Pipiculus Comatulus

Глава 1

«ПИПИКУЛ КОМАТУЛ»

Акт I. ПРЕТОРИЯ

Действующие лица: Пипикул Кавдикул / Pipiculus Caudiculus, он же Пипикулум — младший сын, козопас Гай Кавдикул / Gaius Caudiculus, он же Гравис — старший сын, надежда рода Отец — глава рода Кавдикулов, торговец козами Мать — матрона Раб — старый слуга Луций Валерий Скаброза / Lucius Valerius Scabrosa — сенатор из Рима

Явление I.

Утро. Вилла под Преторией. ОТЕЦ и МАТЬ завтракают в атриуме. Тишина, покой, журчит фонтанчик. Отец макает хлеб в оливковое масло, довольно жмурится.

ОТЕЦ: Хороший день. Гравис при деле, Пипикул при стаде. Порядок. МАТЬ: Слава богам. Пипикул, конечно, не самый острый нож в доме, но коз пасти умеет. Это у него получается. ОТЕЦ: Вот и пусть пасёт. Лишь бы под ногами не путался.

Мать улыбается, разливает разбавленное вино. Идиллия. Вбегает РАБ. Старый, верный, весь в пыли, запыхался. Видно, что бежал издалека.

РАБ: Господин! Госпожа! Беда! ОТЕЦ (недовольно): Какая беда? Говори толком. РАБ: Там... коза... одна из наших коз... МАТЬ: Что — коза? Забодала кого? РАБ: Хуже, госпожа... она забрела в лагерь сенатора... Скаброзы! Того, что вчера... из Рима... ОТЕЦ (бледнея): Коза? К сенатору? МАТЬ: Что она там натворила?! РАБ: Она... пожрала его таблички... все. С важными записями. Подчистую.

Пауза. Мать роняет кувшин. Вино растекается по мозаичному полу.

ОТЕЦ (шёпотом): Пожрала... таблички... Сенатора... МАТЬ: Мы пропали. Нас распнут. Всю семью. До седьмого колена. ОТЕЦ (вскакивая): Где Пипикул?! Он же при стаде! Как он допустил, чтобы коза ушла?! РАБ: Ну... он... Отвлёкся. ОТЕЦ: На что?!

Раб молчит.

МАТЬ (поспешно): Неважно, он пастух, отвлекаются — бывает. (Рабу.) Где сейчас сенатор? РАБ: Собирается к нам. С виндикацией.

Отец хватается за голову. Мать закрывает лицо руками.

ОТЕЦ: Всё. Это конец. Конец нашему роду, нашей вилле, нашим козам... МАТЬ (с безумной искрой в глазах): Подожди, муж мой! Может... если мы сами... казним Пипикула перед сенатором? Может, сенатору будет достаточно этого... смерти... Виновного. ОТЕЦ (в прострации): Виновного? Пипикула? Думаешь, этого дурачка хватит... сенатору?! Это же Скаброза!

Отец смотрит на мать как на безумную, но другой надежды нет.

ОТЕЦ (решительно): Гравис! Где Гравис?! РАБ: Молодой хозяин Гравис во дворе, снаряжение проверяет. ОТЕЦ: Зови!

Раб убегает. Через мгновение входит ГРАВИС. Суровый, собранный, взгляд тяжёлый.

ГРАВИС: Отец. Мать. Что за смятение? ОТЕЦ: Сын. Коза Пипикула пожрала таблички сенатора, того самого Скаброзы. Ты должен скакать на пастбище и привезти брата. Немедленно. ГРАВИС (мрачно): Пипикул... Опять. МАТЬ: Не суди его, он... Пастух. ГРАВИС: Я не сужу. Я приведу (ударяет себя в грудь).

Гравис выходит — быстро и чётко, как солдат, получивший приказ.

Явление II.

Пастбище. На камне сидит Пипикул - полная противоположность брата. Лохматое недоразумение, лёгкий мыслями и телом. Пипикул щурится на солнце, вокруг пасётся стадо. Тишина и покой. Вдалеке показывается всадник. Это Гравис. Подъезжает, спешивается. Лицо каменное.

ГРАВИС: Пипикул. ПИПИКУЛ (радостно): О, Гравис! Брат! Ты ко мне? Какими судьбами? ГРАВИС (перебивая): Одна из коз ушла.

Пипикул оглядывается. Пересчитывает взглядом. Одной не хватает.

ПИПИКУЛ: Ой. ГРАВИС: Эта коза пожрала таблички сенатора Скаброзы. ПИПИКУЛ (искренне удивлён): Да ну? А чего она их пожрала? Голодная, что ли, была? Я ж их пасу, кормлю... Может, вкусные таблички попались? С воском? ГРАВИС (сквозь зубы): Ты не понимаешь. Сенатор в ярости! Он едет к нам. Он хочет крови. ПИПИКУЛ: Чьей крови?

Гравис многозначительно молчит.

ПИПИКУЛ (всё ещё искренне не понимая): А я при чём, я ж при стаде был! А что коза — она животное, у неё своя голова на плечах. Ну, то есть на шее. Или где у козы голова?

Гравис трёт лицо рукой. Сил спорить нет.

ГРАВИС: Садись на коня. Отец велел быть дома. ПИПИКУЛ (вздыхая): Ну, раз отец велел...

Встаёт, отряхивает сено с туники, карабкается на коня — неуклюже, с третьей попытки. Братья уезжают.

Явление III.

Позже. Вилла Кавдикулов. Семья в сборе. Пипикул стоит в центре атриума, переминается с ноги на ногу, всё ещё не чувствуя сгустившегося фатума. Мать молчалива, бледна. Отец меряет шагами пол. Гравис мрачной статуей стоит у двери.

ОТЕЦ (Пипикулу): Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! ПИПИКУЛ (искренне): Нет. Я коз пас. ОТЕЦ: Одна из твоих коз пожрала таблички сенатора! Скаброзы, который сейчас явится сюда и потребует ответа! ПИПИКУЛ: Так я и отвечу, чего отвечать-то? Коза ушла, коза покушала немного, с кем не бывает. У нас в прошлом году соседский осёл съел новые сандалии центуриона. И ничего, обошлось. ОТЕЦ (хватаясь за голову): Осёл! Сандалии! Ты сравниваешь сандалии с сенаторскими табличками?! ПИПИКУЛ: Так таблички, наверное, даже вкуснее. Воск там, дерево... Может, она поэтому их и выбрала. Козы, они в этом понимают, у них нюх.

Гравис тихо рычит. Мать закрывает глаза. Отец садится и обхватывает голову руками. Входит Раб, запыхавшийся ещё больше прежнего.

РАБ: Сенатор... сенатор Скаброза! Он здесь... с ликторами!

Семья замирает. Входит СЕНАТОР СКАБРОЗА. Грузный мужчина с пылающим взглядом и кривой усмешкой. За ним двое ликторов с фасциями. Скаброза медленно обводит взглядом атриум, семью. Взгляд тяжёлый, властный.

СКАБРОЗА (голос звучит как приговор): Итак... род Кавдикулов, чья коза покусилась на мои таблицы!

Отец выступает вперёд, дрожа.

ОТЕЦ: Славнейший сенатор, это чудовищное недоразумение. Мой младший сын, Пипикул... он пастух... он не доглядел... СКАБРОЗА: Пипикул? Это который? (Оглядывает братьев. Взгляд падает на Грависа.) Этот? Слишком серьёзный для дурака. ПИПИКУЛ (выступая вперёд, радостно): Нет, это я Пипикул, а это Гравис, мой брат! Его не ругайте, он не при стаде, я при стаде. Это моя коза, ну, то есть она не совсем моя, она отца, но я за неё отвечаю. То есть отвечал, пока она не сбежала.

Скаброза переводит взгляд на Пипикула. Смотрит долго, изучающе.

СКАБРОЗА: Так это ты... Пастух. ПИПИКУЛ: Я! Пастух, да. Хороший пастух, меня все хвалят. СКАБРОЗА: Твоя коза пожрала мои таблички. Ты понимаешь, что за это полагается? ПИПИКУЛ (простодушно): Так вкусные, наверное, таблички были! А ещё козы вечно что-то не то норовят съесть. Может, в ваших табличках ошибка была? А коза её исправила?

Скаброза долго смотрит на Пипикула, на его открытое, совершенно бесхитростное лицо, на сено в волосах, на блаженную улыбку.

СКАБРОЗА (растягивая слова): То есть... ты хочешь сказать, что мои записи были ошибочны... и твоя коза... исправила их... Желудком? ПИПИКУЛ: Ну да! Я так думаю. Я вообще часто думаю, у меня и образование есть, я про Гелиогабала читал. СКАБРОЗА (опешив): Про... Гелиогабала? ПИПИКУЛ: Ну да! Который императором был и богине Минерве свадьбу устроил. Свадьбу! Минерве! Чего он, это ж Минерва! А он её за своего бога — прям в его храме, с богами так нельзя!

Скаброза застывает, медленно переваривая услышанное. И вдруг начинает хохотать, хватаясь за живот. Смех его раскатывается по атриуму. Ликторы переглядываются. Семья замирает, не смея дышать.

СКАБРОЗА (сквозь смех): О боги... О великие боги... Я шёл сюда... я думал покарать... козопасов... А тут... (тычет пальцем в Пипикула) Это же не пастух, это — философ! Козий философ, во имя Вакха! И про Гелиогабала знает!

Пипикул явно не понимает, что такого смешного сказал, но на всякий случай улыбается.

СКАБРОЗА (отсмеявшись): В целом Риме такого нет. Клянусь Юпитером, нет. Там все умные, все серьёзные, все строят из себя стоиков. А тут... (Пипикулу) Ты! Как тебя зовут полностью? ПИПИКУЛ: Пипикул Кавдикул. Но можно просто Пипикулум. Меня так матушка зовёт. СКАБРОЗА (снова смеётся): Это просто великолепно, я забираю его в Рим!

Семья переглядывается. Отец открывает рот, закрывает.

МАТЬ (нерешительно): Сенатор... а как же... Наказание? СКАБРОЗА (отмахиваясь, с кривой усмешкой): Наказание? Таблички — прах, перепишут. А этот экземпляр... (Кладёт руку на плечо Пипикула.) Этот экземпляр я покажу почтеннейшим мужам. Пусть послушают его... философию. И про Гелиогабала, и про то, как коза исправила финансовые записи желудком. ПИПИКУЛ (радостно): Я... в Рим? Правда?! Я всегда знал, что мои знания оценят! Я же говорил — у меня образование!

Скаброза смотрит на него с довольной, сытой улыбкой, как человек, который уже прикинул всю дорогу: от симпозиума до финала.

СКАБРОЗА (тихо, в сторону, с ледяным весельем): Образование... оценим. И образование, и всё остальное. (Пипикулу, громко) Собирайся, Пипикулум. Завтра отбываем.

Скаброза уходит, всё ещё посмеиваясь, ликторы следуют за ним. Семья остаётся в атриуме.

ПИПИКУЛ: Рим! Вы слышали?! В Рим!

Отец медленно садится. Мать тихо плачет — неясно, от облегчения или от ужаса. Гравис стоит у двери, лицо каменное.

ГРАВИС (тихо, в сторону): Бедный Рим.

Акт II. СИМПОЗИУМ

Действующие лица: Пипикул Кавдикул / Pipiculus Caudiculus — живой аттракцион, козий философ Луций Валерий Скаброза / Lucius Valerius Scabrosa — сенатор, хозяин симпозиума Тит Манлий Катон / Titus Manlius Cato — пожилой патриций, любитель истории Луций Сергий Катилина / Lucius Sergius Catilina — молодой повеса, скептик Ливия Корнелия Акута / Livia Cornelia Acuta — матрона с острым языком Ионис Стентор/Ionis Stentor — раб Скаброзы Знатная массовка — гости с четвёртого по двенадцатый, без реплик Рабыни — без счёта, подносят вино и фрукты Стражник — рука фатума

Явление I.

Вечереет. Улица Рима. Путь к садам Скаброзы. Четверо дюжих рабов несут паланкин, в котором возлежит сам СКАБРОЗА. За паланкином, едва поспевая, семенит ПИПИКУЛ. Он крутит головой во все стороны, глаза горят, рот приоткрыт. Скаброза время от времени отдёргивает занавеску и вещает, не глядя на спутника.

СКАБРОЗА (лениво): Рим, Пипикулум. Вечный город. Здесь всё решают три вещи: связи, деньги и умение вовремя подать себя. Связей у тебя, положим, нет. Денег — тем более. Остаётся третье. И тут, хвала богам, ты не подкачаешь.

Пипикул, засмотревшись на мраморный фронтон, едва не наступает на спинтрия, развалившегося прямо на мостовой. Спинтрий лениво отодвигает ногу. Пипикул, споткнувшись, перепрыгивает через него.

ПИПИКУЛ (запыхавшись, тыча пальцем вперёд): Это... Храм Юпитера?

СКАБРОЗА (не глядя): Это отхожее место при базилике. Юпитер дальше. Но взгляд у тебя верный — в Риме даже нужники строят как храмы. Запомни эту мысль.

Пипикул кивает, явно не понимая, зачем ему эта мысль, но на всякий случай запоминает.

Между тем рабы сбиваются с ноги, паланкин качнуло — Скаброза хватается за край носилок.

СКАБРОЗА (сдавленно рыча): Вы что творите, ублюдки шлюх и землекопов?! Это не паланкин, это колесница без колёс! Ещё один такой рывок — и сенаторские чресла падут жертвой покушения! Кто тогда будет голосовать против аграрных реформ, а?!

Носильщики испуганно переглядываются, выравнивают шаг.

Паланкин движется по широкой улице. Навстречу, чеканя шаг, марширует центурион с отрядом легионеров. Толпа расступается. Паланкин Скаброзы даже не притормаживает, рабы несут ровно, центурион коротким кивком приветствует сенатора и отдаёт команду «вправо», освобождая проход. Пипикул же, зазевавшись, едва успевает отскочить от тычка сигнумом.

Едва переведя дух, Пипикул замечает трёх девушек в белых одеяниях. Застывает с открытым ртом, провожая их взглядом.

СКАБРОЗА (заметив это, с усмешкой): Весталки. Священные девы. Хочешь, устрою встречу? ПИПИКУЛ (заворожённо): С весталкой?! СКАБРОЗА: С бывшей весталкой. Очень бывшей. Очень-очень бывшей. Ей есть что вспомнить — и есть что забыть.

Пипикул не улавливает иронии, предаваясь мечтам. Паланкин плывёт дальше.

СКАБРОЗА: Сегодня ты встретишь людей, которые правят миром. Сенаторы. Патриции. Матроны. Они видели всё. Они слышали всё. Они пробовали всё. (Пауза) Но не такого как ты. Ты — это новая концепция. Освежающий бриз. ПИПИКУЛ (уворачиваясь от нищего-попрошайки, который тянет культю): Бриз! СКАБРОЗА: Именно. Им нужно что-то настоящее. Искреннее. (Отдёргивает занавеску пошире, впервые удостаивая Пипикула прямым взглядом) Ты — преторианская диковина. Они будут смеяться, и это хорошо. ПИПИКУЛ (радостно, чуть не врезавшись в тележку с оливками): Хорошо! СКАБРОЗА: Конечно. Смех — это признание. Смех — это успех. Смех — это то, после чего тебя запомнят. (Отпускает занавеску, скрывая довольную ухмылку) А теперь запоминай: говори что думаешь. Не бойся. Чем искреннее — тем лучше. Они ждут мудрости? Ты дашь им себя. ПИПИКУЛ (с подозрением косясь на храм Минервы): Себя! СКАБРОЗА: Себя, Пипикулум. Всё, что ты знаешь, всё, что ты думаешь, всё, что ты чувствуешь — выкладывай как есть. Ты может не поймёшь, отчего они будут смеяться. Не останавливайся, весели их — в этом твой дар богов. ПИПИКУЛ: (расплываясь в улыбке, чуть не споткнулся об амфору у прачечной): Так это просто! Я... я могу говорить о чём угодно! Я же преторианское образование имею! СКАБРОЗА: (в сторону, из-за занавески, с ледяной усмешкой): Я знаю, Пипикулум. Я знаю. (Громко, рабам) Сворачивайте!

Вскоре паланкин замирает у мраморных ворот. Факелы, зелень, журчание фонтанов. Хозяина встречает ИОНИС СТЕНТОР — раб-номенклатор огромный, угольно-чёрный нубиец, безупречный как клинок.

СКАБРОЗА: (выбираясь из паланкина, кивая на Пипикула): Это он. Готовь гостей. СТЕНТОР (густым бас-профундо): Гости уже в предвкушении, доминус. (Взгляд на Пипикула, ледяной тон) Особенно — после такого... анонса.

Скаброза зловеще усмехается и заходит в сады. Пипикул задерживается на мгновение, заглядывает в глаза нубийцу и, не найдя там ничего, кроме вечности, поспешно семенит следом.

Явление II.

Сады Скаброзы. Сумерки. Мраморные ложи, увитые плющом. Факелы и масляные лампы. Журчат фонтаны. В глубине две рабыни танцуют медленный, почти сонный танец под тихие звуки кифары. Несколько гостей, цвет общества, уже здесь. Они возлежат в тени, переговариваются вполголоса, лениво цедят вино и скучают. Главные ложа пока пустуют: самые именитые гости не торопятся.

У входа изваянием чёрного мрамора застыл ИОНИС СТЕНТОР. Каждого нового гостя он объявляет глубоким бархатным голосом.

СТЕНТОР: Тит Манлий Катон. Патриций. Хранитель древних нравов.

Входит ТИТ МАНЛИЙ КАТОН — пожилой, сухой, с брюзгливым лицом. Опирается на посох. Оглядывает ложи с таким видом, словно они недостаточно хороши для его достоинства.

КАТОН (ворчливо): У Скаброзы всегда слишком много света. Добрые старые нравы требуют полумрака. В темноте хотя бы не видно, кто с кем возлёг.

Занимает крайнее ложе. Рабыня подносит вино, он пробует и недовольно кривится.

КАТОН: Это что, вино, разбавленное из родника с подножия Везувия? Раньше в приличном обществе разбавляли только водой с Грайских вершин! И не спрашивали. СТЕНТОР (столь же величественно): Луций Сергий Катилина. Патриций. Сын славного рода.

Входит ЛУЦИЙ СЕРГИЙ КАТИЛИНА — молодой повеса, изящный, с ленивой грацией человека, который родился богатым и никогда не работал. Растягивается на ложе, не глядя на танцовщиц.

КАТИЛИНА (зевая): Что, опять танцы? Я думал, Скаброза обещал нечто... освежающее. КАТОН (не оборачиваясь): Освежающее — это правильно разбавленное вино. Остальное — разврат. Но ты, Катилина, кажется, не рад уже и разврату? КАТИЛИНА: Я рад. Просто разврат тоже может наскучить. Когда он пятый раз за день. СТЕНТОР (строго выверяя паузы): Ливия Корнелия Акута. Матрона. Украшение общества.

Входит ЛИВИЯ КОРНЕЛИЯ АКУТА — зрелая, величественная, с острым взглядом и улыбкой, которая сулит неприятности. Занимает центральное ложе, не дожидаясь приглашения.

АКУТА (оглядывая собравшихся): Два патриция, одна матрона и ни одного скандала. Скаброза теряет форму. Где обещанное чудо? КАТОН: Чудо? Надеюсь, оно хотя бы не пляшет. Танцы я не одобряю. АКУТА (усмехаясь): Ты, Катон, не одобряешь ничего, что моложе тебя. КАТОН: Я не одобряю ничего, что происходит после Республики. И ты, Акута, прекрасно это знаешь.

Смех среди гостей. Рабыни-танцовщицы заканчивают танец и удаляются. Музыка смолкает. Входит СКАБРОЗА. Он доволен, как охотник, загнавший дичь. За ним, чуть поодаль, мнётся ПИПИКУЛ — всё ещё с соломой в волосах.

СКАБРОЗА (широко, почти радушно): Почтенные гости — сенаторы, патриции, матроны! Вы скучали — я это чувствую. Вы изнывали без впечатлений — я это знаю. (Выдерживает паузу) Я привёз вам чудо. Чудо преторианской козьей философии.

Гости перешёптываются. Катилина приподнимается на локте. Катон хмурится. Акута прищуривается. Скаброза кивает Стентору. Тот издаёт едва слышный хмык — даже не звук, а вибрацию, полную скепсиса. Затем одним движением брови выталкивает Пипикула вперёд. Тот делает три неуклюжих шага и застывает, моргая на свету и не зная, куда деть руки.

Пауза. Гости разглядывают Пипикула.

КАТОН (брюзгливо): И это... чудо? АКУТА (медленно, оценивая): Сено в волосах. Мило. Не то чтобы хорошо, но мило. КАТИЛИНА (лениво, но с интересом): Оно хотя бы не танцует. ПИПИКУЛ (искренне, обращаясь к Катилине): Нет, я больше по козам.

Короткая пауза. Затем — взрыв хохота. Даже Катон иронически изгибает бровь.

СКАБРОЗА (сияя): Ну что, почтенные гости, — начинаем?

Явление III.

Беседа: Гелиогабал Гости проявляют лёгкий интерес. Пипикул всё ещё нерешительно мнётся. Скаброза решает, что пора помочь «преторианскому чуду» расправить крылья.

СКАБРОЗА (добродушно, с лёгкой искоркой): Ну-с, Пипикулум, поведай почтенным гостям то, что ты мне рассказывал в Претории. Про императора Гелиогабала. ПИПИКУЛ (оживляясь): О, это я могу! Гелиогабал... Это тот который богине Минерве свадьбу устроил. КАТОН (брюзгливо): Гелиогабал? Этот сирийский развратник? Что ты, мальчик, можешь знать о нём? ПИПИКУЛ (искренне): Я читал и даже думал! И я скажу: он был плохим императором. Очень плохим. КАТОН (с проблеском одобрения): Вот как? И почему же, из-за его безумных оргий? Из-за осквернения римских традиций? ПИПИКУЛ: Гораздо хуже, во-первых: он не был верен своим близким, даже на конюшне.

Пауза. Катилина застывает с кубком в руке. Акута старательно давит приступ глупого хихиканья.

КАТОН (хватаясь за сердце): Ты... ты осуждаешь Гелиогабала за неверность?! ПИПИКУЛ: А как же! Сначала столько чувств, а потом бросил. А ещё он Минерве свадьбу устроил. Несерьёзно как-то для императора.

Катон готов полыхнуть, как Везувий. Катилина прыскает вином. Акута прикрывает глаза, но плечи её трясутся. Скаброза наслаждается моментом.

СКАБРОЗА (с ледяной усмешкой): Продолжай, Пипикулум. Во-вторых? ПИПИКУЛ (вдохновляясь): Во-вторых: он одевался... в штаны! Римский император — в штанах! Ну как так, если уж правишь Римом — носи тогу... или хотя бы тунику. А он нацепит эти свои шелка и шаровары, как будто напялил первое, что попалось под руку в лавке персидского старьёвщика. КАТИЛИНА (сквозь смех): Штаны! Он говорит, что Гелиогабал плох из-за штанов! АКУТА (озадачено): Вообще-то, если подумать, император действительно должен одеваться как римлянин, а не как галльский свинопас... КАТОН (в отчаянии): Вы сейчас на полном серьёзе обсуждаете штаны Гелиогабала?! ПИПИКУЛ: Ну да! А ещё он взял статую Минервы — Минервы! — и притащил её в храм своего бога Элагабала, как невесту. А ей же нельзя замуж, вообще. А он её — в спальню к богу. АКУТА (прищурившись): Ты хочешь сказать, что Гелиогабал разгневал богиню? ПИПИКУЛ: Ну, не без того. Но вы про самого Элагабала-то подумайте - он же бог плодородия! А тут ему прямо в храм приводят Минерву, со словами «Вот тебе жена». Он смотрит на неё — а Минерва грозная вся такая, в шлеме и с копьем, даже не улыбнётся. А бог такой думает: «И ОНА теперь моя жена? Навсегда?!» КАТИЛИНА (давясь от смеха): Бедный бог плодородия! ПИПИКУЛ: Вот и я говорю! Я бы на его месте подхватил края своих шелков — и бежать. Куда-нибудь далеко на восток, к парфянам или дальше. Может там богини хотя бы улыбаются. КАТОН (с внезапным интересом): И что же, думаешь — добежал? ПИПИКУЛ (уверенно): Добежал! А Минерва осталась в храме. Одна. Даже не заметила, что мужа нет.

Взрыв хохота. Катилина едва не падает с ложа. Акута смеётся, прикрывая рот ладонью. Катон одобрительно изгибает бровь — хотя и не хочет этого показывать.

СКАБРОЗА (поднимая кубок): За священный брак (кривая усмешка), за великий побег бога по Шёлковому Пути, и за штаны!

Смех продолжается. Пипикул сияет — он и не думал, что его знания так оценят.

Беседа: Ромул и Рем Катон ждёт, пока ему принесут воду с Грайских вершин. Предаваясь мирской скуке, он всё же решает обратится к Пипикулу.

КАТОН (тоном строгого претора): Скажи-ка, юноша... Ромул и Рем. Основатели Рима. Что скажешь о них? ПИПИКУЛ (оживляясь): О, это я знаю! Близнецы и волчица... Зачем их родители такую странную няньку взяли? Жадные, что ли, были? Волчица же хищник! Вот приходит она их покормить, а Рем такой брату: «Фу, она что, опять тухлого зайца сожрала?». А Ромул ему: «Точно! Пойдём лучше на рёбрах оленя подерёмся!». КАТИЛИНА (весело бормочет): ...Родители жадные... няньку... оленя... КАТОН (брюзгливо): Волчица их не мучила, а выкормила! Это священный символ Рима, мальчик! ПИПИКУЛ: Символ, да. А толку? Вырастила их волчица, а кончилось чем? Один брат другого убил! Может, если бы родители на няньке не экономили — и братья бы ужились? А теперь великая столица началась с братоубийства. И мы ещё удивляемся, что сенаторы друг друга режут. КАТОН (поперхнувшись): Ты... ты сейчас сравнил основание Рима с... с поножовщиной в курии?! ПИПИКУЛ (искренне): А разве сенаторы не так голосуют за законы? Что тогда, что сейчас, так всегда бывает. Раньше волчица была, а теперь политика.

Смех среди гостей. Катилина не скрываясь хихикает. Акута прищуривается, глядя на Пипикула с неким интересом.

КАТОН (медленно переваривая): Мальчик только что поставил Ромула и Рема в один ряд с сенаторами... и сказал, что ничего не изменилось. АКУТА (с усмешкой): А ты уверен, что он не прав?

Катон не отвечает. Задумывается. Рабыня как раз приносит воду с Грайских вершин — он рассеянно кивает, забыв о вине.

Беседа: Ганнибал Проходит время, гости пьянеют. Катилина уже не лежит, а полусидит, оживившись. Катон всё ещё мрачен, но уже не так брюзглив — Грайская вода всё же сделала своё дело.

КАТИЛИНА (с ленцой, но с огоньком): А скажи-ка, Пипикулум, что ты думаешь о Ганнибале, о его дерзком переходе через Альпы? Не это ли величайший и самый пугающий стратегический маневр в истории человечества! Карфагенский полководец бросил вызов самой природе. ПИПИКУЛ (морщит нос): Ой, слыхал я про этот вызов. Глупость несусветная — слонов через горы тащить! Слоны же огромные, жрут страшно. А потом после себя... ну, оставляют... КАТИЛИНА (оживляясь): Ты про навоз? ПИПИКУЛ: Ну да! Ганнибал слонов в горы тащит, а ведь там даже коз пучит! А уж после слонов там такое останется — целый тракт... вонючий. Представляю, как легионеры его потом стороной обходили. «Эй, Марк, давай через тот перевал, там снегу больше, зато не воняет». А Ганнибал ещё удивлялся, почему к нему никто не присоединяется.

Взрыв хохота. Катилина откровенно ржёт. Акута морщится, но улыбается.

КАТОН (в ужасе зажимает нос тогой): Варвар! Осквернитель истории! Это были грозные орудия войны! А ты свёл величайший манёвр к... к слоновьему навозу. ПИПИКУЛ (искренне): А разве не в этом суть войны? Римляне выжили — значит победили. А от Ганнибала остался только слоновий навоз в горах. КАТИЛИНА (вытирая слёзы): Я больше никогда не смогу читать Тита Ливия. Ты испортил мне всю Пуническую войну. АКУТА (с усмешкой): Зато ты запомнишь её навсегда. СКАБРОЗА (позволяет себе ухмылку): Слоны — они оставляют за собой историю.

Беседа: Гай Юлий Цезарь Гости уже изрядно пьяны. Акута, до сих пор больше наблюдающая, решает вступить в игру.

АКУТА (с хитрецой): Раз уж мы заговорили про сенаторов с кинжалами... Вспомним великого Гая Юлия Цезаря? Что скажешь о нём, мальчик? ПИПИКУЛ (озадачившись): Да, великий был цезарь. Но вот погиб как-то... странно. КАТОН (сурово): Не трогай божественного Юлия! Его предательски закололи в самый подлый момент! У него не было шансов! ПИПИКУЛ (удивлённо): Как не было шансов? У него же было двенадцать ликторов! Здоровые дядьки с топорами, они же ходили за Цезарем повсюду! Где они были в Иды марта? СКАБРОЗА (лениво, с кривой усмешкой): Вообще-то, двадцать четыре, мальчик. Он же был диктатором. Целых двадцать четыре здоровенных ликтора с розгами и топорами. Но продолжай, мне нравится твой ход мыслей. ПИПИКУЛ: Тем более! Двадцать четыре ликтора, где они были? КАТИЛИНА (подмигивает): ...в Иды марта... на винном перерыве... ПИПИКУЛ: Точно! Им, поди, Брут несколько амфор фалернского подкинул. А Цезарь такой заходит в курию, и видит толпу сенаторов с подозрительно оттопыренными тогами... КАТОН (краснея): Это историческое искажение! АКУТА (утирая слезы от смеха): Погоди. Юноша, ты сказал, Брут подкинул ликторам вино? А ведь Цезаря закололи пятнадцатого марта! ПИПИКУЛ (загибает пальцы): Ну... Иды марта, да — пятнадцатое. СКАБРОЗА (хищно улыбается): О-о-о... Так это же был канун Либералий! Семнадцатого марта у нас главный винный марафон года! КАТОН (багровея): Нечестивцы! Либералии — это священный праздник зрелости и свободы! Юноши в этот день становятся гражданами Римской Республики! Это день триумфа морали! КАТИЛИНА: Ха! Триумф морали? Половина «новых граждан» к вечеру шестнадцатого марта уже лежит вповалку у фонтанов, путая свою первую взрослую тогу с простыней, а их благородные отцы пытаются стащить у священников ту самую телегу с символом плодородия, чтобы прокатиться на ней до Авентинского холма! СКАБРОЗА (ехидно): Но к вопросу о вине — вполне достоверная версия. Я бы даже сказал — единственная, которая объясняет, почему два десятка вооружённых гвардейцев не защитили одного человека. Фалернское, говоришь? ПИПИКУЛ (радостно): Ну да! Крепкое очень, я слышал. Ликторы, наверное, подумали: «Цезарь на заседание Сената идёт, к приличным людям. Что там может случиться? И вообще - Вакханалии же!» И пошли всей толпой в храм Бахуса. А Цезарь остался один против тридцати сенаторов с кухонными ножами. И в итоге пал прямо на сандалии статуе Помпея. Помпей-то мертвый, небось, обрадовался. КАТОН (обессилено): Это неслыханно! Ты выставляешь величайшего римлянина жертвой всеобщего пьянства! АКУТА (с усмешкой): А ты, Катон, можешь предложить другую причину, почему двадцать четыре вооружённых человека не остановили горстку бледных патрициев, которые кинжал-то в руках держат второй раз в жизни?

Катон открывает рот. Закрывает. Снова открывает. Молчит.

КАТИЛИНА (поднимая кубок): За Цезаря! И за тех, кто всегда помнит, где оставил своих ликторов. СКАБРОЗА (присоединяясь): За Либералии! И за то, чтобы наши тоги всегда сидели ровно, а символы плодородия были... гм... на своем месте!

Смех. Все пьют. Катон, недоволен, но тоже пьёт — с выражением лица человека, проглотившего незрелую оливку.

Беседа: Лучший мир Гости изрядно пьяны. Пипикул уже не так бодр, но всё ещё искренен. Скаброза чувствует, что интерес публики начинает угасать, но решает дать «преторианскому чуду» последний шанс.

СКАБРОЗА (задумчиво, вертя кубок в руке): Скажи-ка, Пипикулум... Ты столько говорил о богах, о волчице, о том, кто куда бежал и на ком женился. А что ты думаешь о новых культах? О тех, что с востока? О тех же христианах? ПИПИКУЛ (оживляясь): О, я слыхал про них! У них один бог. И он, говорят, добрый, но его никто не видел. Странные они, верят в «конец света»... АКУТА (вальяжно): Ха! В Риме, если наступает конец света, это значит, что на дорогах опять пробки из колесниц, а у императора закончились варварские массажисты! Вот это — конец всему! ПИПИКУЛ: И ещё они верят, что будет лучший мир. После смерти. Какой-то особый мир без налогов, без цезаря... КАТОН (брюзгливо): Лучший мир после смерти? Это бессмыслица. Рим — вот лучший мир! ПИПИКУЛ (старается быть серьёзным): Но я что думаю — если бы такое место существовало, наши сенаторы уже давно скупили бы там всю недвижимость и ввели налог на воздух!

Пауза. Затем — взрыв хохота. Катилина сгибается пополам. Акута роняет кубок. Даже Катон издаёт сдавленный звук.

СКАБРОЗА (с кривой усмешкой): Сенаторы скупили недвижимость в лучшем мире... ИПИКУЛ: Ну да, а что им? У них есть деньги. Они и там всё скупят. И налог на воздух введут. КАТИЛИНА (сквозь смех): Налог на воздух — абсурд! КАТОН (гордо поджимая губы): Римский Сенат — это оплот справедливости! Мы берём налоги только с того, что приносит гражданину явный доход: с земли, с рабов, с урожая оливок! СКАБРОЗА (лениво прищурившись): Брось, Катон. Наш Сенат готов содрать динарий даже с покойника, если тот закопан на слишком престижном кладбище. Помнишь старого сенатора Публия? Он как-то целый час доказывал в курии, что нужно ввести налог на солнечные тени для плебеев. ПИПИКУЛ (округляя глаза): На тени?! Это как? СКАБРОЗА: А вот так. Публий залез на трибуну и заявил: «Тень — это тоже имущество! Если у тебя есть тень, значит, у тебя есть тело, которое её отбрасывает. А раз это тело занимает место на римской земле под римским солнцем — будь добр, оплати аренду освещения!» АКУТА (хохоча): Клянусь Юпитером! И что, законопроект приняли? СКАБРОЗА: Почти! Плебеи спаслись только потому, что на следующий день небо затянуло тучами. Сенат три дня не мог решить, как высчитывать налог в пасмурную погоду и считается ли тень от облака коллективной собственностью Республики. КАТИЛИНА (уже изрядно пьяный, машет рукой): Точно! А облако задержать за неуплату податей! ПИПИКУЛ (задумчиво): Так это что же получается... Если тень — имущество, а облака — контрабанда... То выходит, самый несчастный человек в Риме — это сборщик податей на Форуме в полдень? Тени-то нет — ушла под ноги, не обложишь. И облака плывут без пошлины — не задержишь. Стоит, бедняга, и всем должен — а взять не с чего.

Короткая пауза. Затем — новый взрыв хохота.

КАТОН (сквозь смех, обессиленно): Всё. Я больше не могу. Этот мальчик только что подвёл налоговую базу под солнечный свет. Римская Республика пала. Окончательно.

Смех. Но уже не такой громкий, как раньше. Гости начинают переглядываться — кто-то зевает. Бывалый политик Скаброза прекрасно чувствует момент.

СКАБРОЗА (повышая голос, почти радушно): Что ж, почтенные гости, я вижу, наш преторианский философ уже иссяк! Переходим же к главному событию этого симпозиума! (Пипикулу, беззлобно, но холодно) Ты хорошо поработал, Пипикулум. Отдохни.

Пипикул не понимает. Он всё ещё улыбается, ему кажется, что всё идёт хорошо. Гости оживляются. Катилина садится прямее. Акута отставляет кубок. Катон, сам того не замечая, довольно кряхтит. По знаку Скаброзы над симпозиумом раскатывается бархатный профундо Иониса Стентора.

СТЕНТОР: Легендарная Оргия с Буфетом! Начинается!

Взрыв одобрительных криков. Рабыни уже вносят подносы с яствами. Музыка сменяется на более ритмичную. Гости поднимаются с лож, потягиваются, переговариваются. Ионис Стентор, недвижимый как базальт, одним движением брови даёт знак. Из темноты выступает СТРАЖНИК. Огромный, молчаливый. Кладёт руку на плечо Пипикула.

ПИПИКУЛ (всё ещё не понимая): А... а мне куда? Я тоже на оргию?

Стражник не отвечает. Просто выдёргивает Пипикула в темноту — быстро, без шума, как забирают пустой поднос. На мгновение гостья номер восемь — та, что всё время сидела молча и слушала, — провожает Пипикула взглядом. Что-то похожее на жалость мелькает в её глазах. Но уже через секунду она с хихиканьем отворачивается и спешит к Буфету.

Ионис Стентор удостаивает Пипикула коротким взглядом. В его глазах — ничего, кроме вечности. И, возможно, толика скептического признания.

Акт III. АРЕНА

Действующие лица: Пипикул Кавдикул / Pipiculus Caudiculus — жертва коз Стражник — безымянный винтик системы Лев Леонид — лев, завсегдатай Колизея Фавн — deus ex machina

На следующий день, арена Колизея. СТРАЖНИК выталкивает ПИПИКУЛА на песок арены. Тот щурится, оглядывает гудящие в предвкушении трибуны. Напротив — украшенная клетка. Из неё выходит ЛЕВ ЛЕОНИД. Огромный, царственный. Грива пышная, начёсанная, ухоженная, сразу видно: зверь из метрополии. Едва заметная стрелка слегка подведённых глаз придаёт взгляду выражение вечной брезгливости. Шерсть надушена чем-то тонким, восточным, когти отполированы, кисточка хвоста набриолинена. Поступь вальяжная, с подшагом.

Царь зверей медленно обходит Пипикула, брезгливо втягивая воздух.

ЛЕВ (возмущённо): Вы что мне принесли? СТРАЖНИК (опешив): Преторианца. Молодой, свежий. Экологически чистый. ЛЕВ (тыча когтем в Пипикула): Экологически чистый? Да он даже не обезжирен! От него разит жёсткой козлятиной и кислым сыром, гадость! Где мой диетический рацион, где те — постные?! СТРАЖНИК: Это те... бедняки у которых всего один бог? Которые ещё налоги платят, а потом сидят по катакомбам и молятся? ЛЕВ: Вот именно — вдохновенное диетическое мясо! А этот... преторианский скрембл, уберите!

Царь зверей удаляется в тень, высокомерно помахивая хвостом. Пипикул остаётся стоять на песке — живой, недоуменный.

ПИПИКУЛ (в зал): Я же говорил — козы что-то знают, у них нюх. А львы совсем избалованные пошли.

Пипикул удаляется. Свет на сцене тускнеет. На опустевшей арене появляется ФАВН: козлиные ноги, мех на бёдрах, маленькие рога. Но лицо — лицо Иониса Стентора, и голос — тот самый, бархатный бас-профундо. В одной руке он несёт подозрительно помятый лавровый венок. Задумчиво смотрит на него, скептически хмыкает, и отбрасывает венок в сторону. Вместо него в руке оказывается гигантский косяк.

ФАВН: Пришёл, увидел, подымил.

Сладко затягивается, выдыхает. Переводит взгляд вслед Пипикулу.

ФАВН (c почти отеческой усмешкой): Итак, Пипикул Кавдикул, ценитель коз. Пережил ещё один день в Риме. Он не думает о варварах, о падении нравов, о пустой казне. Не берёт в голову за всю Римскую Империю. Не знаю, кого как, а меня это успокаивает.

Мощно затягивается в последний раз. Выдыхает густое облако дыма. И растворяется в нём, под раскаты божественного хохота.

Занавес опускается.

Вместо послесловия. Для любознательных натур, желающих постичь изнанку пьесы.

Род Кавдикулов (nomen Caudiculi): Плебейский род из Претории, сказочно разбогатевший на торговле козами. Родовое имя происходит от caudex → caudiculus («чурбан, пентюх, тупица»). В Риме над их номеном откровенно посмеиваются, но вот деньги — искренне уважают.

Отец и Мать: Безымянные главы рода. У Плавта и Петрония такие типажи часто остаются без личных имён, потому что они чистые архетипы, а не личности. Отец думает исключительно о деньгах и престиже, Мать — готова пожертвовать одним сыном ради спасения всей остальной семьи.

Гай Кавдикул, он же Гравис (Gaius Caudiculus): Старший сын, надежда рода. Gravis — «тяжёлый, серьёзный, суровый». Воплощённая римская добродетель gravitas.

Пипикул Кавдикул (Pipiculus Caudiculus), он же Пипикулум: Младший сын, козопас, с образованием. Pipiculus — уменьшительное от pipio («птенец, пискун»). Имя уничижительное, почти издевательское. Comatulus — когномен, уменьшительное от comatus («волосатый, косматый, кудрявый»). Прозвище Пипикулум — вообще средний род, что-то вроде «Пипичко», «Пипикулушко». При этом так его зовёт матушка. И да, наша пьеса — это что-то вроде «Кудряшка Пипикул».

Луций Валерий Скаброза (Lucius Valerius Scabrosa): Cенатор из Рима. Scabrosus — «шероховатый, скабрёзный, непристойный». Интриган высшего порядка, циник, коллекционер диковин. Человек, который знает цену всему в этом мире — и ни в грош никого не ставит.

Ионис Стентор (Ionis Stentor): Раб Скаброзы, его номенклатор. Т.е. погружен очень глубоко в дела своего доминуса. Ionis — латинизированная форма имени Иоанн (переходящего в фамилию Джонс). Stentor — гомеровский глашатай ахейцев, чей голос был равен голосам пятидесяти мужей. Нубиец с голосом бас-профундо. Да, божечки-минервочки, неужели до сих пор не понятно, кто его реальный прототип?!

Тит Манлий Катон (Titus Manlius Cato): Пожилой патриций и любитель истории. Прямая отсылка к Катону Старшему, блюстителю нравов. Брюзга, консерватор, последний оплот Республики в мире, где Республикой давно и не пахнет. Почему Cato в русском языке превратился в Катона — виноваты исключительно греки и французы!

Луций Сергий Катилина (Lucius Sergius Catilina): Молодой повеса и скептик. Имя отсылает к знаменитому заговорщику, но этот Катилина ниспровергает исключительно винные кубки и спелые перси. Пресыщенный, ленивый, но искренне оживляющийся от хорошей шутки.

Ливия Корнелия Акута (Livia Cornelia Acuta): Матрона с феноменально острым языком. Acuta — «острая, колючая». Светская львица, умна, язвительна. Единственная в Риме способна одной фразой поставить на место Катона и даже самого Скаброзу.

Лев Леонид (Leo Leonides): Собственно, лев. Служит штатным завсегдатаем на арене Колизея. Метросексуальный мачо, гурман, ценитель диетического мяса. Брезглив, надушен, капризен. Возможно, тайный адепт нового восточного культа.