Пироскаф

Глава 1

Из автоцикла Прогулки с Пеликанами

Эта работа убийственная ...

если бы я наперёд знал, я бы не взялся за неё.

А. Пушкин

Ветер, ветер – мокрый, выбивающий слезу, продёргивающий плоть до остова. Камень, живое, глухо бурчащее из колбчатого нутра железо, вонь горелой солярки, груды бьющей в неразбиваемое сизой воды и соль – соль на всём: на поручне трапа, под ногой, на пальцах, на розовеющей щеке, на слипающейся реснице.

На сколе тусклого, белой палкой тычущего вязкие, липкие облака солнца, искрящими кристалликами – соль.

Если соль утратит силу, разве это соль?

Вдох – на всю грудь, выдох – вселенная: Колумб этим воздухом дышал!

Скользко, неуверенно.

Вольно.

Матрос в оранжевом жилете сосредоточенно, без намёка на лакейство подхватывает – руки с ручной кладью, руки без клади, в перчатках и без, иной раз талию.

Я задумываюсь – всего на миг: бывают не-тонкие талии?

Ни за что! Ножки не-тонкими – случаются, талии – ни-ког-да: закон.

***

Пушкин, обречонно вздыхая: «Участь моя решена, я женюсь».

- Саша-а?!..

Пушкин, с металлом в голосе, до взвизгу: «Я женюсь, т.е. жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством».*

Ей-Богу, дурак.

Пушкин всегда видел море с берега, у Пушкина не было моря... как моря, тем более – океана.

Был – берег, «пустынных волн». Были Айвазовский с Репиным. Был человек с медицинской фамилией Бицилли, сказавший как-то:

«Пушкин есть условное обозначение произведений, известных нам под этим именем».**

Шекспир, едрёныть. Метафора, троп. Труп.

- Трап убрать!..

***

Каюта. Входит жандармский подполковник Бибиков, открывает иллюминатор, бросает запечатанную бутылку. Бутылка бьётся о камень пирса, из неё выпадает листок. Листок подхватывает ветер, относит в распахнутое настежь окно кабинета Александра Христофоровича Бенкендорфа. Александр Христофорович читает донесение идиотического синтаксиса:

«Я слежу за сочинителем Пушкиным, насколько это возможно, дома, которые он наиболее часто посещает, суть дома кн. Зинаиды Волконской, кн. Вяземского, поэта, бывш. министра Дмитриева, и прокурора Жихарева. Разговоры там вращаются по большей части на литературе». ***

- Так-с! – подымает брови Александр Христофорович, – Сукин сын Пушкин никуда, оказывается, не уплыл, а шляется где ни попадя. Скучно, Господи, как скучно, господа!..

Бенкендорф звонит в колокольчик, входит дежурный штаб-офицер, докладывает:

- Чтоб потешить ваше превосходительство, должен передать, что в небольшом обществе у графини Коновницыной говорили, что вы, ваше превосходительство, и я – мы самые опасные шпионы. ****

Бенкендорф вынимает носовой платок, подносит его к губам, смеётся. Платок намокает от смеха, Бенкендорф сворачивает его жгутиком, вяжет на нём узелки – 37 узелков, отворяет окно, бросает платок на воздух.

***

Пушкину захотелось рассмеяться, он не мог взять в толк – для чего ему захотелось рассмеяться, но рассмеяться хотелось, а смех не шӧл.

Грассирующий, тягучий и замедляющийся на каждом слове голос диктора из бортовой радиоточки:

- О том, как постепенно, после восьмимесячного перерыва, медленно, с опаской стали вновь собираться литературные кружки после декабрьского восстания, мы узнаем опять-таки из полицейской докладной записки Фон-Фока, представленной Бенкендорфу:

«После... 14 декабря... петербургские литераторы не только перестали собираться в дружеские круги, как то было прежде, но и не стали ходить в привилегированные литературные общества, уничтожившиеся без всякого повеления правительства... Литераторы даже избегали быть вместе и только, встречаясь мимоходом, изъявляли сожаление об упадке словесности. Наконец, поступки государя... начали разуверять устрашенных литераторов в ошибочном мнении...» *****

Недослушав, Пушкин поднялся на верхнюю палубу, прошёл на ют, наклонился через борт над зеленовато фосфоресцирующей чорною бездной.

Сквозь глубину вод прозрел движущуюся встречным курсом запечатлённую бочку. Из бочки донёсся до неузнаваемости изменённый толщей воды голос:

- Все мы в упадке, Санёк. Все. Так что, женись ты, не женись, а прошлого не вернёшь.

Пушкин рассмеялся – звонко, в голос, задрыгал обезьяньими ножками, заплясал у бездны на краю, снял цилиндр, плюнул в него, бросил шляпу на ветер.

***

Поносившись без руля и без ветрил над бездной волн, цилиндр Пушкина влипает в иллюминатор каюты подполковника Бибикова, сморщивается, старчески кряхтя протискивается, мокро плюхается на столик под иллюминатором. Из цилиндра выпрыгивает пегий мартовский заяц, пляшет «Камаринского», поёт «мультяшным» голосом:

О горе! О безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор...

Но ты, священная свобода,

Богиня чистая! Нет, не виновна ты...

Подполковник Бибиков вытаскивает из левого эполета ловко спрятанное в нём гусиное перо в золотой пудре, чертит на воздухе, повторяя по складам:

- Е-ди-ный... властву-ет... то-пор... Бо-ги-ня... чис-та-я... Нет, не винов-на ты... Попался который писался!.. Кстати, где в слове писался ударить – на первом слоге али на втором?..

Подполковник вопросительно глядит на зайца, пятящегося по столу к расползшемуся цилиндру. Заяц трясёт ушами, его бьёт крупная дрожь, состоящая при подполковнике чиновницей для особых поручений («в кроватку, сладенькая!»). Заяц наконец втискивается в цилиндр, цилиндр взлетает, ныряет в иллюминатор, исчезает в багровеющей дали горизонта, оставляя за собой белый, пенящийся след.

- Шампанского! – кричит подполковник, пряча перо в эполет.

***

- Шампанского! – в ту же минуту кричит Пушкин.

У них соседние, через тонкую перегородку каюты. В перегородке заране просверлены дырочки для вуайирования. Подполковник и Пушкин бросаются, каждый с своей стороны, к перегородке, приникают каждый к своей дырочке – дырочка оказывается одна на двоих.

- Vous m'entendez! – сдавленно шепчет Пушкин.

Из воздуха, комиксным облачком, выплывает грелка сурдоперевода, сидя на котором крошка сурдопереводчик с табличкой на груди «говорят по-французски», намахивает семафорными флажками в ручках, бия со всей мочи по русской клавиатуре:

- Слышишь меня!

- Vous avez compris, sacré nom! – усмехается в ответ подполковник.

Грелка сурдоперевода отражает:

- Понимаешь ты, чорт тебя дери!

- Partir, c'est mourir un peu, – продолжает шептать Пушкин.

Грелка щӧлкает клавишами:

- Путешествие – это маленькая смерть.

- Un seul être vous manque, et tout est dèpeuplè, – продолжает усмехаться подполковник.

Грелка:

- Всего один человек отсутствует, а для вас уже никого не существует.

*****

Одновременно и без стука в каюты Пушкина и подполковника входят два стюарда, они близнецы-двойняшки.

Пушкин, оставаясь на месте, оборачивается:

- C'est presque un domestique.

Грелка сурдит:

- Он почти слуга.

Подполковник встаёт, оправляет мундир, шепчет откашлявшись:

- La pauvre petite est souffrante.

Грелка, брызжа сурданопалмом:

- Бедное дитя страдает.

Пушкин усмехается:

- Pauvre petite! Ха, ха, ха!

Грелка, передразнивая под сурдинку:

- Бедное дитя! Хо, хэй хоп, мистер Вандербилт!

Подполковник молчит, касается пальцами высоко взбитого, напомаженного кока, над коком подымается белый пузырёк, в нём – мысль спелым яблоком: «Folie à deux – безумие, охватившее обоих».

***

Мнущиеся в дверях кают Пушкина и подполковника стюарды роняют по скупой слезе, моментально и на лету слизывают. Стюард в каюте Пушкина жалобно тянет, кривясь розовым холёным лицом:

- Ещё не согрелось, вашство-о-о!

Пушкин подходит к стюарду вплотную, тянется на цыпочки, достаёт сизыми губами морщинистого белого лба, чмокает:

- В самый раз!

Стюард вынимает из-под мышки запотелую бутылку Аи, трясёт её что есть силы, раскупоривает, стреляет пробка, струя шампанского бьёт в Пушкина, заливает каюту, стекает пенящимся потоком по потолку, по стенам, по мутному стеклу глухо задраенного иллюминатора. Пушкин покрыт пеной с головы до ног и, в пене, становится похож на гипсовую статую Майкла Джексона из клипа «Триллер». Пушкин тянет воздух губами, слизывает повисшую на кончике носа капельку, причмокивает, ловя вкус.

В каюте подполковника происходит то же самое, но иллюминатор раздраен, а в руке офицера хрустальная водочная рюмка. Стюард трясёт что есть силы бутылку, раскупоривает, стреляет пробка, струя шампанского бьёт в отворённый иллюминатор, уносится вдогонку исчезнувшему цилиндру. На дне рюмки остаётся шипучая капелька вина. Подполковник поднимает рюмку, тянет губами воздух, всасывает капельку, причмокивает, ловя вкус.

Подполковник, оборачиваясь к перегородке:

- Je n'oublierai pas vos intérêts.

Пушкин, небрежно махнув рукой:

- Pourquoi le remords?

Подполковник:

- Vous aurai-je fait de la peine? Non, vrai, avez-vous quelque chose contre moi?

Пушкин, хмурясь:

- Qu'est-ce qui me prouvera que vous ne mentez pas?

Стюарды, почтительно поклонившись, растворяются в воздухе. Подполковник прячет пустые бутылки в рундук.

Запоздалые сурдонапальщики лихорадочно, в ускоренной перемотке, мафорят:

- Я не забуду ваших интересов.

- О чём сожалеть?

- Может, я огорчил вас? Нет, в самом деле, не имеете ли вы что-нибудь против меня?

- Кто мне докажет, что вы не лжёте?

Кто и что из подслушиваемых изрёк под сурдинку, махавишнам не известно: они – могила.

***

Кабинет Бенкендорфа. Бенкендорф звонит в колокольчик, входит дежурный штаб-офицер.

- Что с Пушкиным? – спрашивает Бенкендорф.

- Пушкин принят на борт правительственного пироскафа! – рапортует штаб-офицер.

- Каким курсом следует пироскаф? – интересуется Бенкендорф.

Офицер мнётся с ноги на ногу, жалобно звенит серебряная шпора с бубенцом:

- Не могу знать... ваше высокопревосходительство... И вообще, если дозволите: Mais que diable allait il faire dans cette galère? ******

Бенкендорф морщит нос:

- Терпеть не могу Мольера. Для чего здесь Мольер? Пироскаф, милейший (если это правительственный пироскаф), всегда движется Высочайше утверждённым курсом правительства!

Штаб-офицер вытягивается и звенит как струна:

- Так точно, вашство!

Бенкендорф небрежно машет рукой, штаб-офицер упадает в собственные сапоги. Сапоги строевым шагом, однозвучно позванивая бубенцом на шпорах, насквозь проникают тяжолую, светлого дуба дверь. Тишина. Бенкендорф оборачивается к окну, мечтательно смотрит в туманные дали Финской лужи, щиплет бакенбард, шепчет:

- Вот так-с, драгоценный вы наш Александр свет Сергеич, вот так-с. К чему столпам дары свободы?

***

Пушкин, влезши на марсы полузатопленного у дальнего причала пироскафа – в даль:

- Если мне откажут, думал я, поеду в чужие края; – и уже воображал себя на пироскафе. Около меня суетятся, прощаются, носят чемоданы, смотрят на часы. Пироскаф тронулся: морской, свежий воздух веет мне в лицо...

Грот-мачта, от низу до верху, покрыта зарубками дикарского календаря. Самая свежая, только что процарапанная на каменеющей сосновой плоти, означает «Мая 12 – 13, года 1830 от Р.Х.».

Ветер везде и всюду – мокрый, выбивающий слезу, продёргивающий плоть до остова. Камень, живое, глухо бурчащее из колбчатого нутра железо, вонь горелой солярки, груды бьющей в неразбиваемое сизой воды и соль – соль на всём: на поручне трапа, под ногой, на пальцах, на розовеющей щеке, на слипающейся реснице.

На сколе тусклого, белой палкой тычущего вязкие, липкие облака солнца, искрящими кристалликами – соль.

Если соль утратит силу, разве это соль?

Скользко.

На пирсе, тесно сбившись в серую кучку, – несколько человек. Цепь жандармов с палашами наголо. Молоденький розовощёкий офицерик в форме Гвардейского морского экипажа, перекрикивая бьющую в камень волну, читает по списку:

- Достоевский!

От серой кучки отделяется сутулая фигурка, неуверенно ступает на трап. Офицерик усмехается:

- В трюм, будешь крысам тайны загадывать!

Матрос в оранжевом жилете (порядок!) сосредоточенно, без намёка на лакейство подхватывает из руки человека, названного «Достоевский», серый узелок, швыряет его под ноги, мимо пирса, мимо трапа, в воду. Матрос шепчет:

В стране, где пенится Иртыш,

Жила и проживала мышь,

А может быть и крыса. *******

Я задумываюсь: куда ж нам плыть?..

- Ликушин!..

... Вот, вот, именно это: «Если мне откажут, думал я, поеду в чужие края; и уже воображал себя на пироскафе. Около меня суетятся, прощаются, носят чемоданы, смотрят на часы. Пироскаф тронулся: морской, свежий воздух веет мне в лицо...» Но куда ж нам плыть-то, а, дамоспода?..

- Ликушин, мать твою родину!..

- Я...

- Разговорчики, язык твою в рынду! Крысой будешь. Морской. В канатный ящик, и чтоб тише воды у меня, по-я-я-ал?!

Если соль утратит силу, разве это соль?

* Цит. по: С.Г. Семенова. Метафизика русской литературы. В 2 тт. М., 2004. Т.1. С. 152.

** Цит. по: М.Аронсон, С. Рейсер. Литературные кружки и салоны. СПб., 2001. С. 15.

*** Б.Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором, «Былое», 1918, I. С. 31 – 32.

**** М.Аронсон, С. Рейсер. Литературные кружки и салоны. СПб., 2001. С. 27.

***** Там же. С. 28.

****** Какого чорта делать ему на этой галере? (франц.). – Действительно из Мольера.

******* Прижизненная пародия на графа Д.И. Хвостова, первая публикация – «Русский архив», 1866 год.