотографию, возможно, ее бы кто-нибудь и узнал, во всяком случае, она уже бывала в Америке в составе труппы Сергея Дягилева, и в то время ее афиши красовались на театральных тумбах, газеты публиковали фотографии бесподобной русской балерины, и в каждом киоске можно было приобрести открытку с ее изображением.

Да, обратись полиция в газеты и предъяви там портрет пациентки номер 360446, наверняка те же журналисты нашли бы другие ее фотографии, и Ольга была бы спасена. Но этого не случилось.

Прима балерина Мариинки, этуаль Гранд-Опера, всемирно известная танцовщица просто исчезла неведомо куда, да так, что не осталось никаких следов.

Впрочем, не слишком ли далеко мы забежали в нашем желании пронаблюдать за жизнью знаменитой балерины Ольги Александровны Спесивцевой? И не лучше ли отмотать историю на несколько десятков лет назад, дабы проследить за ранними годами Ольги, за жизнью ее семьи и ее близких, постепенно продвигаясь по временной шкале, чтобы выяснить для себя, почему произошло то, что произошло.

[1] Анна Павловна Павлова (настоящее отчество Матвеевна; 12 февраля 1881 — 23 января 1931) — русская артистка балета, прима-балерина Мариинского театра в 1906—1913 годах, одна из величайших балерин XX века. После начала Первой мировой войны поселилась в Великобритании, постоянно гастролировала со своей труппой по всему миру, выступив более чем в 40 странах и во многих из них впервые представив искусство балета.

Глава 2

Первые разочарования

Родилась Ольга в городе Ростов-на-Дону 6 (18) июля 1895 года. Ее отец был провинциальным театральным актёром. В семье, было четверо детей. Когда Ольге исполнилось шесть лет, отец скончался от туберкулёза, после чего семья осталась без средств к существованию.

Поэтому мать Устинья Марковна была вынуждена сделать непростой выбор: продав все, что можно продать, она отправилась со своим семейством в столицу, где отдала в детский приют при доме ветеранов сцены трёх старших детей: Анатолия, Зинаиду и Ольгу, оставив при себе только младшего. Теперь ей уже не нужно было думать, чем прокормить эту ораву, но она не собиралась бросать малышей навсегда, поэтому тоже поселилась в Петербурге, где рассчитывала время от времени видеться со своими чадами или хотя бы наблюдать за ними со стороны.

В приют принимали детей-сирот из актёрских семей на полное содержание. То есть, их кормили, одевали, обучали и в дальнейшем помогали устроиться в жизни. Приютом руководила артистка императорских театров Мария Гавриловна Савина[1], которая буквально с первого дня горячо полюбила замкнутую, малообщительную и такую нежную и ранимую Ольгу.

На выходные Мария Гавриловна и ее муж Никита Всеволожский[2] стали забирать Оленьку к себе домой. Своих детей у пары не было, и они радовались, проводя время вместе с хорошенькой, точно куколка, воспитанной девочкой.

Впрочем, малышка привлекала не только своей редкой красотой, она была невероятно грациозна и пластична и при этом обладала настоящим трагическим темпераментом. С таким лицом, как у нее, можно было играть праведников или мучеников за веру. Савинкова в этом понимала, как никто другой. Сама трагическая актриса, а тут шанс с младых ногтей воспитать преемницу. И не как это происходит обычно, когда в актерки приходят уже взрослые и сформированные личности, которых, чтобы чему-то научить, сперва приходится ломать, тут же можно работать день за днем, не мучая, а как раз наоборот, постепенно развивая и, где нужно, закрепляя хрупкие ростки природной гениальности.

Муж Марии Гавриловны обожал девочку, осыпая ее подарками и катая в своей коляске, так что буквально за пару месяцев бедная и никому не нужная сиротка превратилась в маленькую принцессу в хорошенькой беличьей шубке, изящной меховой шляпке и ботиночках на шнуровке. Каждый раз, возвращаясь из гостеприимного дома своих покровителей, Оленька приносила коробки и кульки с конфетами и сластями, а также прекрасных кукол. Но если в силу занимаемой ею должности директрисы приюта Мария Гавриловна была обязана, хотя бы находясь на своем рабочем месте, быть строгой и требовательной, то ее муж был готов в лепешку разбиться, лишь бы только завоевать любовь и симпатию маленькой шестилетней девочки.

Мария Гавриловна уже совсем решилась поговорить с ним об удочерении младшей Спесивцевой, все равно родная мать от нее отказалась, но тут произошло то, чего никто не ожидал.

Стоит ли удивляться, что обласканная таким изумительным образом Оленька начала рассказывать всем и каждому, что добрейший дядя Никита на самом деле ее родной папа и очень скоро он заберет ее в свой дом, где они будут жить все втроем в полном счастье и радости.

«У вашего благоверного дочь на стороне? Да еще и в сиротском приюте? Какой стыд! Какой позор!» — сообщили Марии Гавриловне.

Прекрасно понимая, что супруг просто не мог сам пустить порочащий его слух, Савинкова была вынуждена принять непростое решение. Больше они никогда не будут брать к себе в дом Оленьку. Жалко, а что поделаешь. Если назло сплетникам удочерить малышку, те будут считать, что правы, и тогда уже вовек не отмыться.

Оля была полностью сбита с толку и, можно сказать, убита, когда вдруг вечером в пятницу, одетая и обутая, она не дождалась ни Марии Гавриловны, ни дяди Никиты. Вечером воспитательница повела детей в большую залу слушать сказку, Оля же идти не пожелала, заупрямилась. Да и как она могла уйти, когда в любую минуту за ней могли послать служанку или лакея? Но этого так и не произошло. Понимая, что случилось нечто ужасное, Оля бросилась к кабинету директрисы, но дверь оказалась заперта. Скорее всего, не желающая давать какие-либо объяснения несмышленой девочке, Савинкова уехала еще во время обеда.

С этого дня отношение к Оле изменилось. Взрослые жалели ее, все-таки попасть в такую семью было бы наивысшем счастьем для девочки, что же до других воспитанников, то здесь мнения разошлись: одни радовались провалу директорской любимицы, другие жалели о конфетах и пряниках, которые Спесивцева исправно приносила в приют каждый понедельник.

Оля страдала от предательства, прекрасно понимая, что не сделала ничего такого, за что ее следовало так жестоко наказать, и тяжело переживая разлуку с любимым «папой». Страшно потерять отца один раз, а два раза подряд через такой небольшой промежуток времени — такое и взрослому человеку непросто вынести, что уж говорить о маленькой одинокой девочке, у которой совсем не было друзей?

Она еще продолжала ждать, что ее пригласят в кабинет директрисы, выглядывала в окно, надеясь заметить ладную фигуру Никиты Всеволожского — все напрасно. Однажды старшая сестра Зина, которую в приюте звали Зюка, обнаружила ночью свою младшую сестренку, сидящей на подоконнике в коридоре. Свет луны окрасил от природы белое личико Оли мертвенно-бледной краской, так что оно почти светилось, огромные кукольные глаза, не мигая, смотрели в пустоту. На девочке была теплая ночная сорочка с рюшами, волосы, вопреки строгому предписанию носить их убранными, были тщательно расчесаны и ниспадали черными смоляными волнами. Со стороны Оля напоминала большую красивую куклу. Наигравшись, дети забыли свою любимицу прямо на подоконнике, и вот она сидит, превратившись из любимой дочки в неодушевлённый предмет с фарфоровым лицом и нарисованными глазами. Сидит и ждет, когда кто-то снова обратит на нее внимание, наделив жизнью.

Зюка подошла к сестре и бережно дотронулась до нее. Руки оказались не просто холодными, а буквально ледяными. На секунду показалось, что малышка умерла, но когда Зюка набрала в легкие воздуха, чтобы заорать, Оля очнулась и сообщила, что озябла. С того дня с ней произошли изменения. Нелюдимая и замкнутая Оленька сделалась еще молчаливее и грустнее. Она посещала все уроки, разучивала стихи и молитвы, вышивала крестиком и гладью, выполняла любые данные ей поручения, но в то время, когда все девочки отдыхали и играли, она садилась в уголок и замирала, словно в ней вдруг заканчивался завод и девочка ждала, когда кто-то, кому она зачем-то понадобится, повернет ключ, чтобы кукла ожила. Единственной отрадой для нее в это время стали начавшиеся в приюте уроки танца. Танцуя, Оля словно оживала, менялась, становилась радостной и счастливой. Даже если строгий учитель заставлял по многу раз проходить нудный экзерсис у палки, во время самых сложных упражнений и растяжек нежная мечтательная улыбка не покидала кукольное личико Оленьки.

Теперь она уже не сидела в уголке, пугая всех своим отрешенным видом, всё свободное время Оля танцевала. Танец стал ее страстью, ее счастьем, ее способом жить.

Когда взрослым надоедал вид постоянно мелькающей перед ними девочки и ее просили прекратить, Спесивцева вздыхала и исполняла то, что от нее требовали, уходя в свой угол и застывая там механической куклой. До следующего раза, до следующего поворота заводного ключа, до возможности танцевать.

Профессия танцовщицы, первый мужчина

Шло время, троица Спесивцевых оказалась настолько талантлива, что их одного за другим взяли в Санкт-Петербургское театральное училище.

Ольга поступила в класс Клавдии Михайловны Куличевской, которой сразу же приглянулась эта грустная, грациозная и такая пластичная девочка. Когда другие воспитанницы училища жаловались на невозможность в любое время выходить из стен училища и хотя бы гулять и дышать воздухом — правила в учебном заведении оставались очень строгими — Оля была счастлива уже тем, что в училище основное внимание уделяется танцам и музыке, так что теперь она танцевала чуть ли не дни напролет, ощущая, как жизнь прибывает в ней невидимыми волнами.

В 1913 году корреспондент «Петербургской газеты» побывал на выпускном спектакле Императорского хореографического училища и оставил восторженный отзыв о нашей героине: «Наиболее способной из молодых дочерей Терпсихоры считают Спесивцеву, выдвинувшуюся на экзаменационном спектакле в балете „Сказка Белой ночи“». Лучшая ученица курса поступила в Мариинский театр в качестве корифейки и сразу же получила небольшую роль в балете «Раймонда».

Теперь Ольга Спесивцева стала настоящей танцовщицей, но поступить в театр не то же самое, что «почивать на лаврах». Впереди было много работы и новых уроков. На первых порах учителями юной танцовщицы стали Екатерина Вазем[3] и Агриппина Ваганова[4], которые должны были усовершенствовать ее технику и манеру танца.

Заработок у корифеек невелик, но окажись Ольга в кордебалете, как большинство закончивших вместе с ней училище, получала бы еще меньше. Кроме того, училище уже отпустило птичку на свободу, и теперь Спесивцева была обязана обеспечивать себя сама.

В это время Ольга поселяется у мамы, которая не имела постоянной работы и перебивалась разовыми приработками. То есть, Ольге приходилось на свое жалование содержать и себя, и ее. Впрочем, все это мелочи, когда занимаешься любимым делом. Вот только здоровье Оли оставляло желать лучшего. Особенно она страдала в зимнее время, когда простужалась по дороге до театра, где тоже было холодно и по залам носились сквозняки.

Приходя на индивидуальные занятия со своей любимой ученицей, Ваганова первым делом кипятила молоко, которым отпаивала синюю от холода и недоедания Ольгу. На свои деньги она покупала лекарства для бронхов, так как у девушки не было возможности позаботиться о себе. Да и хотела ли странная ученица что-либо лично для себя? — шубку? красивые сапожки на меху? личное авто? жить в большой светлой квартире и каждый день обедать в дорогих ресторанах? Вряд ли.

Ее глаза горели желанием танцевать, и при этом Оля то заходилась лающим кашлем, то просто никак не могла добиться плавности и расслабленности в скованном холодом теле.

Есть танцовщицы, которым все дается достаточно легко, а Ольга была цветком, пробивающемся сквозь камни, лед и асфальт. При этом что-то в ней действительно становилось сильнее, а что-то как раз наоборот, тоньше и звоньше.

Всего два года на сцене, и Спесивцевой уже заинтересовался известный балетмейстер Михаил Фокин[5], который приглашает девушку работать с ним в Америке. Все знают, что во время гастролей можно заработать в разы больше, нежели на родной сцене. Для Спесивцевой это возможность подкопить денег и, что называется, встать на ноги. Кроме того, это шанс соприкоснуться с принципиально новой для нее хореографией, с партнерами, о которых прежде она могла только читать в газетах или видеть их выступления на сцене. До сих пор Ольга работала только в классической манере и ничего не знала о новом балете, которым занимался Фокин и живущая за границей и гастролирующая по всему миру Анна Павлова.

Тем не менее, Ольга вынуждена отказаться от блестящего предложения. Причиной тому первая любовь балерины, хотя подруги за ее спиной шепчутся, что ни о какой любви здесь и речи нет, просто Спесивцева выбрала себе состоятельного и, главное, влиятельного балетного критика, который теперь станет хвалить ее выступления, делая из скромной танцовщицы звезду не меньше, чем Матильда Кшесинская[6].

Этим известным критиком был Аким Львович Волынский[7]. Ольга познакомилась с ним в театре, и Аким Львович сразу же произвел на нее сильное впечатление. Во-первых, тем, что был старше нее на целых 34 года, то есть, со стороны они смотрелись как отец и дочь. А именно отца Ольге всегда не хватало. Поняв, что от него требуется, Волынский взялся за воспитание юного дарования, он не просто покупал возлюбленной дорогие вещи, а еще водил ее по театрам и музеям, давал книги, подробно объясняя всё то, что пока не понимала будущая прима Мариинского театра.

Когда же Аким Львович строго запретил ей ехать с Фокиным, Ольга была вынуждена смириться. Волынский стал для Спесивцевой настоящим духовным гуру, человеком, который знал все на свете и, самое главное, мог подсказать ей, как вести себя. Что и куда надеть, о чем говорить с поклонниками, а о чем ни в коем случае нельзя. Все это было внове, но она понимала, что без мудрых советов и поучений быстрее быстрого сядет в лужу.

Кстати, относительно поклонников — Ольга, как послушная ученица, была обязана рассказывать своему учителю обо всем, что происходило между нею и интересующимися ее талантом или ей самой мужчинами. Что говорили они и что отвечала она. Волынский кривил губы, поднимал одну бровь, кивал, улыбался или вдруг срывался на крик и проклятия. А потом начинался разбор полетов. Если бы девушка получила правильное воспитание и образование, ей бы еще раньше внушили, как именно следует отвечать на тот или иной коварный вопрос, как не попасть в расставленную ловушку. Но воспитание Ольги оставляло желать лучшего.

«Вы гений, жрица искусства, вы не можете опуститься до прозы жизни, это удел быдла», — Волынский просил, чтобы Ольга записывала за ним, дабы могла потом на досуге перечитать и проанализировать его комментарии и советы.

[1] Марья Гавриловна Савина (30 марта [11 апреля] 1854 — 8 [21] сентября 1915) — русская актриса. Заслуженная артистка Императорских театров.

[2] Никита Всеволожский (1846—1896), офицер, сын богача и заядлого театрала. После пятилетнего романа Савина в 1882 году оформила брак с ним. Известно, что в дальнейшем муж быстро прокутит свою часть отцовского состояния и к моменту развода оставит Савину обременённой долгами.

[3] Екатерина Оттовна Вазем (13 [25] января 1848, Москва — 14 декабря 1937, Ленинград) — российская артистка балета, прима-балерина Мариинского театра, балетный педагог. Имя при рождении — Матильда. По первому мужу Гринёва, по второму — Насилова.

[4] Агриппина Яковлевна Ваганова (14 [26] июня 1879, Санкт-Петербург, Российская империя — 5 ноября 1951, Ленинград, СССР) — русская и советская артистка балета, балетмейстер и педагог, основоположник теории русского классического балета. Народная артистка РСФСР (1934). Лауреат Сталинской премии I степени (1946).

[5] Михаил Михайлович (Мишель) Фокин (11 [23] апреля 1880, Санкт-Петербург — 22 августа 1942, Нью-Йорк) — русский, позднее американский артист балета и хореограф. Основоположник классического романтического балета XX века. Много работал с Анной Павловой и Сергеем Дягилевым.

[6] Матильда Феликсовна Кшесинская (Мария-Матильда Адамовна-Феликсовна-Валериевна Кшесиньская, польск. 19 [31] августа 1872, Лигово, Санкт-Петербургская губерния — 6 декабря 1971, Париж) — русская и французская артистка балета и педагог польского происхождения, прима-балерина Мариинского театра. Заслуженная артистка Императорских театров (1904).

[7] Аким Львович Волынский (литературный псевдоним, настоящие фамилия, имя, отчество — Хаим Лейбович Флексер; 21 апреля [3 мая] 1861 или 1863, Житомир — 6 июля 1926, Ленинград) — литературный критик и искусствовед; балетовед.

[8] Вацлав Фомич Нижинский (28 февраля [12 марта] 1889, Киев, Российская империя — 8 или 11 апреля 1950, Лондон, Великобритания) — русский танцовщик и хореограф польского происхождения, новатор танца. Один из ведущих участников Русского балета Дягилева. Брат танцовщицы Брониславы Нижинской. Хореограф балетов «Весна священная», «Послеполуденный отдых фавна», «Игры» и «Тиль Уленшпигель». В 1909—1913 годах ведущий танцовщик и балетмейстер труппы Русский балет Дягилева.

Глава 3

За балериной ухаживали Мандельштам, Гумилев, Чуковский, молодой Шостакович… Художник Юрий Анненков, встретив Ольгу у Мейерхольда, написал ее портрет. Ей посвящали стихи и музыку, композитор Богданов-Березовский называл Спесивцеву Stella montis — Высокая звезда, художник Владимир Дмитриев обещал Ольге отдать свою жизнь за одну только ночь с нею (знаменитое условие Клеопатры). Он поклялся, что если Ольга уступит его мольбам, поутру он застрелится, потому что ему больше нечего желать в этой жизни…

Богемная жизнь никогда не нравилась Спесивцевой: шампанское, стихи — еще куда ни шло, если, конечно, шампанское ледяное, а стихи трогают душу, но бесконечные разговоры о политике и искусстве утомляли ее. Хотелось перестать слышать, видеть, воспринимать. Спесивцева никогда не была душой компании, как раз напротив. Ольга ощущала себя естественно, оставаясь одна, гуляя, читая книжку, просто мечтая.

Если бы Волынский и другие поклонники не вытаскивали ее из дома, она бы ходила на одни только репетиции и спектакли, разделяя мир на театр, танец и все остальное. Все остальное могло и подождать, еще лучше, если бы это остальное забыло о ней раз и навсегда и не мешало проживать свою жизнь, чередуя музыкальные ритмы.

Волынский считал, что затворничество Ольги связано прежде всего с ее неумением общаться с людьми. И когда утомленная после спектакля балерина просила любовника закрыть все двери на надежный засов и провести вечер только вдвоем, заставлял ее одеваться и ехать с ним на очередные гулянки. Ведь успех балерины зависит в том числе от того, какое впечатление она производит на общество. Она должна бывать в театрах и в музеях, посещать поэтические вечера и наносить визиты в мастерские художников и скульпторов. Журналисты должны иметь возможность видеть звезду сошедшей на землю, которую она освещает одним только своим присутствием. И если Ольга будет только танцевать, как заведенная кукла, публика вскоре утратит к ней всяческий интерес.

Они не венчались, брак не регистрировали, зачем? Все и так знали, что Волынский и его верная ученица вместе.

После трех лет на сцене Мариинского театра Аким Львович объявил своей юной пассии, что, по его мнению, она вполне готова для первых гастролей, и тут же рекомендовал ее Сергею Павловичу Дягилеву для «Русских сезонов» в США.

Все получалось более чем замечательно, во время гастролей Ольга танцевала с Вацлавом Нижинским[1] в «Сильфидах» и «Призраке розы». Их дуэт получил широкое одобрение критики, и вернувшись домой, Ольга была принята в родном театре уже как одна из ведущих балерин.

Жизель и красный комиссар

В это время в России происходит октябрьская революция, и множество танцовщиков эмигрируют за границу, благодаря чему их места могут занять оставшиеся. Это дает возможность продвинуться вперед людям, которые еще вчера лишь мечтали о ролях в настоящем спектакле. Это был шанс проявить себя.

В 1918 году Спесивцева официально считается одной из ведущих танцовщиц театра, не единственной, одной из — зато теперь ей уже не предлагают незначительных ролей. На нее ориентируются, к ее мнению прислушиваются.

Одно плохо — пришедший к власти рабочий класс не интересуется балетом, из-за чего театр неделями не отапливается, приходится экономить на освещении, кроме того, постоянно задерживают жалование и продовольственные пайки для сотрудников. Тем не менее, в это тяжелое время Ваганова подготавливает свою ученицу к главной партии в балете «Жизель».

Самая сложная роль — Жизель. Как актриса должна сыграть сумасшедшую, если никогда прежде с сумасшедшими не сталкивалась и понятия не имеет, какие они бывают? И здесь дело не в рисунке танца, Спесивцева в прекрасной форме, и она достаточно легко может освоить свою партию, но зритель же сразу почувствует, если за красивой формой скрывается звенящая пустота. Невозможно показать на сцене любовь, ни разу в жизни не влюбившись. А как играть безумие? В учебниках об этом не пишут.

Желая помочь любимой решить эту задачу, Волынский приносил ей книги, в которых подробно описывались наблюдения за безумцами. Ольга штудировала их день за днем, примеряя на себя различные виды безумия и все равно не понимая, что и как играть.

И тогда в жизни нашей героини неожиданно появился человек, которому суждено исполнить главную мужскую роль в ее судьбе: им стал член Петроградского совета Борис Каплун[2].

К тому времени Ольга уже привыкла к поклонникам и в России, и в США, они дарили ей цветы и конфеты, приглашали прокатиться за город или отправиться в ресторан. Она пила с ними шампанское в своей гримуборной и прекрасно знала, что стоит ей только приказать, те будут чудить или начнут совершать безумства ради ее улыбки или одобрительного взгляда.

И лишь один Волынский мог до поры до времени как-то сдерживать и руководить ею. Новый знакомый возник за кулисами, как раз когда балерина разговаривала с Агриппиной Яковлевной о том, как играть сумасшествие. Представившись и вручив Ольге букет, Борис предложил, не откладывая дело в долгий ящик, прямо сейчас сопроводить приму в психиатрическую клинику. Его мандат, как волшебная отмычка, открывал любую дверь, так отчего же не помочь любимой танцовщице, тем более что это путешествие не займет много времени, а вот пользу, безусловно, принесет.

Сраженная наповал столь деловым подходом Ольга согласилась. Переодевшись, она вышла к Борису и без тени робости села в его авто. На мгновение, возможно, она еще подумала, что уезжает с совершенно незнакомым ей мужчиной, но беспокойство быстро сменилось азартом. Она же мечтала сыграть эту роль — и вот теперь новый знакомый поможет ей заглянуть в душу ее героини.

В клинике их приняли со сдержанной холодностью, но возражений не последовало. Борис предусмотрительно остался в кабинете главного врача, с которым у него были какие-то дела. Стуча каблучками по кафельному полу, Ольга прошла вслед за дежурной медсестрой в женское отделение больницы.

В конце узкого коридора обнаружилась закрытая дверь.

— А… как ее открыть?..

— Минуточку. — Подмигнув гостье, медсестра достала из кармана недостающую дверную ручку, вставила ее в отверстие над замком, повернула — и перед юной балериной открылся странный мир, полный странных женщин. Одни молча бродили взад-вперед, другие сидели на скамеечках и что-то бубнили себе под нос… Там была пожилая мадам, играющая с куклой, и девушка, непрерывно танцующая и кружащаяся, будто на сцене, и бледная женщина в углу, отбивающая земные поклоны, и еще одна, все время стоящая на пятках, словно опасаясь повредить чувствительные пальцы ног.

— Выбирайте любую Жизель и запоминайте, — положив ей руку на плечо, предложила медсестра.

Этот день действительно обогатил мимический и движенческий набор Спесивцевой. Она сразу же нашла для себя образец и теперь, покидая клинику, мечтала, как можно быстрее применить увиденное на сцене.

Но посещение дома умалишенных было еще не самым странным, что произошло в тот день. Обратную дорогу они с Борисом почти не разговаривали, чуть ли не бегом Ольга ворвалась в театр и, сбросив шляпу и перчатки, влетела в свою гримерную, где, наскоро переодевшись и переобувшись, бросилась на пустую в этот момент сцену. Ей не была нужна музыка, музыка жила в ней. Теперь, вспоминая тех несчастных в больнице, она танцевала свою Жизель. Балетная прическа растрепалась, со звоном шпильки полетели на сцену, ее черные прекрасные волосы взлетали, вторя каждому новому движению танцовщицы, отчего Спесивцева походила на ведьму или бледную иступлено танцующую вилису.

Когда она закончила, в зале раздались аплодисменты, и, подняв голову, Ольга разглядела идущего к ней из заднего ряда статного молодого человека, в котором моментально узнала возлюбленного Жизели Альбрехта. Борис Каплун действительно чем-то напоминал играющего эту роль танцовщика, такой же статный и красивый.

— Альбрехт! — закричала Жизель и бросилась со сцены, с размаху ударившись о грудь успевшего подхватить ее чекиста. Так начался их роман.

— Не смей принимать гостинцы от этого палача, неужели ты с твоей чувствительностью не понимаешь, что все, что он приносит тебе обрызгано кровью невинных жертв? Недавно одна моя знакомая певица, ты не знаешь, вот так же получила подарок от своего друга… гражданина или, пардон, товарища из ЧК — шубку из песца. Угу… Точно такую, какая была на ее преподавательнице вокала, пропавшей некоторое время назад, все говорили тогда, будто несчастная женщина бежала вместе с мужем. Ну, и что бы ты подумала, совпадение? Ага, когда моя знакомая сунула руку в карман, там обнаружился платок с монограммой ее преподавательницы! Каково! Этот мерзавец подарил ей шубу ее же убиенной учительницы. Вот что ты на это скажешь?!

— Вполне реалистичная ситуация, — Ольга пожала плечами, — Борис говорил мне, что люди, покидая страну, бросали свои квартиры, мебель, гардероб, беря с собой лишь то, что можно увезти в чемоданах. В результате эти пустые квартиры распределялись между нуждающимися в жилье, при этом мебель и личные вещи отвозились на специальные склады, откуда все это добро опять же могли получить нуждающиеся красноармейцы. Так что, скорее всего, твой чекист никого не убивал, а просто оформил заявку на предоставление ему женской шубы. Ну, может быть, ему полагалась мужская, а он договорился на женскую. Благородно, в сущности, поступил. Может, сам мерз всю зиму, зато даму сердца мехами обеспечил. А ты его теперь ни за что, ни про что в убийцы!

— И все равно, я бы не рекомендовал тебе водить дружбу с этим человеком. О господине Каплуне, или, если тебе угодно, товарище Каплуне ходят весьма нелицеприятные слухи. Проверенный источник утверждает, что он руководит расстрелами и сам время от времени принимает в них участие, в качестве тренировки, я полагаю.

— Ах, какие мерзости ты говоришь, — Ольга рассмеялась. — Слушать не хочу. Признайся, что ты просто ревнуешь! А между прочим, именно Борис добился того, что в театр, наконец, стали доставлять дрова и там начали топить!

— Подумаешь, дрова, — пожимал плечами Волынский, который на репетициях Ольги зачастую сидел в шубе. — Это всего лишь дрова… Не думал, что для тебя так важна материальная составляющая…

— Все вокруг только говорят, только вздыхают. А этот привез машину дров. Даже не сказал-сделал, а просто сделал. А потом договорился о графике подвоза, так что тепло будет и в этом, и в следующем месяце, и дальше... А еще нам увеличили пайки. Понимаешь, всем до последнего гардеробщика и истопника! Разве это не прекрасно?!

С некоторых пор в доме у Ольги появились не только конфеты и шампанское, а самые настоящие овощи и фрукты, а также колбаса и мясные консервы, которыми она кормила посещающего ее Волынского. Все это доставал для нее Борис, заботясь об Ольге и делая ее жизнь уютнее и теплее.

С ним она впервые поднялась в небо на самолете и каталась на роскошном белом авто, экспроприированном у кого-то из «бывших». Они могли отправиться за город, не взяв с собой даже бутербродов. Проголодались, заскакивали в ресторан, где, несмотря на всеобщий дефицит, для них всегда накрывали в отдельном кабинете роскошный стол. И еще он никогда не говорил с ней о своей работе, и вообще предпочитал не болтать, а помогать и оберегать. Последнее выгодно выделяло его на общем богемном фоне, где мужчины как раз предпочитали разглагольствовать.

Волынский ревновал, и ревновать уже было к чему, страстная Ольга по уши влюбилась в молодого и красивого Бориса. Сильный, властный, решительный, к тому же, напоминающей ей Альбрехта. Так и хотелось примерить на него сценический костюм и дать в руки шпагу. У Каплуна не было шпаги, по уставу не положена, зато наличествовал револьвер в кобуре.

Теперь Ольга вживалась в образ Жизели и, следовательно, должна была думать, как ее героиня, чувствовать, как она.

[1] Вацлав Фомич Нижинский (28 февраля [12 марта] 1889, Киев, Российская империя — 8 или 11 апреля 1950, Лондон, Великобритания) — русский танцовщик и хореограф польского происхождения, новатор танца. Один из ведущих участников Русского балета Дягилева. Брат танцовщицы Брониславы Нижинской. Хореограф балетов «Весна священная», «Послеполуденный отдых фавна», «Игры» и «Тиль Уленшпигель». В 1909—1913 годах ведущий танцовщик и балетмейстер труппы Русский балет Дягилева.

[2] Борис Гитманович Каплун (1894, Черкассы, Киевская губерния — 28 ноября 1937, расстрельный полигон «Коммунарка») — советский инженер и хозяйственный работник. Член коллегии отдела управления Петроградского Совета (губисполкома, 1919—1921). Меценат, помогал многим литераторам, слыл любителем искусств и балета в особенности. Социал-демократ (1916—1917), затем коммунист (1917—1921).