Пациентка или не вдруг случается чудо

Пролог "Р о ж д е с т в е н с к и й б а р а ш е к ". Глава I "Лида". Глава II "Предчувствие". Глава III "Встреча". I

Пациентка

или не вдруг случается чудо

повесть

Просите, и дано будет вам…

Пролог

Р о ж д е с т в е н с к и й б а р а ш е к

1986 год.

В то время, когда вся страна после бурных новогодних гуляний медленно приходила в себя и втягивалась в обычный трудовой ритм жизни, в одном провинциальном городке тогда ещё в «великом и могучем», в небольшом уютном домике вовсю пекли пироги, жарили мясо и нарезали традиционные для этого времени года салаты.

После шестинедельного постного воздержания запах свежей выпечки и других кулинарных изысков всем поднимал праздничное настроение. Стойкий смолистый аромат хвои и спелых мандаринов делал смелый акцент на конкретное время года и намекал на суть торжества. Действительно только намекал, потому что в этой семье всегда любили и с удовольствием отмечали именно Рождество. Именно к этому дню – седьмое января, а не к Новому году, во всех комнатах развешивались самодельные гирлянды, к потолку крепились нити с пушистыми ватными снежками, а на наряженной с тридцать первого числа ёлке зажигались яркие огни разноцветных лампочек-свечек.

Переполненная счастьем наступивших вокруг перемен, не обращая внимания на хлопоты взрослых, развесёлая и резвая, из комнаты в комнату носилась хорошенькая девочка примерно пяти с половиной лет. В светлом платьице, с румяными щёчками и премилыми завитками мягких льняных волос, она походила на очаровательного херувимчика с рождественской открытки дореволюционной России.

- Ну, когда же, бабуля, когда?! – возбуждённо спрашивала малышка, нетерпеливо прыгая вокруг пожилой женщины, хлопотавшей на кухне.

- Уймись, проказница, – женщина махнула на внучку кухонным полотенцем, после чего привычно заправила его верхний край за пояс юбки, превратив тем самым в импровизированный фартук, – ты же знаешь, что до Рождества их всё равно есть нельзя!

- Ну, как ты не понимаешь, бабушка! – всплеснула руками девочка, точно так же, как это делают взрослые и конкретно её мама, когда была чем-то раздосадована. – Это же не важно, когда их можно будет есть. Я могу их и вовсе не есть. Просто очень хочется посмотреть, какие они получились в этом году, прошлогодних-то я почти совсем и не помню. И я очень хочу поздороваться со своим первым осликом.

- Ягнёнком, – поправила бабушка.

- Да, точно – ягнёнком…

- И как же ты не помнишь, когда прошлогодний-то до сих пор в святом углу находится?

Девочка с укоризной посмотрела на старушку: вот умеешь ты, бабуля, вопросы задавать не к месту…

В их семье, уже в котором поколении, был заведён один незатейливый обычай: выпекать к Рождественскому столу особенное печенье в виде маленьких симпатичных ягнят. Ягнята эти легко таяли во рту, оставляя после себя сладостное послевкусие и тонкий аромат корицы, гвоздики, ванили. Но один «ягнёнок» неизменно изготавливался по особенному рецепту. Впрочем, и особенностей было немного: в него лишь муки да яичного белка добавляли немного больше, чем положено. И делалось это для того, чтобы «песочный» барашек приобрёл более крепкую конституцию, ведь ему предстояло прожить в Святом углу до следующего Рождества.

- Бабуля! – малышка подпрыгивала на месте от нетерпения. - А мы «овечек» с собой возьмем в церковь?

- Конечно, девочка моя, и «овечек», и пирожки. Мы же должны и с другими поделиться тем, что нам Господь подал.

- А младенец Христос будет рад нашим подаркам?

- Очень будет рад, конечно, ведь все дети любят сладкое. Но главный подарок ты для Него уже сделала.

- Правда? А какой? – искренне удивившись, спросила девочка.

- Ты сегодня хорошо вела себя, старалась, помогала мне на кухне...

- Какой же это подарок?

- Для Него – самый настоящий.

- Тогда я обещаю, что всегда, всегда буду вести себя оч-чень, оч-чень хорошо. Но и ты пообещай, что будешь всегда брать меня с собой к Боженьке в Дом.

- К Боженьке в дом нужно ходить даже если ты себя не очень хорошо ведёшь. В таких случаях особенно… Но, всегда брать тебя с собой я не могу, потому что папу за это на работе заругают, если узнают*.

* В советские времена строго следили, чтобы высокопоставленные чиновники и другие влиятельные люди держали своих детей подальше от церкви. В противном случае, можно было поплатиться карьерой.

- Но ведь мы никому не скажем, – заговорщицки прошептала маленькая оптимистка.

- Никому.

- А сегодня-то мне можно с тобой?

- Если ты обещаешь вести себя тихо, то сегодня можно. Сегодня служба ночная, праздничная, очень красивая...

- Я, наверное, с вами пойду, – в кухню вошла приятная молодая женщина – мать девочки, - и папа тоже. Но заходить не будем, - снаружи постоим, подождём, пока вы помолитесь. – Она подошла ближе к свекрови и, склонившись к самому её уху, прошептала. – Я побуду немного где-нибудь в уголочке, чтобы никто не видел. А потом заберу нашу стрекозу, чтобы вам раньше времени не уходить. Она все равно всю службу не выстоит.

Пожилая женщина в ответ только едва заметно кивнула и склонилась к духовке.

- Ура! Ура! – захлопала в ладоши девочка при виде того, как бабушка наконец-то, вытащила из печи первый противень с печеньем. – Вот и наше стадо подоспело, и мой ягнёночек тоже!

- Да, его ни с кем не спутаешь… - иронично заметил появившийся в комнате молодой мужчина.

- Тебе правда нравится? – девочка по-своему истолковала слова отца. - Я его сама делала, мне бабушка почти не помогала!

- Наверное, поэтому он получился таким… необычным…

Не успел мужчина закончить фразу, как жена кольнула его предостерегающим взглядом.

- А что такого? Если главный барашек больше похож на слонёнка? На маленького, румяного слонёнка. С очаровательным хоботком… - откровенно дразнился отец.

- Это не хобот! – возмутилась в защиту своего творения дочь.

- Конечно, нет. Это очаровательный любопытный нос, - он легко щёлкнул её по милому вздёрнутому носику…

I

Лида

2005 год.

…Автобус был старым, с давно немытым и неметёным салоном, с креслами с потёртой и местами порванной обивкой на сиденьях, с замызганными, выцветшими от солнца шторками на окнах, но мотор работал бесперебойно и колёса исправно катили по пригородному шоссе.

Несмотря на то, что в августе ночи становятся немного длиннее, в тот ранний час небо на востоке уже заметно посветлело, и у горизонта, над еще тёмными полями, растянулась мягкая, с размытыми краями бирюзовая лента. Только для Лидии – одной из пассажирок первого рейса, всё это не имело ровно никакого значения. Тошнота, головокружение, тяжесть и боль во всём теле - привычные её спутники во все дни и ночи - неотступно сопровождали женщину и в дороге. Теперь же неприятные симптомы лишь усилились.

Вообще-то ещё вчера, во время вечерней службы, она не собиралась ни в какое путешествие. Она считала, что в её состоянии самое большее, что можно ещё себе позволить – это прогулка перед сном вокруг квартала, да и то в сопровождении мужа или детей. А трястись в жёстком, пропахшем соляркой и выхлопными газами транспортном средстве – это не просто безрассудство – это вредительство... Себевредительство…

- Как же так, батюшка, мне сюда едва сил хватило добраться, а тут в другой город ехать… - в сердцах спросила Лидия, когда после исповеди услышала от отца Олега, настоятеля их храма, что он благословляет её причащаться в другом приходе.

- Ну - это же не приказ, вы можете поступать, как считаете нужным, и ни в коем случае не делать ничего такого, что может усугубить ваше состояние, – с некоторым смущением в голосе сказал священник, - это просто рекомендация. – После короткой паузы он прибавил уже более уверенным тоном. - Ведь во время престольных торжеств благодать особая, и это могло бы вам помочь… Ничего больше. Смотрите сами по своему состоянию…

В очень плохом настроении женщина возвращалась домой из храма. Её память, как верный оруженосец, уже держала наготове несколько историй о том, как смертельно больные люди получали исцеление от своих недугов у Святой Чаши. И то, что Лидия даже от самой себя таила в глубинах души, с неожиданной мощью прорвалось наружу: почему бы, собственно, подобному не произойти и с ней? Да ещё в Преображение! Да ещё в месте Престольного праздника! Чем она-то хуже тех счастливцев, что успели вовремя войти в свою «целительную купальню»*?! Неужто она грешнее всякого из них? Нет, она не хуже и уж точно не грешнее, и она достойна подобного чуда! (Тем более, после исповеди.) И сердце женщины тревожно и тоскливо трепетало в груди: а вдруг!?

* Евангельская притча о человеке, которого некому было оустить в купель для исцеленя

Она очень этого хотела; мысленно отбиваясь от сомнений, как от стаи сварливых собак, упрямо надеялась, - пока болезнь еще можно повернуть вспять, - хотя врачи говорят обратное, но что они понимают, эти врачи! – циники, прагматики, перестраховщики...

«А этому что здесь надо?» - было первое, что она подумала, увидев засидевшегося у них в кухне Трофима Кузьмича. Волна раздражения вероломно прокатила по душе, распирающим комом собралась у горла и холодным, тяжёлым осадком ухнуло в сердце: «И это после храма, после исповеди?!» Чтобы скрыть недовольство или же, напротив, - ярче его продемонстрировать, женщина покинула кухню, не сказав ни слова.

Несправедливость подобного отношения к деду собственного мужа породила в ней ещё большее раздражение, огорчение и досаду, но теперь уже на саму себя: отчего она такая дурная, отчего даже перед лицом смерти не может измениться к лучшему?!

Человеку восемьдесят четвёртый год; он вместо того, чтобы спокойно проводить время у себя в домике на заднем дворе, целыми днями возится с их детьми; тратит время, силы и здоровье, на то чтобы они всегда были накормлены и присмотрены. Да и для неё самой с тех пор, как она заболела, пока Алексей на работе, он первый помощник. И он же ей ещё мешает! Лидия испытывала бесконечную, чудовищную усталость от царившего в душе хаоса, беспокойства и недовольства. Какое уж тут причастие?!

Заметив появление мамы в прихожей, из своей комнаты выбежали дети, но она, опережая их приближение, воскликнула:

- Не сейчас, Таня! Не сейчас, Тоша. Мама устала… - пятилетний Антошка не сумел вовремя остановиться и с разбега налетел на Лидию, боль взорвала всё тело. - Да дайте же мне прийти в себя!

Мальчик растерянно захлопал ресницами: из дома мама уходила совсем другой, даже улыбнулась ему и вот – опять сердится… Танюша тоже не поняла резкости, и разочарованно поджала губы. Лида недовольно и болезненно поморщилась.

- Возвращайтесь к себе, я зайду к вам… позже…

Злясь на себя за то, что не смогла и часа побыть такой, как должно, она всё больше заводилась и уже вслух выговаривала своё недовольство мужу, проследовавшему за ней в гостиную. Причём оглашённое недовольство к её персоне не имело никакого отношения.

Вначале Алексей внешне никак не реагировал на активные жалобы жены на «жестокосердие» священника, который «заставляет» её больную и несчастную причащаться за тридевять земель; на судьбу, наславшую на неё эту страшную болезнь; когда же она стала обвинять его самого за якобы безразличное к ней отношение, он не сдержался. Довольно холодно Алексей заявил, что не собирается поддерживать Лидию в её желании повсюду выискивать виновных в своих несчастьях. Она тут же подхватила случайно оброненную «перчатку», - вспыхнула ссора.

Напрасно Алексей пытался урезонить разгорячившуюся супругу. После короткой, но яростной стычки, после обвинений с её стороны и оправданий с его, они разошлись по разным комнатам. Оба взвинченные, расстроенные, подавленные…

…Будильник электронных часов был заведён на половину шестого утра – ровно на столько, чтобы хватило времени помолиться и успеть в местный храм к началу чтения «часов»*. «А если мне надо ехать, – уже закрыв глаза, Лидия мысленно обратилась к своему Ангелу-хранителю, - то пусть я проснусь без трёх минут четыре!..»

* Часы - Особые подготовительные молитвы, которые читают для причастников перед началом Литургии.

II

Предчувствие

…Лидия уже довольно долго тряслась в странном, похожем на катафалк автобусе; тонированные стекла, задёрнутые на окнах шторки, а на месте водителя - некое существо, напоминающее представителя внеземной цивилизации. Не исключено, что это всё-таки был землянин, но несколько мелковатый и полностью скрытый под костюмом, отдалённо напоминающим космический скафандр. «Интересно, - подумала женщина с иронией, - это сейчас такая мода у шоферов или я просто попала не на свой рейс? - Внезапно сердце царапнула тревога. - Быть может, это какой-то специальный рейс и меня сейчас завезут в самую, что ни есть Тмутаракань?» Ей стало немного жутко от смутной догадки, что от её желания и воли ничего не зависело.

Чтобы найти ответы на эти царапающие душу вопросы, женщина стала опасливо оглядываться по сторонам, рассчитывая по лицам попутчиков распознать их нечаянную, тайную принадлежность к каким-нибудь секретным службам. Однко, вскоре она поняла, что её предположение на этот счёт явно было ошибочным, и что народ вокруг вполне обыкновенный. Тем не менее, в увиденной ею картине была одна настораживающая особенность. Каким-то образом со своего места она умудрялась наблюдать за всеми пассажирами и при этом ощущать некоторую собственную непричастность по отношению к ним, будто видела их на экране телевизора, а сама находилась в другом месте, - вне шума работающего мотора и угрюмого отсутствия человеческих голосов в замкнутом пространстве салона.

Она не знала, кто были эти люди, - разных возрастов, полов, но с одинаково трагическим и мрачно-отрешенным выражением на лицах. При всём видимом монолитном единстве: одном на всех настроении, направлении движения, причине пребывания в конкретном месте, в данных условиях, они выглядели поразительно разрозненными, бесконечно далёкими друг от друга. Создавалось неотвратимое убеждение, что каждый из них нёс на своих отдельных плечах постигшее их общее горе как своё личное, и от этого оно становилось ещё тяжелее, беспросветнее.

И мучительнее всего справляться с этой ношей приходилось маленькой девочке. Испуганная, окаменевшая, вероятно от каких-то неведомых для Лидии потрясений, она тихо сидела в конце салона, между двумя объёмными и оплывшими, как сальные свечи, тётками, и что-то непрерывно шептала пересохшими, покрытыми корками губами. Зажатую в кулак левую руку она отчаянно прижимала к груди.

Лидия всем существом чувствовала каждую эмоцию этой девочки, как свою собственную.

Когда автобус остановился, пассажирам было предложено покинуть его мрачное чрево. Как-то уныло и неохотно, один за другим, люди начали подниматься со своих мест. Заметив, что одинокая девочка тоже собирается покидать салон вслед за остальными, Лидия мысленно закричала, чтобы она не двигалась с места. Словно услышав её предостерегающий возглас, кто-то (вовсе не девочка, для которой он предназначался) неожиданно стал возмущаться, сопротивляться и, наконец, закричал: «Нет, я не пойду, не пойду! Везите меня обратно!»

За этим «кто-то» в панику, как по зловещей цепной реакции, ударились другие: женщины принялись голосить, дети рыдать. Мужчины, - затравленные, заторможенные, - беспомощно вертели головами и делали невнятные попытки успокоить близких.

И только одинокая девочка по-прежнему оставалась безгласной.

Маленькая, сжавшаяся фигурка… застывшее бледное лицо, широко открытые глаза и затуманенный, словно опрокинутый в себя взгляд… Каждая клеточка ребёнка источала холодный ужас и полную отстраненность…

- Что это у тебя в руке? – спросили у девочки на выходе из автобуса.

Скорее машинально, - едва ли до её сознания дошёл смысл прозвучавших слов, - девочка поспешно занесла руку за спину.

- Покажи, что у тебя там, - строго повторил страшный человек в таком же, как у шофёра, «космическом» костюме.

Лида хотела заступиться за малышку, но что-то её удержало от этого шага. Сердце женщины зашлось в груди от странной и страшной догадки – эта маленькая девочка на подножке автобуса – она сама, но пока об этом никто не догадывается, ей настоящей ничего не грозит, главное – не выдать себя, не выказать собственной заинтересованности и сохранить в тайне то, что малышка прятала в ладошке. Лида не знала, что именно скрывалось там, но точно была убеждена, что от этого зависит её дальнейшая судьба. Мысленно она пыталась внушить девочке, чтобы та не поддавалась на уговоры и вопреки всему хранила свой секрет.

Она понимала, что поступает малодушно, что будучи взрослой не имеет права безучастно наблюдать, как маленький ребёнок противостоит неотвратимо-могущественной силе, но ничего не могла с собой поделать. Может, виной тому был вид незнакомой каменно-пустынной местности за окнами автобуса? А может, сковывающее предчувствие того, что грозило ей самой за пределами этого временного убежища, ведь в душе всё ещё теплилась надежда, у неё другой пункт назначения?

Почему именно она так страшится покидать этот неуютный автобус, Лида не сознавала. Она машинально потянулась к висевшему на груди нательному крестику и, бросив на него короткий взгляд, зажала в своей ладони. Сердце женщины отчаянно билось о грудную клетку, но она думала лишь о том, что пока это маленькое распятие, пока изображённый на нём Господь с ней, ей ничего не грозит.

Промелькнувшая в голове мысль, что крестик совсем не похож на тот, что она всегда носила, что рядом с ним находился еще какой-то медальон-образок, не задержалась в сознании. Это было тем более странно, что прежде она никогда, ничего не помещала на одну с крестиком цепочку. Даже образков с ликами Спасителя или Богородицы.

Оставаясь безучастной созерцательницей того, как на подножке автобуса, продолжался пристрастный допрос несчастного ребёнка, она отчаянно молилась про себя.

Лида увидела, как неизвестный захватил своей огромной лапой в тускло-серебристой перчатке хрупкую детскую ручку, вывел её вперёд и весьма ощутимо надавил на запястье. Женщина почему-то была уверена, что в ладони девочка держит свой нательный крестик. «Не-е-ет!» - Мысленно прокричала она и увидела, как бедняжка издав болезненный звук, разжала пальцы… На её ладони лежала бесформенная кучка из жалких крошек и комочков...

Женщина облегченно выдохнула: «Слава Богу – не крестик!» Она быстро сняла с шеи своё маленькое распятие с таинственным образком и сунула их вместе с верёвочкой за щёку, чтобы, в случае проверки никто не мог отнять у неё её сокровище…

Проснулась Лидия от странного, непонятного то ли писка, то ли тонкого, необычайного звона в ушах. Этот звон до времени заглушил движение в душе, оставленное сном. Вначале она не поняла, в чем дело, и стала прислушиваться, пытаясь сообразить, что является источником этого будоражащего звука. То, что не часы – однозначно; у их будильника голос совсем другой. За окном тоже стояла безветренная, дремлющая тишина. Женщина подумала, что звук ей приснился, но когда внезапно посмотрела на циферблат электронных часов, обмерла: он показывал три часа пятьдесят семь минут. Сердце её пропустило удар, встрепенулось, а электронный счётчик времени отразил начало следующей минуты – пятьдесят восьмой.

Лидия оглянулась на икону кроткого Ангела, висящую у изголовья кровати (сердце взволнованно затрепетало в груди), и медленно перекрестилась: неужели, неужели её чаяниям суждено сбыться! Но, как всполохи пламени, перед глазами промелькнули несколько горячих эпизодов вчерашнего вечера; промелькнули и исчезли, оставив после себя разбитые в прах надежды на исцеление...

- Если всё же решитесь поехать, - говорил напоследок священник, - то уж потрудитесь после Литургии передать поклон отцу Борису. Он как раз служит настоятелем в том приходе… Отец Борис - замечательный человек, с ним, кстати, служит сейчас его сын – тоже священник.

Лидия была уверена, что никогда не увидит ни самого настоятеля Преображенского храма, каким бы замечательным тот ни был, ни его сына, каким бы трижды замечательным тот не оказался…

…Прогоняя это короткое воспоминание, еще до того, как на часах отразилась пятьдесят девятая минута, она поднялась с постели и встала на молитву, чтобы после приступить к сборам в дорогу…

После ухода Лидии на столе в гостиной осталась короткая записка для мужа, в которой сообщалось, что с ней всё в порядке, и что в дорогу она отправляется не одна, а ещё с несколькими женщинами из храма. «…Так что в случае необходимости обо мне будет кому позаботиться». И ни слова о вчерашнем скандале – ни объяснений, ни извинений, ни сожалений только короткая подпись… «Лида».

III

Встреча.

…На вокзал Лидия пришла задолго до отправки автобуса, купила билет, заняла своё место у окна и теперь уже по-настоящему ехала в соседний городок в Преображенский храм на престольную службу… Однако вначале, едва оказавшись в салоне, она поймала себя на мысли, что потеряла связь с реальностью; на какой-то миг, словно нырнув под воду, женщина окунулась в странно-волнительные, обволакивающие воспоминания. Прозрачная пелена сна явилась внезапно, промелькнула, как падающая звезда и исчезла, оставив после себя в душе лишь невидимую ауру - тонкий тающий след, как неуловимое виденье и… - ничего конкретного…

За окном один рассветный пейзаж сменял другой, но незадачливой паломнице было не до красот скошенных полей. «Зачем я повелась на эту авантюру? – с чувством неприязненного раздражения по отношению к самой себе думала женщина. - В возможность моего исцеления я не верю, - вот так вот с одной лжицы – нет! только не для меня. А просто причаститься можно было и на месте».

Густое, едкое разочарование, комом возникшее где-то в области шеи, распространилось по всей груди, чугунной звенящей тяжестью заполнило лёгкие, сердце: в том-то и дело, что верила, надеялась, потому и горько так теперь. Дышать стало трудно. А потом, как кара и как освобождение, пришёл стыд: получается, что она ждала не причастия как такового, не соединения с Богом на некоем мистическом уровне, а конкретного чуда! И чудо это сводилось исключительно к земной жизни: тёплой, уютной. Она просто не хочет уходить и стремится к Чаше, как в процедурный кабинет - за «прививкой» от смерти. Слёзы обиды, обречённости и сожаления потекли по щекам…

…После Литургии из храма Лидия выходила одной из последних – ей не хотелось толкаться в общей давке нетерпеливых участников только что окончившейся службы… Она пыталась сохранить мягкое тепло и едва ощутимое состояние ровного покоя, проникших в её душу после причащения.

Лидия думала том, как же всё-таки милостив Господь к таким грешникам, как она! Во время службы она пришла к стойкому убеждению, что не имеет права принимать Святые Дары когда у неё на сердце такая смута! Вначале это её огорчило: ведь если бы она была у себя в храме, если бы не последовала совету отца Олега, ей бы ничего не стоило попросить служителей вызвать священника для повторной исповеди. А здесь в чужом приходе она не знала, к кому следует обратиться с подобной просьбой, не знала, существует ли у них вообще подобная практика?

Однако, после того, как она примирилась с этой мыслью, вместо едкого сожаления, пришло спокойное убеждение, что всё идёт, как надо - по промыслу Божию. И раз она стоит здесь, а не у себя – в знакомой обстановке, значит для неё это и есть самое лучшее, самое полезное. Может просто Господь готовит её к переходу, показывая, что Он есть везде, что надо не к месту привязываться, а следовать за Ним? Её земной путь подошёл к завершению, она должна принять и это…

Впервые с момента болезни, Лида без боли в сердце и отрицания подумала о предстоящем уходе. Внезапно она испытала странное чувство в теле, похожее на невесомость; в этом состоянии она вместе со всеми пропела «Отче наш», после чего юный пономарь вынес в левый предел храма аналой и негромко пригласил тех, кто хочет исповедаться, подходить ближе.

- Священник сейчас выйдет, - коротко заявил он и ушёл обратно в алтарь.

Это ли ни чудо?!

Сквозь светлый покой пробился робкий росток надежды: удостоена? благодати, исцеления... Нет, она прочь гнала эти мысли до самого причастия… Теперь же ей хотелось лишь одного - задержать, продлить вновь возникшее в душе бесценное ощущение бесстрастия. Физическое недомогание – «ломающая» всё тело боль, слабость - отступили, притупились, словно растворились в этой тихой радости чудесного умиротворения.

Оказавшись в храмовом дворе, Лидия оглянулась по сторонам: куда бы стать, чтобы и в тени оказаться, и другим не мешать, и не пропустить батюшку, - нужно было выполнить наказ отца Олега, передать местному настоятелю (у которого Господь сподобил её сегодня исповедоваться) поклон… Только теперь она начинала понимать, как же промыслительно священник благословил её на это паломничество! Дома она бы никогда не пришла к подобному переосмыслению, осознанию. Однако Лидия не догадывалась, что пока еще не до конца осознала всю промыслительность этого на первый взгляд странного благословения.

А вокруг кипела жизнь, движение, работа. Под просторным навесом широкого церковного двора были установлены накрытые клеёнкой столы; расторопные храмовые работники и помощники из числа постоянных прихожан разносили первое блюдо, компот и хлеб. В воздухе густо, заманчиво пахло приготовленным борщом, витал еще не выветрившийся аромат ладана, и всё это тонко перемешивалось с благоуханием самого праздника, хорошего настроения и духом расплавленного знойного лета.

Всегда чувствительная к высокой температуре, в этот час Лидия не страдала от настоящей жары и почти не испытывала усталости и есть ей совсем не хотелось. «Всё-таки в моем состоянии имеются и свои преимущества, - думала женщина с грустной иронией, - я могу позволить себе наслаждаться праздником, не размениваясь на плотские слабости: вкусно и сытно поесть».

- Простите… - раздался позади неё голос; кто-то осторожно прикоснулся к плечу, Лидия обернулась, –простите, ради Бога, я… - несколько смущённо произнесла какая-то пожилая женщина, и, сделав паузу, внимательно вгляделась в её лицо. – Вы – Лида?

- Да… А что случилось? Что вы хотите?

Незнакомка обрадовано засмеялась.

- Ой, Лидочка! Как я рада, что это вы… Ты меня не помнишь? Я, честно говоря, тоже тебя не сразу признала, думала, ошиблась, а потом всё же решилась подойти…

- Нет… А мы с вами знакомы… разве? - растерянная Лида сквозь всполох досады стала внимательнее всматриваться в лицо женщины. Та, широко, выжидательно, как-то по-особенному улыбчиво открыв глаза и приподняв брови, смотрела на Лидию. - Нет, вы знаете, вроде бы что-то… нет, не помню.

- Ну как же? Вы меня тогда с того света вытащили!

- Так уж и с того света… - усмехнулась Лидия. Она поняла, что это одна из её пациенток. Много у неё было разных случаев, но она всё же осторожничала. – Может, вы ошиблись?

Женщина покачала головой:

- Такое знакомство просто грех забыть. Хотя я понимаю: сколько нас таких через твои руки за все эти годы прошло, всех разве упомнишь? А мы, пациенты, доброе отношение к себе всегда помним… - женщина любовно приложила руку к сердцу¸- храним.

- Спасибо, конечно, но вообще-то работа наша такая – людей выхаживать, спасать.

- Нет, не скажи, работа работе рознь. А ты до сих пор в отделении служишь?

Лида замялась, не хотелось ей слишком откровенничать с малознакомым человеком, то есть практически незнакомым, - она никак не могла вспомнить историю этой женщины. Особенно её интересовало, чем это она могла так угодить этой нечаянной собеседнице, что она, и спустя годы, встречает её, как родную?

- Нет, не работаю… Пришлось уйти.

- Здоровье? Вон какая бледненькая, желтая вся… Наверное печень? Я понимаю: работаете на износ… Если всё честно выполнять, то…

- Да нет… ерунда, - ответила Лида напряженно, – просто нервы. Теперь всё прошло. Это я… не выспалась: вставать рано пришлось, и дорога… Утомительно… - разговаривая, она не забывала тревожно посматривать на церковный двор - боялась пропустить появления старого священника. Эта неожиданная встреча вызывала в ней лишь чувство досады. Но, тем не менее, она сделала вид, что заинтересовалась.

- Так в каком году, вы говорите, у нас лежали?

Женщина призадумалась.

- В каком году?.. А в девяносто третьем и лежала. Ниночке нашей тогда как раз тринадцать лет и было… Теперь уже двадцать шесть! Вот её вы точно не узнаете – такая красавица стала! У неё уже и детишек двое. А как она-то обрадуется, узнав, что ты здесь! – Обращаясь к Лидии, женщина постоянно путалась: перескакивала с «вы» на «ты» и обратно.

- А с Ниночкой я тоже знакома? – уже по-настоящему удивилась Лидия, хотя чувствовала, что в душе её поднимается некое странное, неясное, но живое и очень важное воспоминание. Но пока только, как ощущение.

- Как же? И с Ниночкой, и с Леночкой… А остальные о тебе знают только с наших слов, но очень будут рады познакомиться… Только Леночка сейчас не с нами живёт. Она в монастырь ушла, уже пятый год, как постриг приняла… Ой! Это ничего, что я всё время на «ты» к тебе обращаюсь? Это я так, по старой памяти.

- Да нет, всё нормально…

Лида растерянно смотрела на говорящую и не понимала, что с ней происходит. Её словно окутало облако невнятных, рыхлых, но однозначно позитивных воспоминаний. Голова её была в тумане. Одно только сердце чувствовало – эта встреча и её ночное видение как-то связаны между собой и очень важны для неё, для её настоящего.

- Да что там говорить… - у пожилой женщины на глаза навернулись слёзы. А у Лиды внутри, утренняя заря просияла - она всё вспомнила. Она вспомнила и кто такие Ниночка с Леночкой, и при каких обстоятельствах она с ними познакомилась…

IV

Тамара Фёдоровна

1993 год.

…Когда к Лидии на пост привезли тяжёлую послеоперационную пациентку, она не придала этому событию особого значения: мало ли таких было!

- Принимайте пополнение! – жизнерадостно заявил молодой доктор Барсуков – высокий, полный, с лучезарной улыбкой на холёном, румянощёком лице; он сопровождал каталку с подопечной, которую в палату вкатили анестезистка и дневная санитарка.

- С чем? - спросила Лида, имея в виду диагноз доставленной на пост женщины: большой, рыхлой – бока её нависали над краями каталки с обеих сторон, – но, судя по лицу и рукам, следящей за своей внешностью. Она лежала с закрытыми глазами без признаков сознания.

- А-а! Панкреонекроз… Ну что, девочки, ухнем? – с нетерпеливым энтузиазмом доктор предложил переложить груз на кровать; ему хотелось как можно скорее отправиться в ординаторскую. В его портфеле лежал начатый вчера детектив с лихо закрученным авантюрным сюжетом, а продолжить чтение, всё никак не получалось: как нарочно сегодня экстренные операционные словно с цепи сорвались, всё вызывают и вызывают.

Но Лида не шевельнулась: при слове «панкреонекроз» сердце её туго сжалась.

– Что - совсем? – по-детски спросила она, словно уговаривая доктора дать больной хотя бы пол процента надежды.

- Что «совсем»? – не сразу понял анестезиолог. – А! - некроз? Да совсем. И головка, и тело – пф-ф, того - расплавились. – Он сделал неопределённый, легкомысленный жест рукой. – Только хвостик и остался, но это уже не имеет особого значения. Так что ты уж тут сильно не… Хотя, конечно, моральная поддержка и всякое такое… В таких случаях, по идее, только обезболивающее да витамины… а остальное – только перевод хороших лекарств. А в нашем положении… - он символически потёр пальцы на правой руке, - это, простите, чистое расточительство, - страховые отношения… чтоб им пусто было…

Чтобы переложить столь объёмную, к тому же, находящуюся без сознания пациентку на кровать, пришлось позвать ещё одну сестру с чистого поста…

- Вовсе еще не старая… - с сожалением вздохнула Лида, когда молодой специалист исчез в дверном проёме.

- Кушать, видно, хорошо любила, – поддакнула санитарка.

- Мы все любим хорошо кушать, - возразила анестезистка, - самое забавное, - продолжила она уже обращаясь к Лиде, - что и сердце у неё, и печёнка действительно, как у молодой… Так что еще протянет какое-то время, но вряд ли долго…

Кода Лида только устроилась в реанимацию, то работая с больными, она пыталась настроиться на каждого конкретного пациента, старалась войти в его положение, проникнуться истинным состраданием. Никакого формального участия! Ведь она христианка!

К тому времени, девушка уже больше года регулярно ходила в храм, причащалась, успела ознакомиться с парой-тройкой православных книжек (в конце восьмидесятых, вначале девяностых духовную литературу достать было не так-то просто). Она даже постоянно носила с собой в сумочке маленькое Евангелие подарок подружки–протестантки из баптисткой миссии. Делала это для того, чтобы в любой момент его можно было почитать, например, находясь в очереди в магазине или в медучилище - в часовой перерыв между парами, а теперь и на работе, - когда выдавалась свободная минутка. Хотя, сказать по правде, происходило это гораздо реже, как тому предоставлялась возможность. Лида больше любила поразмышлять о подвижничестве и самоотверженности первых христиан, помечтать о том, как бы она сама могла отличиться...

Однако же быть растерзанной дикими зверями или замученной каким либо другим бесчеловечным образом ей всё же не очень-то хотелось. В тайне молоденькая христианка даже радовалась, что родилась в такие «замечательные» времена, когда не нужно доказывать свою преданность Христу столь радикальным способом. Зато с профессией ей, можно сказать, просто повезло: благородная, полезная, вполне жертвенная! И то, что она не пошла учиться в кулинарный техникум на повара-технолога, как советовала её мама Раиса Степановна, а поступила в медучилище, иначе как удачей назвать нельзя. Разве труд в таком сложном отделении, как АРО* не подвижничество в своём роде? Работать девушка старалась на совесть. Более того: она была твёрдо убеждена, что только пропуская боль пациента через себя, можно осуществить полноценный уход, лечение и, как следствие, добиться его выздоровления. Иногда это у неё получалось, иногда не очень, но она не сдавалась.

*АРО – отделение анестезиологии и реанимации.

Однако вскоре ей со всех сторон стали твердить, что так её надолго не хватит, что подобный процесс труда слишком энергозатратный. В конце концов, медсестра-подвижница решила прислушаться к своим более опытным сотрудникам. Действительно, что хорошего в том, если она сразу «сгорит на производстве», и другим страдальцам-больным не посчастливится оказаться под её опекой? Лида стала учиться держать дистанцию, не принимать всё слишком близко к сердцу. Постепенно (за три года работы в отделении) в какой-то степени она почти научилась абстрагироваться от чужих страданий и переживаний.

Поэтому поначалу девушка сама старалась отстраниться от несчастной пациентки с панкреонекрозом. Она, как полагается, выполняла назначения дежурного по палатам реаниматолога. Когда больная пришла в сознание, Лида мило ей улыбалась, обращалась с доброжелательной вежливостью, но при этом пыталась лишний раз не тревожить, даже не смотреть в её направлении.

Ей совсем не хотелось уподобляться кирпичному равнодушию анестезиолога. Каждый раз, вспоминая его слова, поведение, его молодцеватое безразличие и бесчувствие к чужой трагедии, она содрогалась от внутреннего протеста. Но поделать с собой Лида ничего не могла и, выполнив очередную необходимую манипуляцию, поспешно удалялась в первую палату поста к рабочему столику. Если же получалось, что их взгляды с новенькой пациенткой встречались, она с трусливостью провинившейся первоклашки отворачивалась в сторону. Но боялась девушка вовсе не того, что больная по выражению её лица догадается о своём истинном диагнозе, а того, что сама могла увидеть в глазах женщины: вдруг она всё прекрасно знает о своём состоянии и о предрешённости скорого ухода из этого мира?

К концу дня Лида испытывала в обществе новенькой гнетущее неудобство, чувство неловкости и даже смятения. Теперь она сама стала стремиться к налаживанию естественного контакта, к общению, но больная была для неё наглухо закрыта; даже окончательно выйдя из наркоза, она оставалась тихой, молчаливой. Женщина отгородилась от внешнего мира, словно спряталась за глухим каменным забором, и достучаться до неё было невозможно.

Большую часть времени она лежала с закрытыми глазами или устремляя сухой, обездвиженный взгляд куда-нибудь в одну точку. На вопросы отвечала односложно, коротко: «да», «нет», «нормально», «ничего не нужно». Но самое неприятное во всём этом было то, что каждый раз, подходя к ней с оптимистической улыбкой на «резиновых» губах, Лида ощущала себя точно голой. Как будто она - коварная медичка-интриганка, задумавшая против беззащитной подопечной нечистую игру, а та давно разгадала её постыдный замысел и теперь держала в душе насмешливое презрение. Как подступиться к больной, о чем с ней говорить, молодая медсестра не знала, и сама страдала от этого, как от зубной боли.

Большинство людей, находясь в беспомощном положении, только и ждут, что им уделят чуточку тепла и заботы и легко открываются навстречу источнику добра. Именно за это Лида любила свою работу. Она всегда знала, кому следует ласковое слово сказать, с кем пошутить, а с кем, и серьёзно поговорить. И в общении с двумя другими сегодняшними опекаемыми у Лиды никаких проблем не было.

Но в случае с такими особами, как несчастная жертва панкреонекроза, ей на ум постоянно приходили слова старшей медсестры Антонины Степановны, которая когда-то отговаривала юную выпускницу медучилища от работы в реанимации: «Да пойми ты, глупая «у вас работать», у нас ведь не только укольчики да капельницы ставить надо, но и зонды и клизмы! А мужиков стокилограммовых ворочать… Но и не то страшно, что придётся физически надрываться, ухаживая за лежачими… Ты знаешь, что тяжким грузом ложится на душу - собственное бессилие, когда ты по существу ничего не можешь изменить… Чтоб ты ни делал, а он уходит! И таких у тебя будет…»

И уже в который раз она ощущала свою беспомощность перед этой приговорённой к смерти женщиной. Что поделать, ведь уверенно лгать больным, глядя им прямо в глаза, несмотря на проработанные в отделении года, она так и не научилась.

Исходя из сведений, зафиксированных в листе назначений, а так же добытых лично у дежурного реаниматолога, принесшего на пост этот самый лист, Лида знала, что зовут женщину Насонова Тамара Фёдоровна, что лет ей шестьдесят и что заболела она ещё три дня назад.

- Но, как это обычно случается, вместо того, чтобы по горячим следам вызвать «Скорую», обратиться к специалистам, она занялась самолечением, – в полголоса пояснял пожилой палатный доктор причину запущенного состояния несчастной. - Сначала пыталась перетерпеть боли, поправлялась народными средствами, в том числе и при помощи грелки.

Лида покачала головой.

- А в новогоднюю ночь, наглоталась обезболивающих, потом еще добавила копчёненького, и грибочков маринованных, и шампанского глотнула. Одним словом, сделала всё, чтобы вернее себя загубить.

«А теперь делает всё, чтобы настроить против себя обслуживающий персонал», - думалось Лиде в ту ночь.

К исходу смены девушка была измучена, обессилена, словно проработала не одни, а трое суток подряд и, уходя домой, она мечтала только о том, чтобы за три дня её выходных Тамару Фёдоровну из отделения благополучно перевели в хирургию. Это был бы настоящий подарок, тем более приятный, потому что следующее её дежурство выпадало на Рождественский Сочельник.

Но внезапно она устыдилась собственного эгоизма и малодушия. Почему ей одной должно быть хорошо и комфортно, а всем остальным – как придётся? Именно эти мысли не позволили Лидии спокойно уйти домой сразу после передачи поста заступившей на дежурство медсестре. Практически против собственной воли, она вновь подошла к своей непростой подопечной.

Женщина не сразу сфокусировала на Лидии свой взгляд, затуманенный, словно опалённое огнём и временем стекло.

- Вы знаете… - неуверенно начала девушка, - вы знаете, вы вот напрасно так сразу сдаётесь и падаете духом. Вам только и нужно, что собраться с духом и настроиться на лучшее… – Лида невольно поморщилась, чувствуя, как внутренняя дрожь добралась до голосовых связок и как голос начинает давать слабину. – Вы ведь ещё довольно молоды и, уверяю вас, у вас всё будет хорошо. Вот увидите! Доктор так и сказал, что у вас все органы, как у тридцатилетней.

Тамара Фёдоровна вначале ничего не сказала. Девушка успела пожалеть, что вообще затеяла этот разговор. Надо было сразу отправляться домой, как на её месте и сделала бы всякая другая умная медсестра. Уж очень неуютно было под пристальным взглядом этих усталых глаз; усталых, потемневших и пустых, словно окна в заброшенном доме, смотрящих безрадостно и всезнающе равнодушно. Лида уже ожидала услышать что-то вроде: не умеешь врать, деточка, и начинать не надо, но вместо этого сквозь истончившуюся полоску губ прозвучало нечто совсем другое. Больная, которая, казалось, и в грош не ставила старания молоденькой медсестры, вдруг прошептала осипшим голосом.

- Спасибо тебе… За всё спасибо…

Лида не нашлась, что сказать в ответ на эти внезапные слова. Так молча и ушла, лишь кивнула женщине на прощанье. В глазах её стояли слёзы нечаянной радости, а душа прояснилась, как небо в погожий весенний день, и сердце ещё долго колотилось в груди, словно после быстрого бега.

V

Сочельник

Домой Лида вернулась окрылённая, в прекрасном настроении, почти не чувствуя усталости.

Никто не может с точностью сказать, почему так получается, что порой между чужими людьми возникает ничем не обоснованная, не подкреплённая, но непреодолимая связь, даже родственное единство. Причём это чувство может быть односторонним, может не зависеть от продолжительности общения и перспектив на будущее. Но оно существует и надолго остаётся в памяти человеческой, как в мозговой, мыслительной, так и в сердечно-чувственной.

Нечто подобное произошло и с Лидой по отношению к её непростой подопечной. Каким-то образом судьба этой посторонней, далеко не самой располагающей к себе женщины, её трагедия особенно коснулась, задела незримые струны души молодой медсестры.

Когда на следующей смене вместе с другой сотрудницей, сдающей дежурство, Лида прошла во вторую палату, Насонова всё еще лежала на прежней койке у окна. Больная не шевельнулась, ни единым действием не обозначила, что воспринимает происходящее вокруг неё, даже плотно сомкнутые веки ни разу не дрогнули. Девушка тихонько поздоровалась с новенькой гинекологической пациенткой – одной из тех, что в отделении, как правило, не задерживаются и попадают в реанимацию либо из перестраховки некоторых докторов, либо для выполнения плана по страховой (же) медицине. Но когда сотрудницы собралась выходить из палаты, Тамара Фёдоровна неожиданно открыла глаза и посмотрела прямо на Лиду. У той в один момент обрушилось сердце.

Лида не раз видела подобные лица: ввалившиеся глаза, заострившиеся носы, натянувшиеся над зубами губы; скулы, обозначившиеся над осунувшимися пергаментными щеками и, словно в нарочитом упрямстве выставленные вперёд подбородки. Как невинность физическая, девственная чистота души окутывает особенной невидимой аурой юное создание, придавая ему ничем не заменимое очарование, так и смерть накладывает свою фирменную печать, свой особый трагический отпечаток на лицо и тело человеческое, перед тем как прийти за его душой в последний, окончательный раз…

…Маска смерти, вне зависимости от природных черт лица, была одна на всех, а вот смотрели люди, находясь на последней ступени этой реальности по-разному. У одних взгляд был воспалённый беспомощно горящий мольбой о спасении, в отчаянном желании уцепиться за эту жизнь; у других – тускло-остекленевший, утративший всякую надежду, - они взирали на мир с отрешённой обречённостью существ, смирившихся со своей участью. Иные же, пронзали окружающее пространство и всех, находящихся по близости, безмолвным, от того ещё более страшным в своей неоправданности, осуждающим взором, - эти не могли простить живым и здоровым собственных страданий и досрочного ухода.

Насонова была близка именно к третьей группе несчастных. Она взглянула на Лиду с отчаяньем, вызовом и укором, смешанным с насмешкой. Слова приветствия застряли у девушки в горле. Прежде чем она успела издать хотя бы один звук, женщина снова сомкнула веки и отвернулась к стене.

«Пойдём», - глазами позвала сдающая смену медсестра и рукой подтолкнула Лиду к выходу.

- Ты не обращай внимания, – сказала она тихо, когда они оказались в первой палате, - всё время так: молчит и спит. Понимает, что уже недолго осталось…

Сердце Лиды снова болезненно сжалось. «Как же это страшно! - думала она. - Еще вчера быть здоровой и крепкой, а уже сегодня готовиться перейти в мир иной. И возрастут нут не имеет значения». Но искреннее сочувствие женщине всё-таки уступало сожалению о том, что она, по всем признакам, не верила, ни в Бога, ни в возможное продолжение жизни за рамками зримого мира. И это чужое трагическое неверие нивелировало радость давно ожидаемого Сочельника.

Даже счастливый факт того, что доктор Бабулин дежурил сегодня в сутки по реанимации, почти не повлиял на внезапно ухудшившееся настроение девушки. За целый день она так и не смогла заставить себя подойти и заговорить с тяжёлой больной на эти важные для души темы.

Поведение Тамары Федоровны, само её присутствие на посту постепенно опять стало тяготить Лиду. К пятнадцати часам она уже настолько разнервничалась, что испытывала настоящее недомогание. В конце концов, девушка не выдержала и взмолилась о помощи.

«Господи, - говорила она, - я не знаю, что мне следует делать. Я не знаю, как к ней подступиться, как помочь обречённому человеку, который не только не верит, но и слышать не желает о благодати? Впереди Рождество и мне так хочется подарить своим больным в эту ночь хотя бы немного праздника. Но как это сделать, когда я сама не своя от тяжести, сковавшей душу? Если Ты послал мне эту женщину как испытание, то помоги мне его пройти достойно».

Вскоре после этого обращения Лидии стало не до проблемной больной Насоновой. Один за другим к ней на пост последовало два сложных пациента.

На сей раз это были мужчины, оба после аварии, - сработал знаменитый закон парного случая, - оба без сознания и оба поставлены на ИВЛ. Пришлось срочно переводить в гинекологию утреннюю пациентку.

До глубокой ночи металась Лида, оформляя и обустраивая поступивших. Первый из них оказался с переломом основания черепа и предположительно ушибом мозга, а второй и вовсе помятый настолько, что к нему не то, что подходить, на него смотреть было страшно. Но необходимость бороться за жизнь человеческую, заставила делать и то, и другое, и выполнять многочисленные манипуляции, процедуры, а ещё нужно было не забывать окормлять «ветеранов» поста. Если бы не помощь коллег: анестезистки и постовой с чистого, а главное - Алексея Владимировича Бабулина, который почти неотлучно находился рядом, она не представляла, как бы со всем справилась.

Освобождая место для одного из травматиков, молодой доктор сам перекатил кровать с Тамарой Фёдоровной в первую палату поста, где уже лежала женщина с астматическим статусом, - спасению которой была посвящена ночь сменившихся утром дежурантов. Приступ ещё не был полностью купирован, именно поэтому, чтобы не тревожить больную лишними передвижениями, чтобы не устанавливать между разнополыми пациентами оградительную ширму, было решено разместить травматологических или, как говорили на местном сленге, «битых» во второй палате.

- Так и вам, Лида, будет удобнее работать, - заботливо пояснил доктор Бабулин, вместе с девушкой устанавливая и налаживая аппараты искусственной вентиляции лёгких, - и вашим дамам комфортнее*.

* примечания: работа ИВЛ сопровождается некоторым шумом.

Только около полуночи, когда основной объем работы был проделан, Алексей Владимирович покинул пост, а для Лиды, наконец, наступила долгожданная передышка, по крайней мере, моральная. Конечно, ей очень хотелось, чтобы молодой врач трудился бок обок с ней до самого утра, но она была достаточно умной и дальнозоркой девушкой, чтобы злоупотреблять его расположением. И, дабы не ставить ни его, ни себя в неловкое положение, она предпочла наступить на горло своим желаниям. Как только Лида заметила, что он ищет занятие, хоть как-то оправдывающее его дальнейшее пребывание в палате, и уже в который раз подходит к «аппаратчикам» - «проследить за динамикой», она самоотверженно предложила любезному коллеге пойти немного передохнуть.

- Знаете, вы мне сегодня очень помогли, Алексей Владимирович. Спасибо вам. А теперь я уж сама справлюсь. Мне только и осталось, что вовремя переставлять флаконы, следить за аппаратурой, за больными, чтобы не шалили, - улыбнулась она, - ну и бумажная работа.

- Да? Ну да... Я тогда пойду… - неуверенно и чуточку смущённо сказал он.

- Спасибо вам еще раз за всё.

- Ну, что вы. Мы ведь все делаем одно общее дело.

Лида грустно усмехнулась:

- Дело общее, но иные… и пальцем не пошевелят, чтобы медсестре помочь.

- Ну, тогда тем более, если что - сразу зовите…

Верно или нет, но Лидии казалось, что он вот-вот покраснеет.

- Хорошо, – сказала она и поспешно склонилась над листами назначений; но, как только он отвернулся, девушка снова подняла голову и проводила уходящего молодого коллегу полным сожаления взглядом. Она страстно желала поздравить его с только что наступившим Рождеством, но так и не нашла в себе достаточно мужества, чтобы это сделать. За целый день этот праздник, был упомянут лишь однажды, причём, самым курьёзным образом, а участие в этом Алексея Владимировича само-собой наложило табу на возможность упоминания рождественской темы среди сотрудников, не говоря уже о нём самом. И это вынужденное безмолвие, ещё до Тамары Федоровны, казалось, окончательно расстроило предпраздничную атмосферу.

VI

Лида

В самом начале смены, сразу после пятиминутки, перед тем, как разойтись по домам, по постам, по операционным, медсёстры собрались в маленькой столовой. Традиция «чайной минутки» действовала только в том случае, если в отделении не было крайне тяжёлых больных, срочных поступлений или неотложных вызовов в операционные, - работники реанимации умеют ценить каждый свободный момент. Утро шестого января как раз и было таким подозрительно тихим и предостерегающе умиротворённым.

Отхлебнув очередной раз из своей чашки, старшая медсестра Антонина Степановна и напомнила, какой сегодня день. Обращаясь ко всем, она шутливо сказала, что сегодня ночью нужно сапожки бросать, потому что ночь Рождественская.

- Нам-то чего бросать, – усмехнулась Людмила суточная анестезистка, - мы-то давно уже отбросались, а вот Лидочке неплохо было бы постараться.

- Только ты, Лидочка, - наставительно произнесла дневная анестезистка Лара, - хорошо подумай, в какую сторону бросать.

- Да, а то ведь промахнуться можно, – резюмировала сестра с первого «чистого» поста. Борисовна (так женщину звали в отделении, опуская имя «Надежда»), недавно ушла от мужа-дебошира.

Женщины, обменявшись понимающими взглядами, рассмеялись. Смех получился с горчинкой.

- А я ничего бросать не собираюсь, – решительно возразила девушка в ответ на соблазнительное предложение. – Все это - «суженый-ряженый, приди ко мне ужинать…» - полная ерунда! Я верю в то, что… - решимости на короткое слово «Бог» у неё не хватило. - Сама Судьба посылает нам кого нужно и когда нужно.

В тот самый момент, - Лида ещё не успела фразы завершить, - дверь в обеденную комнату открылась и на пороге появился Алексей Владимирович Бабуллин собственной персоной! Встречен он был здоровым, дружным, коллективным безо всякой огорчительной подоплёки хохотом.

- А нужный момент как раз сейчас. Чего там вечера ждать! – сквозь смех проговорила Антонина Степановна.

Лида почти мгновенно покраснела до корней волос, она готова была провалиться сквозь землю. Глядя на смущённо алеющую девушку, не вполне понимая, чем вызвал столь бурную реакцию остальных сотрудниц, молодой человек тоже вспыхнул, как кумач...

Именно поэтому, чтобы не провоцировать ненужных ассоциаций с утренней сценой, Лида не решилась напомнить волнующему её доктору о светлом празднике…

Лишь в начале второго ночи, когда с уборкой, пересчетом остатков лекарств, сменой растворов, заполнением всей необходимой документации было покончено, когда все, положенные на этот час манипуляции и инъекции были сделаны, Лида позволила себе немного расслабиться. Она присела за стол и подвинула к себе стопку журналов; стопка эта включала в себя внушительный список наименований. В неё входили журналы для «наркотических» и «остродефицитных», «сильнодействующих» и - отдельно - прочих медикаментозных средств; а также журналы для регистрации самих больных и их анализов, для препаратов крови и средств, определяющих группу крови, для фиксирования температуры в холодильнике и количества наличествующих и использованных резиновых перчаток и т.д… и т.п... Она обняла эту импровизированную «подушку» руками и, положив на неё голову, закрыла глаза. Больше всего на свете в ту минуту ей хотелось плакать.

Это была необычайная, праздничная, Рождественская ночь! В эту ночь в мир пришёл Богомладенец и началась новая эра для всего человечества. А она не чувствовала ничего, кроме смертельной усталости и желания оказаться подальше от собственных больных или, по крайней мере, хотя бы просидеть вот так, не двигаясь и не вставая с места до самого утра. А потом (совсем неплохо), как Емеля на печи, на этом же стуле отправиться домой.

Тогда Лида снова стала тихонько молиться. Она просила Господа, чтобы Он дал ей сил перенести оставшееся до конца смены время.

Маленькое, если не сказать мелочное, а на чей-то строгий взгляд даже эгоистичное желание. Но, если задуматься, то вся наша жизнь состоит из подобных незатейливых желаний, из тысячей тысяч деталей, которым мы порой не придаём большого значения. Иногда нам проще совершить какой-нибудь невероятный подвиг - спасти утопающего, вытащить, рискуя собственной жизнью, человека из огня, чем просто быть внимательным к ближнему и говорить ему добрые слова… е-же-днев-но…

Вот и Лида, влюблённая, но не уверенная в будущем, в чувствах к ней милого сердцу человека, расстроенная несколькочасовой разлукой с ним и безмерно уставшая, попросту захотела почувствовать себя защищённой, согретой неизменной, неперестающей любовью. Незаметно всё окружение отошло на второй план: и мерно работающие аппараты, и каплющая из крана вода, и тиканье настенных часов - всё отдалилось, притихло, приглушённый, рассеянный свет и вовсе угас…

Очнулась она внезапно, тревожно оглянулась по сторонам. В палате казалось, всё было по-прежнему, ничего не изменилось, только стрелки часов показывали половину второго. Значит, она проспала почти четверть часа! а показалось, что лишь на мгновение сомкнула глаза…

Впрочем, пока всё тихо, - Лида отклонилась несколько назад, заглянула через открытую дверь в соседнюю палату к аппаратчикам, - следующие назначения только в два, может, и впрямь стоит позволить себе несколько расслабиться? Она хотела было уже снова сомкнуть веки, как вдруг слева от себя услышала подозрительный звук. Девушка повернула голову: так и есть, именно от этого звука она и проснулась! Это всхлипывала её пациентка Насонова.

- Тамара Фёдоровна, вы плачете? Что случилось? – Лида быстренько встала и, подойдя к больной, склонилась над ней. – У вас боли? Давайте я вам укольчик сделаю!

- Нет, - сквозь слёзы выговорила женщина, - не надо уколов.

- Но вот смотрите: ваша соседка спит. Седуксен очень мягко действует.

-Нет, это я так, это сейчас пройдёт…

- Но что вас так расстроило? Сегодня такая ночь! Вы отмечаете в семье Рождество? - Лида испытала внезапное облегчение: впервые за всё время женщина не отгораживалась от неё, не отворачивалась и, кажется, была готова пойти на контакт. На радостях девушка даже позабыла про усталость. – А вот в нашей семье этот праздник не отмечают - мама против… Ну, что вы опять плачете?

VII

Тамара Фёдоровна

Тут Лида заметила, что женщина комкает в руках свёрнутый вчетверо лист. Вечером к ней приходил кто-то из родственников, но, во-первых, на посту ещё продолжался ажиотаж с поступившими, а во-вторых, сама пациентка в этот момент спала после очередного укола, поэтому посетителя к ней не пропустили. Когда больная проснулась, доктор Бабулин любезно передал ей записку.

- Это вы из-за письма расстроились? – догадалась Лида. – Или вы хотите его перечитать? Так я могу вам лампу включить.

- Я его уже наизусть знаю! Это от внучки…

- А внучка большая?

- Тринадцать лет, в конце мая четырнадцать будет.

- Большая уже… - Лида отчаянно придумывала, о чем бы еще спросить, но так, чтобы женщина не сочла её вопросы бестактными и не отказалась от продолжения беседы. Но Тамара Фёдоровна, начав говорить, была не в состоянии дальше держать в себе накопившуюся душевную боль и тяжесть.

- Пишет, что… Ох-х! – от сердца вздохнула женщина и, закрыв ладонью лицо, заплакала. У неё затряслись плечи и грудь, она почти задыхалась от выхлёстывающихся со слезами эмоций. Лида испугалась, что у неё случится истерика или, наоборот, - снова замкнётся в себе. Но ничего подобного не произошло. Женщина быстро успокоилась и, игнорируя непрерывно текущие по лицу слёзы, продолжала. –Пишет, чтобы я не расстраивалась, что и на этот раз не получилось на Рождественскую службу сходить. Говорит: «На следующий год мы уж непременно сходим вместе…»

- Ну, вот видите! – активно подхватила Лида игнорируя новую волну рыданий. – И вы должны верить, что так оно и будет. Если вы мобилизуете свои силы, то всё будет именно так, как вы хотите. Организм вас послушает, и вы пойдёте на поправку. – Лида хоть и не верила в возможность выздоровления этой больной, но очень надеялась поймать её на эту мысль, как на крючок. Ей нестерпимо хотелось заговорить о Боге, навести обречённую женщину на единственно спасительную в данном случае тропу – веру. Но коснуться вопроса о вечной жизни язык отказывался.

- Да никуда я не пойду! – с раздражением сказала больная, переставая плакать. Лида невольно выпрямилась и напряглась, но Тамара Фёдоровна продолжила уже более мягко. – Никуда я не пойду… Вы же прекрасно знаете, что меня от сюда вперёд ногами вынесут. И не пытайтесь возражать! Я слышала, что доктор говорил, когда меня привезли сюда после операции. Это я пошевелиться не могла, глаза открыть не могла, а слышать-то всё слышала и понимала.

Лида настолько растерялась от этого заявления, что не сразу нашлась, что сказать. Удивляло одно странное несоответствие: про себя девушка хоть и с сожалением, но вполне примирительно думала о предстоящей смерти пациентки, но когда об этом заговорила сама больная, её душа внезапно всплеснулась в возмущённом протесте.

- Нет! – возразила она с неоправданным упорством. – Нет, это неправильно. Так говорить… Так даже думать нельзя!

- Это моя внучка не понимает… Это она строит планы, надеется, а мы с вами… Вы же знаете о моём состоянии, вон и в глаза мне смотреть не могли, ни в прошлый раз, ни сегодня. А панкреонекроз – это приговор, какими бы здоровыми ни были сердце, печень и другие органы.

- Да?! А вы как думали? – не сдавалась упрямая медсестра. - У вас действительно серьёзный диагноз, и вы действительно находитесь на неком критическом рубеже, но это отнюдь не приговор. У меня знаете, какие случаи в практике были? О-го-го! Да у меня люди с диагнозом, нечета вашему выкарабкивались!

- Хорошая ты девушка, Лидочка, - сказала женщина с тихой снисходительностью в ослабевшем, местами прохудившемся, как старая соломенная крыша, голосе, – она явно оставалась при своём мнении. – Но даже если бы мне всё это почудилось после наркоза, я ведь и сама не дура, по своему состоянию чувствую, что мне уже недолго осталось… Да не смотри ты на меня так и не начинай отговаривать. Я уже дома, когда мне сказали, что необходима госпитализация, а возможно, и операция, знала, что мой час настал.

- Господи! И с такими мыслями вы под нож ложились? Да разве так можно? – Всплеснула руками Лида.

- Можно, деточка, можно. Я ведь неспроста про это думала. Мне ещё в конце ноября вещий сон приснился.

- Сон?! – снова потрясённо всплеснула руками медсестра. – Да разве можно каким-то снам верить?

- Таким можно! – уверено заявила больная. – Ты послушай сначала.

Сон этот, как потом определила Лида, пришёлся как раз на начало Филиппова (Рождественского) поста.

В доме Тамары Фёдоровны проходило какое-то торжество. Она, как водится, обихаживала гостей, на стол накрывала. В один момент улучила минутку, побежала на кухню за бужениной. Открыла хозяйка духовку, а оттуда баба высовывается - вся в черном, и с тонкой, ехидной улыбочкой протягивает ей поднос. Женщина поднос приняла, смотрит - а на нём вместо мяса – внутренности какого-то животного.

- Что же это такое?! – спрашивает испуганная и потрясённая до глубины души Тамара Фёдоровна. А баба и отвечает ей охотливо так, скоренько:

- А это, милая, потрошки тебе к празднику, куриные…

Тамара Фёдоровна снова посмотрела на поднос и видит: на нём не потроха, а рыбья требуха с икрой, крупной и не то расплавленной, не то раздавленной, один кончик и остался свеженький, светлый. Женщину даже во сне передёрнуло от неприятных ощущений. Она торопливо взглянула через плечо в открытую дверь гостиной: не заметили ли гости этот казус. Но видит: там, вместо накрытого стола, длинная лавка стоит, а на ней сидят все её родственники, но не те, что к празднику собрались, а давно умершие. Нарядно одетые, весёлые они приглашают Тому оставить суету, присесть с ними рядышком и посидеть…

- Вот что мне привиделось, а ты говоришь… Я тогда сразу поняла, что этот сон не к добру. Духовка, печка – это к печали. Баба в чёрном – всегда к несчастью. А уж если умершие к себе зовут, то это - к скорой смерти. Потроха же расплавленные, запеченные, то есть икра эта злосчастная и вовсе про мой диагноз.

- Вас послушать, так вы просто Ванга какая-то! – попыталась пошутить Лида, но у неё это получилось не очень убедительно.

На самом деле сон произвел на девушку сильное, можно сказать, парализующее впечатление. От услышанного у неё мороз по коже прошёл, и она невольно украдкой оглянулась по сторонам. «А ночник-то напрасно выключила...» - с сожалением подумала она.

В этот момент в глубине отделения, в ординаторской, зазвонил телефон, вероятно, анестезиологов вызывали на экстренный наркоз, а возможно, предстояло ещё одно поступление. Почти одновременно со звонком на другом посту тоже послышалось очередное, теперь уже явственное движение. Неоправданный, мистический страх отступил. Лида с облегчением перевела дух.

- Вы знаете, мне нужно к аппаратчикам заглянуть, посмотреть, как там дела, уколы сделать, а затем я снова подойду, – она быстро коснулась руки больной, поднялась и направилась в смежную палату поста. Проходя мимо стола, девушка включила на нём ночную лампу. Так всё-таки значительно лучше, веселее будет, а то приглушённого света из коридора, хоть он проливался сквозь большие окна, было явно недостаточно…

- А знаете, я тоже кое-что вспомнила, – сказала Лида своей пациентке, вернувшись обратно. К тому времени дежурный анестезиолог уже успел предупредить свою напарницу о вызове в операционную, и они оба, собравшись, покинули отделение. - Когда я поступала в медучилище, мне тоже один сон приснился.

Лида подставила стул ближе к кровати больной и села, намереваясь провести на нём ещё какое-то время. Теперь, справившись с первым впечатлением от услышанного, она чувствовала, что может спокойно продолжить общение.

- Мне приснилось, словно я сдала все экзамены, на самые сложные вопросы ответила, какие-то немыслимые конкурсы выиграла, бегала с каким-то судном в руках, в нём воды до краёв было и я всё боялась, чтобы не расплескать и радовалась одновременно, что это лишь вода, а настоящее содержимое после больного… а когда пришла в училище, меня на порог не пустила какая-то пигалица. – Лида сделала вид, что не заметила переменившегося настроения подопечной, которая, пока она отсутствовала, снова погрузилась в себя. – Представляете, сунула мне под нос какую-то бумажку, якобы подписанную представителем приёмной комиссии, и сказала, что это письменное подтверждение того, что именно она, а не я набрала нужное количество балов и зачислена в училище. Я не успела ничего возразить, как нахалка закрыла дверь перед самым моим носом, одарив меня напоследок полным презрения взглядом! А я осталась на улице растерянная, одинокая и никому не нужная… да ещё и в руках то самое судно оказалось, да ещё и воняет, потому что в нём уже не вода, а то, что положено и главное, я знаю, что якобы это моё производство… а я сама не понимаю – когда и как это сделала… мне так стыдно стало… я оглядываюсь, не видит ли кто? И не понимаю, что же мне теперь делать?

Даже сейчас, спустя несколько лет, вспоминая подробности этого давно забытого сна, Лида испытала опустошающую обиду, разочарование и горечь обманутого человека… Стряхнув невольное наваждение, девушка продолжила:

- Ну, и что вы на это скажете? Да мне после такого сна не стоило даже пробовать поступать - всё равно за меня уже всё решили. И где бы я тогда была? Нет, Тамара Фёдоровна, голубушка, что бы там ни было, а человек должен сражаться! И сражаться до последнего! Так же и в вашем случае: мало ли что доктора наговорили вам или кому-то про вас. На то они и доктора, чтобы говорить, чтобы пугать, сомневаться. В конце концов, они тоже люди! А наше дело (Лида накрыла ладонью кисть Тамары Фёдоровны) - выкарабкиваться. Несмотря на то, что нам во сне привидится…

Женщина молчала, и Лида решила, что больная утомилась.

- Я вижу, вы устали, а вам силы нужны… Давайте я всё-таки сделаю вам Седуксинчик? Вы уснёте и не заметите, как утро настанет.

- Нет, не надо, я не хочу! – торопливо, словно с испугом проговорила Тамара Фёдоровна и судорожно схватила Лиду за руку. - Я подумать хочу, деточка, пока время есть… Да ты за меня не беспокойся. Мне бессонница не враг, а вот тебе не помешало бы немного приснуть, пока всё тихо.

- Ну нет, - бодро возразила Лида, - мне за теми товарищами наблюдать нужно, скоро опять надо будет колоть. Так что… Мне даже сподручнее с вами поговорить…

Женщина неожиданно улыбнулась, и Лидино сердце моментально откликнулось на эту улыбку, - первую с момента их знакомства - и с робкой радостью вздрогнуло в груди.

- Знаете, Лидочка, жизнь - сложная штука. Часто бывает трудно понять, как правильно поступить… Но надо постараться… постарайтесь прожить так, чтобы не осталось у вас за плечами важных дел недоделанных. Таких… При жизни они могут показаться незначительными, второстепенными, и только когда уже ничего нельзя исправить, начинаешь понимать… Господи, мне бы теперь только внучку мою еще раз увидеть и Елену…

- Конечно, увидите, и ещё не один раз! А Елена – это ваша дочь?

Прикрыв ладонью глаза, женщина несколько раз кивнула.

- А знаете что? – После непродолжительной паузы, сказала Лида, - А вы молитесь! Несмотря ни на что, молитесь и просите, – горячо прошептала она. - Если действительно хотите исправить свои ошибки, если хотите построить свою жизнь по-другому, то в этом случае, именно в этом случае, у вас есть право на молитву и надежду. У каждого есть право и шанс… Просите Его, от всего сердца просите помочь вам выздороветь. Но вы должны понимать: Ему лучше знать, что для вас благо, а что нет. Вы молитесь о своём спасении и о своих ближних. Если ваше присутствие лучше для них, то пусть Господь дарует вам здравие, а если нет, то пусть позаботится о них, как бы вы сами не смогли позаботиться. Я понимаю, что такие слова трудно принять, что это может быть жестоко звучит, но мне кажется, что в них достаточно света и позитива, по сравнению с теми мыслями, с которыми Вы пребывали в последние дни.

- Я как в аду была… - призналась Тамара Фёдоровна.

- Но нам туда не надо. Давайте теперь выбираться из него. Главное – это вера. Но даже если не верите, то всё равно молитесь! Я за вас буду верить! И молиться тоже… не ЗА вас, а вместе с вами. Знаете, какие Он чудеса и по сей день творит? Только мы их часто не замечаем.

- Да, я-то знаю, что Он может… Но на мне такие грехи, что и простить их нельзя.

Лида возмутилась.

- Нет такого греха, в котором искренне, от всего сердца покаявшись, человек не мог бы рассчитывать на прощение. Или вы думаете, что грешнее того разбойника, что на кресте покаялся?

- Я грехов разбойника не знаю, мне мои собственные покоя не дают…

Лида с некоторым удивлением посмотрела на свою ночную собеседницу и согласно кивнула. Её поразила голубиная простота и предельная точность, с которой женщина высказала одну из самых сокровенных и наиважнейших христианских истин - смирение. Не думая ни о чём, девушка внезапно склонилась к больной и… прикоснулась губами к её плечу. Тут же, словно оправдываясь за нечаянный порыв, произнесла:

- Вы стоите на верном пути… - смутилась ещё больше и совсем тихо прибавила: - к выздоровлению…

В рассеянном свете настольной лампы Лида увидела, что глаза ещё недавно погруженной в уныние и отчаяние женщины засияли изнутри светом тёплой благодарности и робкой надежды.

- Знаете, когда я увидела вас в первый раз, - уже боле уверенно сказала Лида, - вы производили впечатление очень здорового человека, а тут ещё доктор отметил, что остальные органы у вас, как у тридцатилетней.

- Да, признаться, до этого я практически никогда не болела.

- На этом фоне ваше появление в нашем отделении, да ещё с таким сложным диагнозом, наводит на определённые мысли… В мире ведь ничего не происходит случайно, ни одна мелочь, а значит, то, что сталось с вами – это лишь следствие чего-то...

- Да, что там «вследствие чего-то»…Это я сама виновата, только я, что лежу здесь. И ведь не случайно, что именно в это время! Это меня Бог наказал за все мои грехи.

- Да не наказывает нас Господь! Он даёт нам шанс… задуматься о своей жизни. Помогает исправиться. Только до нас порой не доходит.. пока Он по голове не стукнет! Он всё делает только для нашего блага, - Лида отчаянно торопилась высказаться, донести до сознания женщины то, что ей казалось необходимым для спасения её души. - Вся беда в том, что у нас и у Бога представления о благе очень часто разнятся. Для нас блага – это исключительно земное, материальное. А Он, прежде всего, спасает наши души. Главная миссия Его прихода в этот мир – чтобы человек был готов, способен перейти в вечную жизнь. То есть, обрести её. А надеяться и верить надо!

- Надейся, не надейся. А Он всё сделает так, как Ему надо.

- Это неправда! – несмотря на мрачность произносимых слов, в глазах своей пациентки Лида всё ещё улавливала добрую перемену. – И вы это знаете…

Женщина ничего не ответила, а Лида мягко улыбнулась и снова накрыла своей ладонью её руку.

- Чего вы боитесь? Что вас смущает? Вам страшно испытать разочарование от напрасных надежд? Но кто вам сказал, что они обязательно будут напрасными? Я понимаю: в плохое верить проще, но правильно ли?.. Поверьте, одна минута надежды стоит целой вечности обречённого неверия.

Тамара Фёдоровна снова посмотрела на свою ночную собеседницу строгим, прямым, задумчивым взглядом.

- А имеет ли право человек взрослый, грешный надеяться на исцеление? Это удел чистых, невинных детских душ. Только им Господь может помочь.

- А разве для Бога мы все не дети, – Лида видела, что с Тамарой Фёдоровной что-то происходит, что внутри неё идет какая-то борьба или просто есть нечто, о чем она хочет рассказать, но по какой-то причине пока не в состоянии этого сделать.

- Скажите, а почему вы сказали, что не случайно попали в больницу именно теперь? Что вы имели в виду?

По лицу женщины Лида поняла, что попала в точку.

- Я обещала Ниночке на Рождество сходить с ней в храм на ночную службу. Уже много лет обещала…

- И что?

- Ничего. Каждый раз у меня находились причины не делать этого. И каждый раз «уважительные»…

- А в этом году?

Женщина, глядя прямо в глаза своей молодой собеседнице, отрицательно покачала головой.

- В этом году она уже и не просила, а я надеялась, что и не вспомнит…

- А вы вообще отмечали этот праздник?

- Да, конечно.

- И как?

- Традиционно…

Лида кивнула и усмехнулась - горько. Это «традиционно» было печальной характеристикой того понимания праздника, которое и по сей день занимает умы и души людей на всём постсоветском пространстве.

Вроде бы складывается обнадёживающая картина: народ потянулся к прошлому, к своим корням, к истокам. Но на самом деле большинство людей, переняв лишь некоторые внешние формы собственного культурного и религиозного наследия, вовсе не собираются задуматься об их внутреннем содержании. Взять тот же пост – это ведь не просто диета, основа здорового образа жизни, это – крылья души человеческой, её сила! Без соблюдения поста, без борьбы с самим собой, со своими тайными страстями и тёмными желаниям нет истинности, счастья в ощущении праздника, нет полёта души. Да только бороться со своими пороками и «слабостями» никто не хочет. Даже с тем, чтобы потом летать. Что там бороться? – видеть свои недостатки не желают. Всем нужен лишь праздник. Вечный праздник! Лиду это возмущало безмерно…

Впрочем, в её семье всё обстояло и того хуже. У них признавались только светские торжества. Лишь на Пасху в их доме пекли куличи и красили яйца, да и то делала это бабушка, пока была жива. Да ещё иногда на Крещение сама Раиса Степановна ставила воду в трехлитровых баллонах на подоконник на целый день «для подзарядки». Качество и эффективность этой воды приравнивалась ею к той, что заряжали для великой страны щедрые Чумак и Кашпировский. Поэтому приход Лидии к вере её мать восприняла как бунт, как революцию…

- По крайней мере, у вас теперь есть цель: дожить до следующего Рождества, - бодро произнесла Лида, - чтобы, наконец, выполнить обещание, данное внучке. Хотя, как говорится: «зачем же ждать целый год»? Впереди еще столько праздников… Нам нужно только верить и надеяться на чудо.

Тамара Фёдоровна как-то странно посмотрела на Лидию. Девушка решила, что она снова начнёт высказывать сомнения, но ошиблась.

- Знаете, Лидочка, а ведь в моей семье уже было одно чудо…

- В самом деле? – спросила медсестра, не ожидая услышать для себя ничего нового и интересного.

- Да… Это как раз касается моей внучки Ниночки. То, что она дожила до стольких лет – это настоящее чудо.

- Почему?

- Ну, это длинная история. Вернее, непростая… Так сразу её и не расскажешь…

IX

Елена

Подавляя предательский зевок, Лида посмотрела на часы. «Надо всё же сделать ей укол снотворного, - промелькнула быстрая, как электрический разряд, мысль, - пока всё тихо и есть возможность вздремнуть часок». Душевный настрой пациентки явно переменился к позитиву, и теперь Лида решила, что было бы неплохо позаботиться об улучшении её физического состояния. Без здорового сна этого не добиться.

Девушка покосилась на женщину с астматическим статусом, дышала та ещё не совсем чисто, но равномерно и довольно глубоко; намаялась, бедная прошлые сутки, теперь высыпается. Да и ей самой бы не мешало часок передохнуть перед утренними процедурами. Но пока Лида обдумывала, как это всё проделать деликатно, Тамара Фёдоровна уже приступила к рассказу. И по мере того, кок она говорила, девушка всё больше отдалялась от идеи сна.

- Дочь моя, Лена, замуж вышла рано… Я с самого начала была против этого брака. Сама понять не могла: чем мне так не глянулся её Володя. Вроде бы интеллигентный человек с высшим образованием, красивый и к Леночке хорошо относился, а я его видеть не могла. Злилась, что из-за него Елене пришлось переводиться в другой институт, в другой республике, да еще на заочное обучение. Она ведь на тот момент училась только на третьем курсе педагогического института. Потом я нашла причину более чем весомую: и сам Владимир, и его мать, к которой он был очень привязан, оказались верующими людьми!

Ну, не смотри так. В те времена отношение к вере было самое негативное, убеждённо-закостенелое, я бы даже сказала - замшелое. А я к тому же всю жизнь состояла в партии, руководящие должности занимала. Мне очень хотелось, чтобы и Леночка сделала карьеру в своей области. Мои претензии на этот счёт были вполне обоснованными. Все, кто знал Елену: учителя в школе, преподаватели в институте, в один голос говорили, что она девочка умная, талантливая, но не только. В деле карьерного роста талант далеко не всегда является тем движущим рычагом, что поднимает человека. В достижении успеха помогает упорство, организованность… про связи я уже не говорю… тут еще целеустремлённость и воля, и какой-то момент удачи. И ей этих качеств было не занимать. Но, а я со своей стороны тоже могла ей как-то поспособствовать…

Но с богомольным мужем мечтать о продвижении по служебной лестнице было весьма проблематично. Ведь его убеждения в любой момент могли стать достоянием общественности. В таком случае можно было ожидать самых плачевных последствий. Уж мне как никому другому было об этом известно.

Я ведь партийкой являлась не формально, не для карьеры, как многие в наше время; я по духу, по убеждениям была яростной, активной коммунисткой и атеисткой. Даже в специальных рейдах учувствовала, по праздникам дежурила перед церковными дворами, составляла списки тех, кто посещает службы…

- Неужели такое было? – невольно воскликнула Лида, перебивая Тамару Федоровну.

- Было, деточка, и не такое было: и документы проверяли у входящих, и на работу сообщали, с детьми не пропускали и карьеры, и судьбы людские рушили… Допустим придёт чья-нибудь жена с бабушкой ребёнка крестить, а их на заметку, а потом мужу на работу уведомление. В лучшем случае начальство бедолагу воспитывать принималось: какой же ты коммунист, если у тебя жена такая несознательная? А могли из партии исключить. А там раздоры, скандалы в семье… Оох… - Тамара Фёдоровна вздохнула протяжно.

- А сейчас такого нет, - поддержала разговор Лида, - но лишь единицы приводят своих детей на причастие. И молодёжи не так уж много… - тут девушка осеклась. Совсем недавно она отмечала про себя, что за те три с небольшим года, что она ходит в храм, молодёжи на службах прибавилось. Да и мужчин всех возрастов в числе верующих в последнее время стало заметно больше…

Тамара Фёдоровна, между тем продолжала:

- В людях до сих пор страх сидит и стыд: все боятся отсталыми показаться. А теперь представьте себе мой личный страх, когда родная дочь добровольно шла в этот омут – полюбила верующего человека. Как ни пыталась я отговаривать её от этого брака, всё было напрасно. (Слушая женщину, Лидия грустно улыбалась; описываемая ситуация до боли походила на ту, что складывалась у неё самой дома с родной матерью.) Вскоре моя Ленка и Владимир поженились и уехали к нему на родину, в тогда ещё в никому не известный городок Припять… На Украине…

Лида тревожно взглянула на женщину: неужели это то, о чём она подумала?

- Да, да, Лидочка, именно туда. Сейчас всем известно это место, а тогда… тогда у меня сердце ныло, не отпускало ни днём, ни ночью. Чего я только ни напридумала в оправдание собственных тревог! Я боялась, что дочь на чужбине, среди незнакомых людей, боялась их веры, фанатизма, я задыхалась при мысли о Боге. А тут еще у них дочка родилась, Елене пришлось брать академический отпуск. Я и вовсе испугалась, что она совсем забросит учёбу и так и останется недоучкой, обабится, станет похожа на провинциальную «Матрёну». Хорошо, если при этом смирится со своей участью, а если нет? А если не справится с семейной жизнью, захочет вернуться домой?.. Хотя, если честно, то в душе я очень на это надеялась, можно даже сказать: мечтала! Надеялась, что она приедет ко мне разочарованная, упадёт в ножки, плакаться начнёт, каяться… И меня очень огорчало то, что Лена и Владимир жили дружно, счастливо, согласно. А ещё я страшно ревновала дочь к его матери. Она её мамой называла, доверяла ей, ластилась… со мной она так себя никогда не вела… я понимала что дело во мне, но признавать этого не собиралась. А потом… потом прогремел взрыв…

Тамара Фёдоровна снова заплакала. Лида попыталась её утешить, но безуспешно. Тогда она подбежала к шкафчику с лекарствами, отсчитала в мнзурку* по несколько капель из разных флаконов и дополнила водой. В этот момент в коридоре раздались тихие шаги. На пороге палаты появился Алексей Владимирович и увидел заплаканную пациентку. Лида перехватила его встревоженный взгляд и, предупреждая дальнейшие действия, сделала знак, чтобы он не входил в палату; сама же быстро шагнула к женщине и подала ей получившийся коктейль.

* стеклянный стакан, ёмкость с делениями для измерения объёма жидкости.

- Тише, тише, выпейте вот это, и вам сразу станет легче… - убедившись, что больная приняла лекарство, она забрала мензурку. – Одну минутку подождите! – И выскользнула в коридор, где у самой двери её ожидал доктор.

Коротко, в двух словах, она объяснила ему ситуацию и то, почему ему лучше не вмешиваться.

- Понимаете, ей просто надо выговориться. Она только-только доверилась мне, и я не хочу, чтобы она снова закрылась… замкнулась. Понимаете? – спросила девушка.

Молодой человек согласно кивнул, - что было в этих горящих чёрных, смотрящих на него глазах? - сглотнул внезапно образовавшийся в горле ком, - столько страсти, мольбы и безусловного доверия, открылось ему навстречу, - он ещё несколько раз кивнул. Наконец они разорвали на мгновенье сросшиеся взгляды и разошлись. Лида вернулась в палату, а он, чувствуя, как грудь его распирает от гордости за эту необыкновенную девушку, от ощущения внезапного счастья, сияя улыбкой, направился к себе в ординаторскую. Кажется, он не ошибся в своём выборе: она не только красивая, умная, но и добрая!

- Теперь всё прошло, всё уже позади, - осторожно произнесла Лида, присаживаясь на стул у кровати больной.

Её глаза как будто светились в полумраке комнаты, а губы мягко улыбались. Короткая встреча наполнила её оживляющим теплом, всёразрешающей уверенностью в искреннем расположении к ней дорогого человека. А то, что они нечаянно для самих себя успели сказать друг другу глазами, придало ей сил, бодрости и уверенности. На этой высокой ноте она стала дальше слушать свою пациентку.

- Всё действительно уже прошло, но не осталось позади. Это со мной навсегда. Оно вот здесь, во мне, - женщина приложила сжатые в кулак пальцы к груди. – Оно все эти годы точит меня изнутри. Ведь это я сама собственными руками разрушила счастье своей дочери, накликала беду на их семью.

- Каким образом? Это вы подстроили аварию на атомной станции?

Но женщина не оценила шутки. Она снова расплакалась и снова сквозь слёзы продолжила рассказ.

- Я не верила в счастье Елены с Владимиром. Я хотела, чтобы он ушёл из их с Ниночкой жизни, чтобы они вдвоём вернулись ко мне. Хотела, чтобы всё было по-моему, поскольку была уверена, что только я знаю, что такое настоящее счастье. Я думала, что если она выберется из-под его гнетущего влияния, то снова начнёт смотреть на мир моими глазами… Я даже за собственной дочерью не признавала права на свободомыслие, на личное мнение и некое волевое решение. Дошло до того, что я стала желать смерти Владимиру и его матери… вот какая я грешная, вот какая у меня душа, а ты говорила, что Господь всех прощает…

- Но мы с вами уже говорили на эту тему, - Лида не замечала сильного сердцебиения в груди, не ощущала дрожи в пальцах, она только старалась скорее и понятнее донести до сознания собеседницы, то, чем была наполнена её собственная душа и без чего, по её же глубочайшему убеждению, любая жизнь теряет смысл. - Его любовь к нам больше всех наших грехов и мечтаний, какими бы тёмными они не были. И через покаяние мы впускаем её в своё сердце и очищаемся…

Но Тамара Фёдоровна её не слушала.

- Вы не понимаете, о чем говорите. Ведь это только так говорится: «неожиданно случилось несчастье», «нечаянно пришла беда», «внезапно прогремел взрыв»... Нам всегда кажется, что беда приходит внезапно. На самом деле каждый из нас задолго до трагедии предуготавливает для неё почву.

Так и я родной дочери житья не давала. Забрасывала нравоучительными письмами, делала частые наезды и никогда, никогда я ничем не была довольна. Я ни разу не высказала им своего одобрения… чему бы-то ни было. Со дня их свадьбы и до самой трагедии я сама не знала ни одной минуты покоя и им не позволяла расслабиться. Больше всего я донимала их с воспитанием Ниночки.

Продолжение следует.