Песня мертвых

Катюша

Свет, бивший сквозь плотный сизый туман высветил человеческую фигурку. Это была девчушка лет тринадцати, тоненькая, похожая на желто-зеленого лягушонка. Выцветшая, перетянутая на поясе ремнём полевая форма мешком сидела на худеньком тельце. Тонкие ноги утопали в больших, не по размеру, кирзовых сапогах. Пушок светлых волос, выбившихся из туго заплетённой косы нимбом окружал девичью головку. На бледном, словно скатерть, изможденным личике сияли васильки глаз. Девушка озиралась по сторонам, словно загнанный зверёк. Она прижимала к груди сделанный из каски котелок, вцепившись тонкими худыми пальцами в ржавую ручку.

- Это все? - Спросила она громко, пытаясь отогнать подступивший страх.

Слова потонули в густом тумане. Девчушка вспомнила как бабки в деревне судачили,что после смерти люди видят туман и столб света. Дед, бранился на них, обзывая «недобитой контрой», и обещал пожаловаться председателю, если старые кошёлки не прекратят свою агитацию среди молодёжи. Видимо всё-таки правы были старухи.

- Кто ты? - спросили из пустоты

- Катя… Катя Климова…

- Расскажи свою историю, - потребовал голос.

- Я не умею…

Катя ойкнула. Туман пошёл разноцветными всполохами. Картины появлялись и исчезали в сизой дымке. Катя видела такое в сельском клубе, когда к ним прошлым летом приезжала районная агитбригада. Весёлый усатый киномеханик крутил ручку, и на старой простыне появлялись картины из революционной жизни. Тогда они с братом пропадали все вечера в клубе, вместо того, чтобы помогать матери по дому. Сейчас же невидимый оператор показывал фильм о ней, о Кате. Вот её улица. Вот её дом с палисадником, поросшим сиренью, старый куст смородины и скамейка на которой дремлет худая кошка. Вот её школа и её класс. Вот подружки в белых передничках. Вот она помогает матери сажать огород, а вот они с братом воруют вишню у крикливой соседки. Вот их коза Манька. Она смешно мотает рогатой головой и блеет вытянув шею. Вот бабушка строгает драники. Вот они с братом тащат отцу обед. Вдалеке трактор вспахивает колхозное поле, а в канаве ловят лягушек белые аисты.

Всю Катину жизнь показывает небесный киномеханик. От самого рождения.

Вот она на перроне, и её встречает тётка, весёлая дородная женщина. Муж тётки, высокий статный офицер в новой гимнастёрке, подхватывает корзинку с гостинцами и её коричневый чемоданчик. Солнце блестит на пряжке ремня и на эмалированных буквах «Брест» на кирпичном здании вокзала.

Картинки сменяются одна за другой. Туман глушит звуки.

Внезапно гул прорвал тишину, низкий протяжный гул сотен двигателей, поднятых безумной волей. Черные силуэты стальных птиц разрезали небо. Понимая что будет дальше, Катя упала и заорала зажимая уши.

- Все! Не надо! Хватит!

Бесчувственный механик все крутил и крутил ручку аппарата.

Дальше серые катакомбы, в которых она и такие же люди, мужчины, женщины и дети, прятались от налётов. Лающая чужая речь, эхом разносящаяся по подземельям. Страх, цепляющий когтистой лапой сердце. Бродящая по следам смерть. Сколько их унесла, костлявая? Катя сбилась со счета. Теперь лица погибших одно за другим мелькали в клубах тумана. Голод. Жажда. Воды всегда не хватало. Её берегли, словно сокровище, самое ценное после обесценившейся человеческой жизни. Вот Катя ползёт с котелком к протекавшей у крепости речки.

Внезапно звуки стихли. С картинки на неё смотрели серые глаза парнишки. Снайпера, спрятавшегося в кустах на том берегу.

- Ты что-то хочешь ещё сказать, Катерина?

- Воды бы, - прошептала девочка, облизывая пересохшие губы.

Дед

- Мне нечего рассказывать. Не буду я ничего рассказывать. - Буркнул старик и похлопал по карманам старого армейского бушлата в поиске махорки. Затащившие его сюда, спёрли втихаря топорик и новенькое лукошко с прикрытыми зверобоем маслятами. Ладно хоть винтовку не тронули. В глубине внутреннего кармана дед нащупал неприкосновенный запас: табачок, перемешанный с сухой травой, солью и хлебными крошками. Во левом кармане штанов нашёлся кусок газеты. Нет, черти, не возьмёте. Не торопясь дед скрутил самокрутку. Не обнаружив поблизости ни пенька, ни табуретки, он снял бушлат. Кряхтя усевшись на него, дед скинул заплечный мешок и положил винтовку на колени. Спички нашлись на дне, рядом с краюхой хлеба, ложкой и патронами. Ножик, увы, остался в лукошке.

Затолкав нехитрый скарб обратно в мешок, дед закурил. Дым папироски потонул в клубах тумана, наполняя его запахом табака. От самого деда тащило лесом и грибами.

- Расскажи свою историю, - снова потребовал бесцветный голос.

- Не буду, - упрямился старик. - Чего рассказывать-то. Родился- крестился-женился - вступил в партию. Таких, как я, у нас, считай, целая страна. Хошь узнать чо и как, вон купи учебник истории, аль в библиотеке спроси у Никитишны. В книжках грамотные люди все давно написали. Зачем тебе мои байки?

- Я собираю записки. Для будущих поколений.

Из тумана стали появляться картинки дедовской жизни.

- Стой, машина. - Потребовал дед. - Не важно все это. Ты таких тысячи видел. Ниче дефицитную плёнку переводить.

- А что важно? - Спросил голос.

- Вот это. Вот это запиши.

Окруженную берёзами поляну заливало летнее солнце. Жужжали пчелы. Пахло цветами и сеном. Тут и там из высокой, по пояс травы, торчали странные конструкции, увенчанный колокольчиками. Высоко в небесной лазури заливался жаворонок. Мягкий колокольный звон разлился над поляной, прерывая птичью песню.

- Смотри, смотри, - пробубнил дед, затягиваясь цигареткой.

От тихого перезвона, вырастала на полянке призрачная деревенька. Бревно за бревном, кирпич за кирпичиком выползали из-под земли добротные хатки. Двадцать шесть дворов с почерневшими за зиму заборами, старыми овинами, колодцами, с завалинками, голыми яблонями, с брешушим у крыльца тощим псом и копошащимися в проталине курицами, стояли окруженные березняком. От деревни в лесную чашу шла тонкая нитка следов.

Скрипнул снег под сапогом, и стая ворон, перекрикивая колокола, поднялась над голыми березами. На опушку, беря деревню в кольцо, вышли люди. Пес залаял, но его лай потонул в треске автомата. Люди, тем временем, рассыпались по деревне. Одни заходили в дома и вытаскивали селян на мартовский морозец, не давая даже одеться. Другие сгоняли их, перепуганных и замерзших, в старый колхозный сарай. Последней внутрь втолкнули избитую девочку, в грязном изодраном платьице. Засов упал за ее спиной, превращая колокольный звон в набат. Через несколько мгновений всполохи огня взметнулись над старыми бревнами, слизывая бензин. Сарай пылал. Дерево трещало, заглушая людские крики. Не выдержав, рухнула крыша, и охваченные пламенем люди хлынули наружу, чтобы погибнуть под автоматной очередью.

Внезапно морок исчез.

Яркое майское солнце светило над поляной. Тихий колокольный звон плыл над молодой травой. Изумрудные жуки танцевали над еще не расцвевшей сиренью. Лишь посреди поляны высилась фигура худого деда с телом ребенка на руках. Рядом лежали плиты с именами тех, кто навсегда остался призраками на этой земле.

- Все запиши. Чтобы не повторилось такое. Никогда.

Марьяша (v1 + happy end)

В сизой дымке стояла женщина. Капли дождя скатывались с бурой плащ-палатки и исчезали в тумане, клубящемся у голенищ заляпанных рыжей глиной кирзовых сапог. Из-за спины гостьи торчала винтовка.

- Вот же ж упрямая баба, костлявая. Всю войну за мной по пятам ходила, а тут достала, - женщина залилась смехом. Черные словно смоль кудри, торчащие из-под сдвинутой набок пилотки, мелко затряслись. Ромашка прятавшаяся за ухом выпала и скрылась в тумане.

- Я собираю истории, - начал было голос.

- Этнограф что ли? - Подмигнула женщина и улыбнулась. - Сама на археолога училась в Москве. Если б не война, третий курс бы заканчивала. Летом в Псков бы поехала копать аль в Новгород, а тут все блиндажи, да окопы рою. Окопались, как кроты. Скорей бы уж в наступление. Всю душу вымотал фриц своими маневрами.

- Расскажи свою историю.

- Историю? - Она снова широко улыбнулась. На загорелых щеках женщины появились ямочки. - Историю историки пишут, а у меня, как видишь, даже диплома нет.

Кадры из жизни женщины замелькали в клубах сизого дыма, словно на старой советской кинопленке.

- Значит все-таки забрала костлявая,- покачала кудрявой головой гостья. Грусть на мгновенье мелькнула глубине карих глаз. - Эх, пожить бы еще, хоть денек, хоть часик, хоть минутку.

Картинки все мелькали и мелькали. Туман глушил звуки, словно ватное одеяло.

- Знаешь что, - улыбнулась женщина. - Ты мне лучше Лешку покажи. Взгляну хоть напоследок.

Мелкий дождик накрапывал, размывая рыжую землю. Землю, в которую уже который год сеяли лишь снаряды. Землю, изуродованную шрамами окопов и блиндажей, чирьями воронок от разорвавшихся мин, ранами братских могил, ощетинившуюся противотанковыми ежами, опутанную сетью колючей проволоки. Мертвую землю. Дождь рыдал, усиливаясь под порывами ветра, словно пытался смыть все то, что натворили глупые злые люди, но он всего лишь превращал глину в рыжую грязь, ручейками стекающую в траншеи.

Закутанные в плащ-палатки, бойцы сидели у чахлого костерка, разведенного прямо в окопе под наспех сколоченным навесом. Сырые ветки разгорались плохо, и костер чадил, окутывая замерзших людей едким дымом. Они жались друг к другу, словно воробьи, пытаясь согреться. Дождь все шел и шел, барабаня по бревнам навеса.

- Че приуныли, бойцы? - Гаркнул, весёлый черноусый командир, подходя к солдатам. - Я тут вам подарочек принес от фрица, - мужчина улыбнулся, обнажая белые зубы и сунул в костер пачку немецких агиток и сухие доски, когда-то бывшие ящиком от боеприпасов. Огонь голодным зверьком, набросился на бумагу, жадно поедая корявые латинские буквы.

- Дождь, товарищ командир. Наступать когда будем?

- Будет приказ, будем наступать.

Он сел и протянул к костру большие ладони.

- Сыграете, товарищ командир? - Спросил белобрысый лопоухий парнишка.

- Есть на чем? - Хитро прищурил правый глаз командир.

Парнишка улыбнулся и вытащил из-под плаща сберегаемую от дождя гармошку. Командир бережно, словно драгоценность, взял инструмент. Он закрыл глаза, вздохнул, набирая воздух в легкие. Пальцы его заплясали на пожелтевших клавишах.

- Поезд из Тамбова, мчится по полям, - бодро начал командир.

- Парня молодого он везет к боям, - подхватили бойцы.

Пой, играй, гармошка,

Едет первый взвод.

Дальняя дорожка

Товарищей зовет….

Песня поплыла над окопом, согревая мокнущих под дождем людей. Словно костер, она грела озябшие сердца, зажигала улыбки на обожженных лицах. С ней становилось легко и просто на душе. Словно не было промозглого дождя, сырых пропахших гарью и порохом блиндажей. Не было ночной бомбежки и вчерашнего артобстрела. Не было бесконечной череды смертей, уносящих любимых… не было войны.

Марьяша (v2)

В сизой дымке стояла женщина. Капли дождя скатывались с бурой плащ-палатки и исчезали в тумане, клубящемся у голенищ заляпанных рыжей глиной кирзовых сапог. Из-за спины гостьи торчала винтовка.

- Вот же ж упрямая баба, костлявая. Всю войну за мной по пятам ходила, а тут достала, - женщина залилась смехом. Черные словно смоль кудри, торчащие из-под сдвинутой набок пилотки, мелко затряслись. Ромашка прятавшаяся за ухом выпала и скрылась в тумане.

- Я собираю истории, - начал было голос.

- Этнограф что ли? - Подмигнула женщина и улыбнулась. - Сама на археолога училась в Москве. Если б не война, третий курс бы заканчивала. Летом в Псков бы поехала копать аль в Новгород, а тут все блиндажи, да окопы рою. Окопались, как кроты. Скорей бы уж в наступление. Всю душу вымотал фриц своими маневрами.

- Расскажи свою историю.

- Историю? - Она снова широко улыбнулась. На загорелых щеках женщины появились ямочки. - Историю историки пишут, а у меня, как видишь, даже диплома нет.

Кадры из жизни женщины замелькали в клубах сизого дыма, словно на старой советской кинопленке.

- Значит все-таки забрала костлявая,- покачала кудрявой головой гостья. Грусть на мгновенье мелькнула глубине карих глаз. - Эх, пожить бы еще, хоть денек, хоть часик, хоть минутку.

Картинки все мелькали и мелькали. Туман глушил звуки, словно ватное одеяло.

- Знаешь что, - улыбнулась женщина. - Ты мне лучше Лешку покажи. Взгляну хоть напоследок.

Мелкий дождик накрапывал, размывая рыжую землю. Землю, в которую уже который год сеяли лишь снаряды. Землю, изуродованную шрамами окопов и блиндажей, чирьями воронок от разорвавшихся мин, ранами братских могил, ощетинившуюся противотанковыми ежами, опутанную сетью колючей проволоки. Мертвую землю. Дождь рыдал, усиливаясь под порывами ветра, словно пытался смыть все то, что натворили глупые злые люди, но он всего лишь превращал глину в рыжую грязь, ручейками стекающую в траншеи.

Закутанные в плащ-палатки, бойцы сидели у чахлого костерка, разведенного прямо в окопе под наспех сколоченным навесом. Сырые ветки разгорались плохо, и костер чадил, окутывая замерзших людей едким дымом. Они жались друг к другу, словно воробьи, пытаясь согреться. Дождь все шел и шел, барабаня по бревнам навеса.

- Че приуныли, бойцы? - Гаркнул, весёлый черноусый командир, подходя к солдатам. - Я тут вам подарочек принес от фрица, - мужчина улыбнулся, обнажая белые зубы и сунул в костер пачку немецких агиток и сухие доски, когда-то бывшие ящиком от боеприпасов. Огонь голодным зверьком, набросился на бумагу, жадно поедая корявые латинские буквы.

- Дождь, товарищ командир. Наступать когда будем?

- Будет приказ, будем наступать.

Он сел и протянул к костру большие ладони.

- Сыграете, товарищ командир? - Спросил белобрысый лопоухий парнишка.

- Есть на чем? - Хитро прищурил правый глаз командир.

Парнишка улыбнулся и вытащил из-под плаща сберегаемую от дождя гармошку. Командир бережно, словно драгоценность, взял инструмент. Он закрыл глаза, вздохнул, набирая воздух в легкие. Пальцы его заплясали на пожелтевших клавишах.

- Поезд из Тамбова, мчится по полям, - бодро начал командир.

- Парня молодого он везет к боям, - подхватили бойцы.

Пой, играй, гармошка,

Едет первый взвод.

Дальняя дорожка

Товарищей зовет….

Песня поплыла над окопом, согревая мокнущих под дождем людей. Словно костер, она грела озябшие сердца, зажигала улыбки на обожженных лицах. С ней становилось легко и просто на душе. Словно не было промозглого дождя, сырых пропахших гарью и порохом блиндажей. Не было ночной бомбежки и вчерашнего артобстрела. Не было бесконечной череды смертей, уносящих любимых… не было войны.

Внезапно все стихло. Мужская фигура темным призраком проступила из тумана, обнимая женщину.

- И тебя забрала, родной, - вздохнула женщина, грустно улыбаясь.

Мужчина уткнулся в ее затылок, пряча лицо в темных, пропахших гарью и порохом кудрях.

- А как же наступление? - Тихо спросила женщина.

- Без нас. Отвоевали мы, Марьяша.

Марго

Женщина стояла, окутанная серой дымкой, строгая, прямая, словно натянутая тетива. Абсолютно седая в свои сорок лет. Завязанный на спине, медицинский халат обволакивал, словно туника, темно-зеленую полевую форму, доспехом сидящую на ладной фигуре. Длинные волосы были забраны в строгий пучок под белоснежной шапочкой.

В свинцовых клубах дыма, гостья была похожа на мраморную статую, достойную Эрмитажа или Пушкинского музея: прямая спина, точеный профиль, серые глаза, бледная, почти фарфоровая кожа. Она стояла, словно греческая богиня... Афина, сжимающая скальпель и бинт в маленьких изящных ладонях.

Женщина говорила, говорила и говорила. Рассказывала про каждого, кто прошел через ее руки с начала войны. Рассказывала о тех, кого удалось вытащить из цепких когтей смерти, вырвать, выдрать из ее стальных зубов и о тех... кого не смогла. Рассказывала о мужчинах и женщинах, о детях и стариках, о военных и гражданских. Сколько их было за эти годы? Она помнила о каждом. Рассказывала об авианалетах, о бомбежке, об артобстрелах, о минных полях, о санитарном поезде, о девчонках медсестричках. Рассказывала об одном бесконечном дежурстве, прерываемом парой часов сна на ящиках в углу операционной. Рассказывала, словно пыталась выговориться, наговориться за много дней. Голос ее спокойный, лишенный эмоций тонул в сером тумане. Лишь в по-старушечьи выцветших глазах читалась усталость.

- Я могу идти? - Спросила она, наконец.

- Можете, Маргарита Александровна. Что-то передать вашим близким?

- Нет, спасибо, - вежливо отрезала женщина, поджав губы.

Женщина возвышалась над дымкой, клубящейся у подошв ее сапог, словно прекрасный мраморной обелиск, надгробный памятник над могилой большой и дружной семьи. Братья ее сгинули в пожаре первых дней войны. В один день получив три похоронки скончалась от инсульта мать. Отец, доктор медицинских наук, врач в третьем поколении погиб под завалами во время бомбежки, когда немцы стягивали кольцо, сжимая в тиски руины Ленинграда. Муж… В тот день у нее были операции. Одна за другой. Перепоручив последнего пациента коллеге, Марго кинулась на вокзал, чтобы хоть краем глаза увидеть возвращавшегося с финской войны любимого человека, чтобы за пять минут, пока стоит поезд, успеть обнять, поговорить и отправить далее, на новый фронт. Марго опоздала. Впервые в жизни. Строгая и пунктуальная Марго опоздала. С перрона она увидала лишь зеленый хвост медленно ползущего по путям поезда. Через месяц пришло извещение, о том, что муж погиб в харьковском котле. Сухой текст на квадратном проштампованном листочке гасил: “Политрук, военный комиссар батальона Иванов И. В. В бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был ранен и умер. Дата.” Когда следом пришли похоронки на сыновей, она не плакала. Марго просто разучилась плакать. Навсегда.