Пан Станислав бен Моше

Глава 1

На широком подворье шляхетного Михайла Решки шум да гам, словно татары наехали. Визжит свинья, чуя, что не спроста волокут ее от корыта, куры орут, как на пожар гуси гогочут. Холопья босыми пятками пыль взбивают, суетятся, мечутся ошпаренными блохами. А над всем этим, как орел над голубиной стаей, реет зычная голосина панны Марийки, щедро суля расторопным розги, а нерадивым батоги. Шуточное ли дело, хозяин из похода вернулся! Всыпала славная шляхта голодранцам полутурка Павлюка, умылись кровавой юшкой проклятые схизматы, надолго запомнят!

Страшным покосом прошлись коронные хоругви по селам да местечкам Приднепровья, оставляя повсюду разор да пепел. Доверху набили чертям кошели еретическими душами, да и свои сумки не забыли, наполнили воинской добычей. Правда, с быдла много цехинов не сдерешь, но разве не для того Пан Бог насадил повсюду иудейское семя, чтобы стригли его славные рыцари? Этой золотой да серебряной жатвы ни шляхта, ни казаки не чурались, так что из похода пан Михайло вернулся хоть и в прострелянном кунтуше, да с червонцами в мошне. Однако пуще всей добычи, дороже злата да дорогих аксамитов был для славного рыцаря маленький, попискивающий сверток. Больше всей поживы радовался Михайла Решка, что добыл в походе наследника-сына.

Дивитесь? Слыханное ли дело, чтобы воинский муж из похода дитя привозил? Не спорю, чаще бабы с богомолья в подоле приносят, однако же, милостью Владычицы Небесной и не такое бывает.

Случилось это, когда, разогнав проклятые орды бунтовщиков, перевешав да пересажав на колья пленных, хоругвь пана Михайла уже возвращалась на родную Виленщину. Пришлось им заночевать в придорожной корчме, аккурат между Журянами и Гродно. Славно выпивали коронные рыцари, пересказывая в десятый раз друг другу свои подвиги. Уж и рожи раскраснелись, и чаши застучали по столу, расплескивая хмельное пойло, чтобы собеседникам яснее стало, как врубился в казацкую лаву пан Попильняк, да с какой силой пан Заручный хрястнул по харе проклятого ворога обломком сабли, как вдруг ворвался в шляхетную беседу дикий бабий ор.

-Что сталось! Отчего крик!

Выскочил корчмарь, трясется весь:

-Пусть простят меня ясновельможные, но у меня жёнка рожать вздумала…

Захохотали рыцари:

-Ишь ты, приспичило ей!

-Ладно, пусть себе! Больше шинкарей будет!

Только пан Михаил стал вдруг задумчив и грустен. Ему уж за четвертый десяток перевалило, двадцать лет, как женат. Всем хороша Маричка, и пригожа, и хозяйка справная, одна беда, до сих пор дитя князю не подарила. Такая вот кара Божья, а за что, не ведомо. Видать пресечется славный род Решек, сгинет без следа, словно и не было.

Обидно шляхтичу. Даже хмель пропал, только мерзкий привкус во рту остался. Словно не добрую горилку пил, воду болотную. Отчего это так выходит, он- бездетен, а у еврея корчмаря- детей полон дом? Сам четверых видел, из них трое пацаны.

Не выдержав, Решка, вышел во двор, может на вольном воздухе полегчает. Какое там! Ночь вокруг, только звезды горят божьими лампадками, ветер что-то незнаемое нашептывает, да дура-баба орет, еще одного корчмаренка на свет Божий рожает.

Набил трубку пан Михайло, закурил. Ночь к рассвету катится, вот уж и туман поплыл… Клубится, плетет над землей что-то странное. Глядит Решка, над речкою вроде парень стоит из морока вылеплен. Даже лицо видать, молодые усы над губой пробиваются. Перекрестился шляхтич: «Уж не бесовское ли наваждение?» Да нет, просто туман над водой стелется, вот и чудится.

Пробежал предрассветный холодок. В избе шинкарка особенно сильно вскрикнула, с надрывом. Даже небо, вроде содрогнулось от того вопля. Крохотная звездочка, на выдержав сотрясения покатилась по черноте легкой искоркой и пропала, словно скользнула в печную трубу старого шинка, и в тот же миг раздался сердитый крик новорожденного.

Выбил трубку пан Решка, в корчму воротился. Скользнул глазам по спящим. Кого где свалил крепкий хмель, иные на лавках раскинулись, кто со стола встал, да до стен не дошел, прямо на полу устроился, а Попильняку с Лодзинским и того не удалось, опустили буйны головы на тарелки да так и заснули. Нацедил Михайло чару, у корчмаря спрашивает?

-Ну, кто родился?

-Сын!- сияет тот,- Хороший мальчишка, не сглазить бы!

Нахмурился пан Решка. Дернулись не по-доброму скулы, чубук на крепких зубах треснул. Выругался шляхтич, отбросил испорченную трубку, и говорит:

-Слушай, жид, а продай ты мне его!

-Кого?- вытаращил корчмарь и без того огромные глаза.

-Ну, мальца своего… Зачем он тебе? У тебя же и так есть, я сам видел.

-Да что Вы, ясновельможный господин! Разве я татарин, людьми торговать? У нас такого и в заводе нет.

-Продай, говорю. Вот гляди!- и высыпал на стол горку сально поблескивающих золотых кругляшков,- Тебе столько и в десять лет не заработать!

Оторвал еврей взгляд от золота, головой покачал:

-Нет, господин. Кровь не продается.

-Слушай, Мошко, или как там тебя… Понимаешь, я уж не молод. Все у меня есть, и богатство, и слава, и жена хорошая. Только детей Бог не дал. Не в быдло прошу, в сыновья. Или жалко тебе, если он святое крещение примет, шляхтичем станет? Не чета тебе заживет, паном будет.

Говорит, а сердце так и колотится. Ведь и впрямь, взять еврейского мальчишку, окрестить, сыном сделать… Это перед Святой Церковью и Паном Богом большая заслуга.

-Нет,- качает головой Мошко,- Кровь не продается. Ни на рабство, ни на усыновление.

-Значит не хочешь? Противишься тому, чтобы твое отродье истинную веру приняло? Супротив Христа идешь и святой Матери-Церкви?

-Пусть простит меня славный пан, но мне ваша церковь, даже не тетушка, и отдавать свою кровиночку ей в пасынки, мне никакого резона нет.

Михайле словно обухом поперек лба кто заехал. Заволокло глаза багровым маревом, сабля словно сама в руки прыгнула, по гадючьи свистнула.

-Ах ты иудино семя! Я тебе покажу мачеху!

От дикого рева пана Решки сон слетел с пьяных глаз сотоварищей. Глядят, рубит Михайло корчмаря, словно капусту шинкует. Повскакивали, кто с лавки, кто с половиц:

-Что? Что сталось?

А Михайло в раж вошел, не остановишь:

-Святую Церковь он хулить будет! А ну, хлопцы, крошите вдрызг Иудино отродье! Чтоб никого не осталось.

Остановился, глотнул воздуха:

-Только… вот, что… Мальца, что этой ночью родился, оставьте. Он ни в чем не виноват. Себе возьму, сыном сделаю!

Заря и пожар одновременно разгорались за спиной шляхетной ватаги, уносящейся к Гродно. На первом перекрестке пан Решка вдруг натянул поводья.

-Вот, что братовья, скажите прямо, не обидел ли кого, не оскорбил ли.

-Нет, что ты, пан Михайло!

-Кто против тебя худое молвит?

-А коли так, прошу вас, сотоварищи, дайте мне свое шляхетское слово, что сохраните тайну рождения этого хлопца. Я ведь и на самом деле решил его вместо сына взять…

Один за другим клялись витязи, что сберегут страшную тайну, а Михайло, придерживая дорогую добычу перед седельной лукой смотрел куда-то поверх голов боевых побратимов, словно спрашивал придорожный лес, правильно ли его решение. Молчали деревья, только проблескивает в еще зеленых кронах золотые да кровавые искорки… И тогда, в сплетении веток вновь увидел пан Решка неясный облик странного парубка. Да нет, почудилось, просто паутина бабьего лета сплелась в узоре нечаянной седины.

Глава 2

Неспешно листает Время книгу Жизни. С хрустом искрящегося инея, треском сучьев в купальских кострах, шелестом полных колосьев и шорохом осенних листьев переворачиваются многоцветные страницы. Вот уж семь лет прошло с тех пор, как окрестили в Решковицах юного паныча Станислава Решку, сына Михайлова, шляхтича герба Кречетова. Ладным рос постреленок, непоседливым. Смел был до отчаянности, как и надлежит будущему воину, но и удачлив необычайно. В пять лет с коня падал, в шесть на Крещение под лед провалился, не приметив заметенной проруби, однако же из всех бед выходил живым и невредимым. Хранило милосердное Провидение наследника славного рода Решек, последнюю надежду пана Михаила.

Как-то осенью, уж и дожди зарядили, вздумалось молодому панычу сходить на Черное Болото, за журавлиной. С чего это вдруг ему так приспичило, и сам сказать не мог. Ее, журавлину-то до первых морозцев и собирать незачем: кисла до едкости, никакой радости. А может и не в ягодах было дело, а просто наслушался барич от старых холопок сказок про болотных кикимор, что являются за неделю до Дня Всех Святых.

Черное Болото коварно. Туда до настоящих морозов и опытные ягодники не больно-то ходят, а уж в осеннюю распутицу… Бродил Стасик по тряскому мху, бродил, кикимор не приметил, а вот топкое оконце нашел. Сразу провалился по колени в студеную жижу, дернулся, и по пояс ушел. Хорошо, догадался лечь брюхом прямо на зыбучую грязь, а не то вмиг сглотнуло бы жадное трясинное хайло наследничка Решкового шляхетства. Лежит малец в болоте, чисто подсвинок в луже, слушает как подо мхом глубина булькает, подбирается. Уж и темнеть начало, когда слышит, вроде идет кто-то. Крикнул раз, а трясина гулькнула, еще полвершка засосала. Затих малец, даже дыхание придержал, только слезы на глазах поблескивают. Чует, вроде близко подходит незнакомец. Поднял Стась голову: стоит рядом странный человек. На богатой одежде ни грязинки, словно не по болоту прошел, по горнице. Лицо белое, а глаза черные, глубокие, как колодец.

-Помоги, добрый человек… Видишь, увяз я…

-Человек?- улыбнулся пришелец, и от улыбки той таким морозом повеяло, что болотная глубина теплей парного молока показалась,- Я не человек, я- Ангел Смерти.

-За мной, значит, пришел? А я вот и не боюсь тебя вовсе… Шляхтичи рода Решек никогда гибели не страшились…

Говорит, а губы уж посерели.

Покачал головой Губитель:

-Нет в моем списке барчонка… Как тебя зовут?

-Станислав Решка…

-Нет такого… Ицхака, сына Мойше-корчмаря, давно ищу, а о Станиславе Решке даже слыхать не приходилось…

-Значит не туда ты пришел. Я по болоту целый день хожу, ни одного еврея не видал.

-Ладно,- отвечает Черный Ангел,- Не беда. Раз не нашел я его, значит жив пока, а живой никуда от меня не денется.

Сказал, и повернулся, уходить собирается.

-Постой!- окликнул его Стасик,- Раз уж ты не по мою душу явился, может поможешь из трясины выбраться? А то засосет меня, без смерти помру.

-Можно и помочь… Иначе нехорошо получится, без меня людям умирать не положено.

Присел на корточки, руку протянул:

-Держи!

Паныч изо всех сил ухватился, чисто рак клешней вцепился.

Дернул Ангел, трясина только чавкнула, выпуская жертву. Сапоги, однако себе оставила.

-Ну вот, так-то лучше. Давай я тебя до тропки доведу, а то еще в какую-нибудь бочажину вляпаешься. У меня, малец, и без того, чтобы человеческих детенышей из грязюки вытаскивать, дел хватает.

Вывел на сухое место, рукой махнул:

-Ну все, прощай, Станислав Решка! В свое время свидимся…

Сказал и исчез, будто не было.

Домой Стасик вернулся словно жебрак-попрошайка, а не панов сын,- босой, с ног до головы в болотной тине перемазанный, кожа на ладонях содрана, будто в лютый мороз за железяку ухватился. На расспросы отвечал скудно, дескать провалился в топкое окнище, а руки пока выбирался ободрал. О странном встречном, что помог из трясины выбраться, никому не поведал. А хоть бы и рассказал, кто бы поверил. С перепугу не то, что мальчишке, взрослому такое привидеться может, на семи возах не увезешь.

После этого болотного приключения пан Михайло крепко задумался: кто же это из его приемыша вырастет. Что смел да ловок, конечно, хорошо, да только для шляхтича одного этого мало. Не мужик ведь, или рейтар-наемник. У настоящего дворянина и в голове должно быть хоть что-нибудь!

Через три дня съездили Решки в город, привезли пару новых сапог, взамен утопленных, а в придачу молодого иезуита-учителя. Святой отец Януш Пруткович, внук того самого Стефана Прутковича, что был в свите Марии Мнишек во время злополучного похода на Московию, хоть и молод, но ума крепкого и великой учености человек. По латыни читал и по-гречески, знал и Священную историю и древнюю, да и из родной старины немало ведал. Чем не учитель для молодого шляхтича?

Сперва Стас малость дичился, не больно-то любо было сорванцу сидеть над книгами. Все тянуло на речку сбегать, или по лесу пошататься. Правда истории про былые времена слушать любил, а через то понемногу и к учебе пристрастился. Головой младшего Решку Бог не обидел, буквы выучил быстро, словно и не учил вовсе, а просто вспоминал малость подзабытое. К весне уже читал бойко. С письмом, правда, сначала неладно выходило. Никак рука не лежала к верному начертанию слов, буквы невесть от чего справа налево выстраивались. Однако отец Януш был настойчив, вновь и вновь заставлять перебеливать написанное, пока не переучил.

После Пасхи начали понемногу учить Катехизис и Священную Историю. Тут дело малость застопорилось. Вроде все просто,- читай да повторяй, пока не вызубришь, но учению все время мешали вопросы.

-Пан учитель, тут сказано, что назвал Бог человека Адамом, потому был тот из земли сделан… Так почему Адамом, если из земли? Слова же не схожи…

-Это по древнееврейский,- поясняет учитель.

-Так что, Бог по-древнееврейски говорит?

Иезуит только головой качал.

-Одно из двух,- говаривал он пану Михайлу,- Или быть Вашему сыну большим ученым, может быть, даже Епископом, или станет он, по Божьему попущению, еретиком.

-Ты, монах ври, да не завирайся! – гневался славный шляхтич,- Воином будет Станислав, не ксендзом. Один он у меня, ему и род продолжать. А чтобы в ересь не впал, не жалей трудов, да и розог, по мере надобности.

Зато математика давалась пареньку играючи. Простой счет, сложение да вычитание- в месяц одолел, за умножение принялся.

И естественную науку легко познавал. Впрочем, это дело не удивительное: с малолетства рос не в лесу, так на речке, многое видал да знал, еще до настоящего учения. Правда, и тут одна неувязочка вышла. С мухами. У Аристотеля прямо сказано, что это насекомое принадлежит к числу ходящих на четырех ногах, и Святой Церковью сие одобрено. Казалось бы, что спорить? Ан нет, поймал постреленок живую муху, учителю под нос тычет:

-Вот, пан Януш, хоть пересчитайте,- шесть ног! Или это муха не та?

-Муха как муха, но на уроке учиться нужно, а не мух ловить. Бес только того и дожидается, чтобы христианскую душу через сомнение погубить!

-Значит у мух две ноги Сатаной приделаны?

-А это уж вовсе ересь!- осерчал учитель,- Только проклятые Альбигойцы, да бесовы дети Богумилы считают, будто Нечистый участвовал в Творении…

Задумался мальчишка. Три дня все свободное время мух ловил, на четвертый пришел на урок, сияющий.

-Учитель, я понял! Ног у мух четыре, а еще есть две руки! Мухи на них специально ходят, по сатанинскому наущению, чтобы честных католиков с толку сбивать!

Глава 3

Высоко взлетают искры над купальскими кострами. Отражения одних дрожат в темной реке девичьими свечками, а иные достигают темного неба, зажигаются звездами. Придет время, и покатится такая звездочка вниз, к Земле, чтобы началась где-нибудь в богатой усадьбе или в холопской избе новая человеческая жизнь. Будет кричать новорожденный, сучить в гневе ножками, негодуя, что пришлось ему оставить безмятежные небеса ради суетной человеческой доли. Им, звездам, с высот все видно, все открыто - и прошлое и будущее… Но в момент рождения бьет Божий Ангел по младенческим губам, и вмиг, до самого смертного часа забывает душа обо всем, что знала и видела перед рождением. Только маленькая ямочка на нижней губе остается на память об этом шлепке, жестоком или милосердном, как знать…

Хмельна Янова Ночь. Наплясавшись вокруг костров, исчезают парочки в темном лесу, искать папоротников цвет. Многие тайны сулит раскрыть таинственное зелье, и клады оно из-под земли выводит, и злую нечисть отваживает, и сердце любимой приворотить может. Впрочем, что до любви, то тут и диковинный цветок не нужен. У самой вешней ночи колдовских чар на всю жизнь достанет.

Ни к чему баричу Станиславу потаенные клады, и без того богат род Решек, да и о приворотном зелье пока думать не время – мал еще. Другое потянуло сорванца в темный колдовской лес: жуть до чего хочется поглядеть на диковинный цветок. И не только поглядеть, сорвать, да принести учителю, который только и знает, что смеяться над сказочными историями. Вот увидит сам, не сможет сказать, будто все это только глупые выдумки.

Чуток лес. Тих, но полон шорохами. Скользят меж деревьев густые тени, перешептываются. Небось, дивятся, что молодой паныч сам, без провожатых, дерзнул вторгнуться в их заповедное царство. И не дивитесь, шляхтичей Решек не напугать темным шорохом.

Стас осторожно отвел тяжелые ветви вглядываясь в переплетение ночи и сумрака. Что это? Мальчишка даже глаза протер. Нет, не чудится, светятся впереди два маленьких огонька. Красные, тускловатые, будто пара жаринок из костра вылетели, и теперь остывают понемногу, покрываясь хрупким пеплом.

«Вот он, цвет папороти!»,- радостно забилось сердце: «Сейчас один сорву, а второй в лесу оставлю, пусть еще кто-нибудь найдет». Осторожно двинулся вперед. Не спугнуть бы удачу. Люди рассказывают, полошлив дивный цветок, не любому в руки дается…

Расступились деревья, под ногами – высокая трава поляны. Ой, да это не папороть вовсе… Сидит на поваленной лесине девчонка, примерно Стасовых лет, словно искорки глаза светятся. Похолодело на сердце, вспомнилось, что не одним огнецветом славится Купалова Ночь. Всякая древняя нежить в это время получает волю бродить по свету, народ морочить.

Замер паренек, сам не знает, бежать или дальше идти. Тут огнеглазая, словно догадавшись о терзаниях нечаянного гостя рукой махнула, и словно горсть светлячков из рукава рассыпала. Вмиг ночь отпрянула под деревья, оставив поляну во власти призрачного, но все равно яркого света:

-Ну, здравствуй, добрый молодец, давненько я тебя поджидаю.

Поглядел Стась на незнакомку. Странная панёнка. Одета по-шляхетски, платье алое, словно огонь. Волосы рыжие до красноты, а лицо белое, от неясного свечения даже синеватым кажется. На скулах румянец, словно от лихоманки, а губы цвета спелой вишни… Таких у людей и не бывает вовсе. Впрочем, и так, по всему видать, не человек это.

-А ты… Вы откуда знали, что я приду?

-Да уж знала…- Губы раздвинулись, словно в улыбке, и блеснули зубки. Белые, острые. Не человечьи, скорее кошачьи. Или рысьи.- Подойди, не бойся.

Во рту вдруг пересохло до хрипоты, однако вида не показал, шагнул вперед, словно в холодную воду с обрыва бросился.

-А я и не боюсь. Чего тебя страшиться. Меня честной крест убережет.

-Ой да ли?- ярче вспыхнули искорки в глазах нежити, словно рассмешила ее дерзость паренька,- Ну попробуй, перекрестись!

-А вот и перекрещусь.

-Давай, а я погляжу.

Стась думал, сейчас у него руки отнимутся. Нет, ничего… Перекрестился.

-Ну, что, - смеется лесовичка,- Помогло?

-А ты не хихикай! Вот возьму, тебя саму перекрещу!

-Валяй… До рассвета времени много.

Паныч сделал еще шаг навстречу, прикусил губу, размашисто перекрестил… Ничего не случилось. Выхватил левой рукой из-за ворота нательный крест, зажал в кулаке, правой вновь наложил крестное знамение, мысленно повторяя слова «Toe Deus». Учитель говорил, что против этой молитвы ни одна бесовская сила не устоит. Устояла. Как сидела, так и сидит. В прах не рассыпалась, огнем не сгорела, серным дымом не изошла. Смеется.

-Ну что, намахался руками? Нашептался? А теперь, садись рядышком, потолкуем маленько. Или все-таки боишься?

-Вот еще. Станет природный шляхтич лесовичку страшиться…

Сел. Девчонка ближе подвинулась, руку на плечо положила. Прямо в глаза смотрит, а рука-то горячая, даже сквозь свитку обжигает.

-Так говоришь, шляхтич? Надо же… Может и имя свое назовешь?

-И назову… Станислав Решка.

Расхохоталась незнакомка. Протянула руки, обхватила голову Стаса ладонями, словно с малым ребенком разговаривает. То так повернет, то эдак. Рассматривает. Дернул головой сердитый мальчишка, вырвался из горячих ладоней:

-Хватит! Что я тебе, младенец-несмышлёныш?

-Раз имени своего не знаешь, стало быть, он и есть.

-Как это не знаю?

-А вот так! Меня, например Эшкигаль зовут, а тебя?

-Говорил уж. Станислав… А вот имени Эшкигаль и вовсе нет…

-Есть…

-А я говорю нет!

Девчонка прыснула:

-Так уж и нет? Много ты в именах понимаешь… Ты сначала со своим разберись.

-А что разбираться? Станиславом меня крестили.

-Так то крестили… А настоящее твое имя,- Ицхак.

-Как это? Это же не шляхетское имя. И вообще не христианское… А я шляхтич и христианин!

-Шляхтич?

-Конечно! Пан Михаль, мой отец, дворянского рода! И мама, Мария, тоже!

-Отец? Мать? Ты так уверен?

-А что по-твоему, пан Михаль Решка из холопьев что ли?

-Нет, он-то из шляхты, да ты тут при чем?

-То есть… Ты хочешь сказать, он мне и не отец вовсе?

-Гляди, догадался… А я уж боялась ты у меня совсем глупыш…

-У тебя? Вот еще! Да и врешь ты все…

-Вру? Я про тебя Ицхак все знаю…, и кто твой отец, и кто мать…

-А знаешь, так скажи!

Эшкигаль только головой покачала:

-Попробуй прежде сам дознаться…

Мальчишка упрямо качнул головой:

-Не верю. Просто морочишь голову, и все тут.

-Морочу? Ладно, дам тебе знак. Даже три. На левом плече у тебя большая родинка, под правым соском- другая… А третья- пониже пупка… Что, тоже неправда, скажешь?

Покраснел мальчишка, молчит.

-Ладно… Придет время, мы с тобой еще встретимся, а до той поры постарайся сам разузнать, откуда ты у панов Решек взялся.

-Очень надо…

-Надо… А чтобы не позабыл, я тебе памятку оставлю.

Обхватила за плечи, прижала с невиданной в девчоночьем теле силой, да и впилась в губы огненным поцелуем. В грудь словно расплавленный свинец хлынул. Вскрикнул парнишка от неслыханной боли. Потемнело в глазах, а потом словно рухнул в черную бездну.

Когда открыл глаза небо уже розовело. На поляне никого не было, только еж торопливо протопал по траве, сверкая розовыми пяточками.

«Привиделось…»,- мелькнула в голове пустая надежда. Пустая, потому что остался на сердце жгучий уголек черного пламени. Печать Эшкигаль.

Задумчивый вернулся Станислав из купальского леса, но о встрече на поляне никому не рассказал. Даже матушке. Даже ксендзу на исповеди. Только через две недели после Янова дня спросил учителя:

-Пан Януш, а кто такая Эшкигаль?

-Что?- иезуит побледнел, перекрестился, потом и воспитанника перекрестил,- Ты где это имя слышал?

-Не помню… А кто это?

-Забудь и поминать не смей!- и вдруг понизил голос, словно боялся, что кто-то услышит,- Демоница это… Она из сил тьмы, которые только жидовские колдуны-каббалисты заклинать могут...

Глава 4

Широки просторы, необъятны бездонные болота древнего лесного края. Лишь кое где попадаются небольшие деревушки, обступившие панские хоромы, да узкие ленточки дорог больше похожих на тропинки, петляют меж чащоб да топей, выводя в конце концов путников к каменным городам. Нелегок путь по дикому чернолесью и опасен. Лес дает прибежище не только диким зверям да нечисти, но людям, которые порой лютее голодного волка, страшнее нежити. Хоронятся в чащобе кровожадные разбойники-шиши, обозленные, беспощадные. Ради дранного армяка да пары сношенных сапог, не моргнув глазом, прирежут путника, а нет, так на раскидистой сосне повесят, даже помолиться не дадут перед смертью. Да что там шиши, многие шляхтичи победнее или поотчаяннее не брезгуют выходить на лесную дорогу ради поживы. Оттого не часты у сельских жителей поездки в город: не столь долог путь, сколь опасен. Паны побогаче, еще рисковали отправиться в путешествие, прихватив с собой с десяток вооруженных гайдуков, но и то, не каждый день, а лишь на праздники, или по крайней необходимости.

Хорошо Бог не забывал, что и в лесном краю люди живут. За их молитвы сотворил бродячих торговцев, которые ради грошовых заработков готовы были рискнуть головой на опасных дорогах. Они-то и привозили в имения дорогие городские товары: душистое заморское мыло, свечи, да всякую хозяйственную мелочь. Им же и продавалось все, чем богат лесной край: льняные полотнища, мед, воск, а то и пушнину, если пан шляхтич был охоч до красной забавы.

Среди таких бродячих торговцев был и еврей по имени Элиягу. С весны до осени, а потом и зимой, по белой тропе, разъезжал он по Виленщине, словно и не боялся ни зверя, ни лихого человека. А может, и на самом деле не боялся. Много чего рассказывали про этого Элиягу, разное и странное. Говорили, будто как раз в год бунта проклятого Гуни, встретили торговца в лесу шиши атамана Рубило. Ограбить хотели, а что там на самом деле произошло, никто толком не знает. Одно известно: с той поры шайка Рубилы пропала, словно в трясину гулькнула. Только один из шишей, Янко, через седьмицу из леса вышел. Черный весь, трясется, мычит что-то несуразное: «Элиягу, чертов жид… Ох, страшно…». И как не расспрашивали, ничего больше поведать не мог. Так и повесили горемыку, ничего толком не выведав.

Ну разбойники, это одни словеса да догадки. Что там меж ними да евреем было, поди разбери! Темен лес, вот и дела в нем творятся странные. А то, что конь пана Слиявского от еврея шарахнулся- это все видали. Вельможный как раз с охоты возвещался, да не сам, а с гайдуками. Прямо на улице Козлян, Слиявского имения дело было. Замешкался Элиягу посреди дороги, пан уж думал стоптать нерасторопного, но не вышло. Боевой конь, не холопская кляча, вдруг шарахнулся в сторону, точно волка почуял. Чудом самого пана в грязь не сбросил. После этого случая все признали: не прост Элиягу. Не иначе черт ему ворожит. Задевать опасались, но со двора не гнали, товары у еврея всегда были хорошие, цену не запрашивал сверх обычного, деньги за лён да воск платил, отчего же торговать, будь он хоть трижды колдун.

В начале июля, петляя по дорогам Виленщины заглянул еврейский купец и в Решковичи. Сам пан Михаил вышел к торгашу, купил кое-чего по мелочам, продал немного воска… Обычное дело. Пока сторговались, уж вечереть начало. Элиягу попросился на панском подворье переночевать. Пан Решка почесал под шапкой, да и рукой махнул,- пусть себе! От панского сена не убудет, если еврей на нем ночь полежит.

Ночью, когда погасла в людской последняя лучина, паныч Станислав, выскользнул с постели, и как был, босиком да в исподнем, выпрыгнул в окно. Знать запали мальчишке в сердце слова учителя про Эшкигаль- демоницу, да про то, что ведомо о ней только еврейским колдунам. Как тут забудешь, когда вот она, печать бесовская, никуда не делась, горит под сердцем черным пламенем.

Ночь вокруг, а светло. Луна огромная, холодная, да и звезды не ленятся. Только в кустах шевелятся странные тени. Подбежали спущенные с цепи волкодавы. Учуяли молодого хозяина, хвостами замахали. Стас присел, потрепал собак по холке, оттолкнул:

-Прочь, Серый, уйди, Хват… Не до игр мне.

Прошлепал по остывающей пыли до сарая. Заглянул через прорубленное в стене окошечко.

Сидит еврей, книгу читает. Ночь вокруг, а в сарае светло, словно лампада теплится. Книга большая, не меньше, чем Евангелие в костеле, только еще толще. Не иначе, колдовская… Оторвался мальчишка от оконца, замер. Ждет, когда сердце малость утихнет.

Наконец, вроде успокоился. Двинулся к входу в сарай. Протянул руку, коснулся двери, и тут же одернул, словно ожегшись. Наконец собрался с духом, надавил на темное дерево. Скрипнули старые петли.

-Кто там? А, это вы, паныч… Что, не спится?

Парнишка кивнул, ступил через порог. Странно, только что все в сарае было залито колдовским светом, а сейчас темно. Только Луна в оконце заглядывает.

-Что это ты читаешь?

-Так, молодой пан, книга одна. Еврейские премудрости…

-А посмотреть можно?

-Глядите, не жалко… Только написано тут не по-вашему…

И впрямь, непонятные буквы. Сколько ни смотри, не прочтешь.

-О чем эта книга?

-О многом, паныч. О мире, о Боге…

-И про Эшкигаль тут тоже есть?

Еврей удивленно поднял глаза:

-Про Эшкигаль?

По тому, как было произнесено это имя Стасик сразу понял, гость знает о демонице немало. Знает, но вроде и не боится ее вовсе.

-А могу я спросить, откуда сын шляхтича про нее слышал?

Мальчонка опустил голову, не в силах выдержать странного, пронизывающего взгляда:

-Сама сказала…

Еврей кивнул:

-Вижу. И не только сказала…

Сухонькая рука поднялась, погладила по растрепанным волосам:

-Эх ты, бедняга… Знаю, тяжела твоя ноша, но ты держись. Бог посылает людям испытание, и Сам же дает силы выстоять.

-Она ведь врет, демоница-то? Правда врет?

-Нет, паныч. Она не врет. Хуже.

-Что значит хуже?

-Ни один из демонов не станет обманывать человека. Но и всей правды не скажет. Такая полуистина хуже лжи.

-Так значит, я не шляхтич? Не сын пана Решки?

-Не знаю… Одно могу сказать: кто бы ты не был по рождению, пану Михаилу и панне Марии ты дорог, не меньше, чем родная кровь.

-Так что же мне делать?

-Думать. Что бы не случилось, как бы жизнь ни повернула, сначала думай, потом делай. Не Эшкигаль бойся, для человека куда опаснее Руах Штут- Дух Глупости.

-А с ним, с Духом Глупости как совладать? Может есть какая-нибудь молитва?

-У тебя учитель есть?

Стас только рукой махнул:

-Есть. Пан Януш. Иезуит. Но он про эту Эшкигаль ничего не знает. Только не велел имя ее поминать.

-Правильно не велел. Имя назвать, все равно, что позвать. Впрочем, уже поздно, она на тебе печать оставила. Теперь не спрячешься.

-Знаю. Но только я ее и не звал никогда. Она сама меня в лесу подстерегла.

-Бывает. Значит судьба твоя такая.

-Судьба?

-Да. Точнее, работа. Мудрецы не зря говорят, что каждый человек рождается на свет не просто так, а для того, чтобы выполнить свою задачу, труд, доверенный Творцом.

-А если не сумеет?

-Должен. А не справится, придется вернуться в мир. Еще раз родиться. За тебя твой «урок» никто не выполнит.

-А что я должен делать?

-Не знаю. Был бы ты еврейским мальчишкой, я бы посоветовал постоянно думать каких поступков ждет от тебя Бог. Но ты,- шляхтич, у тебя свой путь, своя жизнь… А теперь, иди. Нехорошо будет, если кто-то дознается, что ты по ночам с иноверцем беседуешь.

Сказал и вновь открыл толстый том. Смотрит на страницу, словно пытается разобрать таинственные письмена в неверном свете Луны.

Вздохнул паныч:

-Ладно… Прощай, раз так.

-Прощайте, мальчик. Могу пообещать только одно. Если узнаю что-нибудь, про это дело и, если мне с Небес позволят, расскажу.

Глава 5

И вновь листает время пестрые страницы. Дважды загорались над речкой Вольмой купальские костры, дважды бродил по вешнему лесу паныч Станислав. Не папороть искал, да и встречи с демоницей не чаял. Скорее, даже боялся, а вдруг опять заманит на тайную поляну светом глаз-угольков. Боялся, а все равно бродил по росной чащобе. Искал, а чего, сам не ведал.

Вот и на третий год, не усидел, отправился в лес. На сей раз решил идти по дороге, в чащобу не сворачивать. Нужно будет, бесовка и тут отыщет. Прошел совсем немного, послышался конский топот. Странно, обычно в Янову Ночь никто в путь не пускается. Даже те, кого праздник в дороге застанет, норовят до утра под крышей переждать. Значит, либо спешное дело кого-то на лесной шлях выгнало, либо лихой человек скачет. Свернул паныч в придорожные кусты, затаился.

Все ближе и ближе копытный перестук. Вот и конь из-за поворота вынырнул. Быстро идет, широкой иноходью. Белая грива по ветру развивается, словно облако гонимое ветром. Ладный конь, а всадник на нем и того краше. Левая рука поводья придерживает, правая на рукояти сабли замерла, за плечами корзно, точно крылья, только при свете луны не разобрать, черное или бордовое. Пронесся конник, лишь ветром в лицо повеяло. Колючим, словно не Янова ночь на дворе, а Крещенская. Вот и исчез путник, а мальчишка в кустах замер, пошевелиться боится. Только когда чья-то рука коснулась плеча, словно очнулся. Вздрогнул, повернулся.

Стоит за спиной Эшкигаль. Три года уж прошло, а признал сразу. То же бледное лицо с лихорадочным румянцем, те же глаза горящими искорками. Улыбается:

-Вижу, не забыл…

-И рад бы, не получается.

-Ну как, узнал откуда ты у пана Решки?

-Не узнавал и не буду. Отец он мне, и весь сказ.

Чертовка только зубами блеснула, в глазах насмешка:

-Узнаешь… Никуда ты от мня не денешься. Мечен. Или подзабыл?

Сказала и руку протягивает. Прямо к сердцу. Отшатнулся Станислав, не дал коснуться.

-Боишься, значит? Не бойся, я тебе не враг.

-Друг, что ли?

Незваная гостья только насмешливо фыркнула, кивнула на дорогу, вслед всаднику.

-Видал? Везет тебе, Ицхак.

-Я не Ицхак, а Станислав.

-А ты упрям. Но все равно, везуч. Половину работы за тебя Баал Звув сделает.

-Кто?

-Бааль Звув. Ты что, не видал?

-Так этот всадник, он что, один из ваших? Демон?

-Это ты- один. Как всякий смертный.

Промолчал парнишка. Спросить-то хотелось о многом, но понимал, все равно не ответит. А ответит, ещё сильней запутает. Одно ясно, недобрый всадник пронесся по дороге на юг от Вильно.

-А я тебя с братом познакомить хочу. Эй, Мелькарт, не таись, выйди.

Хрустнула веточка под тяжелой лапой. На прогалину вышел Пес. Или Волк. Черный, нет даже не черный, ведь у любой темной собаки шерсть хоть немного блестит, а эта- как беззвездные ночные тучи. Теряется луч света в бездонном мраке, даже памятки не остается. Только глаза у чудища угольками, как у сестрицы Эшкигаль.

-Брат? Черный он у тебя…

-Мелькарт? Да разве это чернота. Ты ещё Авадона не видал.

Мальчишку прямо передернуло, такой жутью повеяло от странного имени, а парочка глядит улыбается. Мелькарт пасть приоткрыл, собака-собакой. Только язык будто в крови.

-Гляди,- поучает демоница,- Туго станет, позови. Братец тебе всегда поможет.

Промолчал Станислав, а сам подумал, что подмога от такого чудовища хуже любой беды покажется.

-Не тревожь его, сестрица,- оскалился Пес,- Сейчас, небось, уверен, что такой витязь, как он любую беду сам отведет, помощи не попросит. Ничего, прийдет час, запахнет паленным…

-Отчего это вдруг? – решился на вопрос молодой шляхтич.

-Вдруг? Да не вдруг. Больше ста лет тучи собираются. Пора и грому ударить. Ты что, думаешь, зря Баал Звув на юг скачет? Не иначе, поживу чует. Боится опоздать на кровавый пир. Заранее хмелеет.

Не зря клубились тучи, не напрасно торопился на юг страшный всадник. С летними грозами пали молнии, запалили южную окраину великой Речи Посполитой.

Хоть и немолод уж пан Михайло, пришлось и ему коня седлать.

-Батька, ты на войну? Я с тобой.

-Рано тебе еще, сынок. Успеешь навоеваться. Хватит и на твой век кровавого хмеля.

Склонил Станислав голову, словно бодливый бычок:

-Не хочу дома отсиживаться!

-А кто говорит про сидение! Сам посуди, почти вся шляхта в поход отправилась. Одни бабы да старики остаются. Чует мое сердце, расшалятся холопья без панской плети. Не ровен час, наедут на Решковицы лихие людишки, кто тогда имение защитит? Оставайся, сынок, нельзя дому без мужчины. Осиротеет. Любой обидеть сможет.

Вздохнул Станислав и согласился. И впрямь, негоже Решковицы и вовсе без шляхты оставлять.

Ускакала хоругвь, осела дорожная пыль. Начали приходить в Решковицы вести одна другой страшнее. Лютует Зиновий-Богдан Хмельницкий, словно потопом залита войной вся Левобережная Украина, да и на правый берег Славутича захлестывают кровавые волны. Лихую жатву собрали запорожские орды под Корсунью, бежал сам Потоцкий с берегов гербовой Пилявы, заалели от крови Желтые Воды. Уж и на коронных землях проросли побеги лютого Хмеля. В Крыму хан зашевелился, заключил союз с проклятым Зиновием. Нечем самозванному гетману платить татарам за подмогу,- кровью да плотью христианской одаривает. В Вильно, Варшаве да Кракове даже не сразу поверили, что решится чертов Хмель дозволить крымским хищникам собирать дань на Украине. Дозволил. Смертного греха не устрашился.

Не зря торопил коня ненасытный Демон-Губитель. Допьяна упился в степях Приднепровья да на Полесье слезами и кровью. Хватило и пожаров, погреть замерзшие от смертного холода руки.

Начали приходить на Виленщину и известия о павших из Решковой хоругви.

Под Корсунью закопали в черную землю посеченного саблями пана Попильняка, не вернулся из ночного разъезда пан Храповницкий. Да что и говорить, почти половину Решковых побратимов по войне с Павлюком свалил Хмель. Видать крепко забродило сатанинское пойло.

И на самой Виленщине было неспокойно. Уже не только шиши, мирные холопы начали на дорогах пошаливать. Хоть и мало оружия у смердов, но много ли для лихого дела нужно? Подобрал к топору рукоять подлиннее, вот тебе и секира, поворотил лезвие косы вдоль держала- не траву, а головы косить можно. Дальше- больше, почуяла вольницу буйная голота, начали нападать на панские маетки. Грабили, убивали, петлей да колом вымещали обиду многих поколений. То на севере, то с востока вставали к небу черные столбы дыма. Но Решковичи пока оставались будто заговоренные среди общего разора.

Только на третий год войны дошел черед и до Решкового гнезда. Налетели, морозным до звона январским вечером, обложили подворье. Вожак, здоровенный мужичина, по прозвищу Лютовец, подошел к забору, сложил ладони ковшиком, гаркнул сквозь вырывающийся из глотки туман:

-Эй, панок Решкович! Отворяй ворота, обещаю тебе легкую смерть: в петле на крепком суку!

Выглянул паныч в оконце,- вот он ворог, как на ладони. Стоит, ухмыляется. За спиной его старая рига горит, и, словно тень от горького дыма грязнит белый снег разбойная ватага. Не утерпело шляхетское сердце, набил дрожащими руками заряд в старую пищаль. Бахнул выстрел, белым всплеском шарахнул свинец по насту. Рассмеялся ватажок душегубов:

-А щенок-то Решков, огрызается! Ну, гляди, недоносок, не хочешь петли- получишь кол!

Подогнали на видное место перед самими воротами телегу, к борту заостренную сверху жердь прикрепили:

-Гляди, паныч, какое мы тебе сидение приспособили! Не сомневайся, долго просидишь… Отворяй, по-доброму, потом поздно плакать будет.

Вновь выстрелил Станислав, опять мимо… Смеются ироды, бревно волокут, ворота вышибать.

Поглядел мальчишка на распятие, на иконы. Молчит пан Иисус, ладони по кресту раскинул, словно говорит: «Чем же я тебе помогу, если у самого руки прибиты…». У Богородицы взгляд жалостливый, апостол Петр ключи от рая в руках держит… Может и хорошо в Саду Эдемском, но что-то Станислав туда пока не торопится. В окно даже глядеть страшно. И без того слышно, как трещат под ударами створки ворот, а про заостренный кол и вспоминать не хочется.

Бросил на пол пищаль, уши ладонями прикрыл, а губы сами собой шепчут:

-Мелькарт… Где ты, Мелькарт? Обещался же…

Как-то по-иному заголосили за стенами. Не торжество - страх в криках разбойников. Решился паныч, выглянул в окно.

Мечется по снегу Черный Пес. Уж не угольями - факелами глаза горят. Швыряет через плечо растерзанных разбойников, словно волк ягнят. Вот один поднял рушницу, пальнул, почти в упор, да где там! Разве остановить простому свинцу Адскую Бестию. Вожак со страха под телегу полез, но демон, только рявкнул, опустил на дощатый помост обе передние лапы, разом вминая в морозную землю щепу и ошметки атаманова тела. Наконец стихло все перед воротами. Оглянулось Чудище, словно прощаясь, и сгинуло.

До утра никто не решился отворить ворота. Ночь выдалась ясная, при свете Луны хорошо было видно, как вышла из леса волчья стая. Замерла на опушке, морозный, напоенный кровью воздух нюхает, а из-под деревьев- ни шагу. Видно, что влечет серых даровое пиршество, но знать чуют лютые звери, что-то страшное, и ужас этот сильнее голода. Так и ушли в чащобу, даже не попробовав мертвечины.

Глава 6

Только утром решились отворить ворота в Решковицах. Как смогли, выдолбили в промёрзшей земле за кладбищенской оградой большую яму, сбросили в нее ошметки растерзанного разбойного воинства, завалили комьями. Крест все же поставили: хоть пропащие души, да христианские.

Невесело выглядело село после набега. Поглядела панна Мария и только головой покачала сокрушенно: из сорока с лишним домов и полутора десятков не осталось, остальные слизнул черный пожар, только пепелища вокруг закопченных печей остались. Рига сгорела, скот побит…

-Ладно,- перекрестилась хозяйка,- Хоть живы остались, и то хорошо. Такие времена настали, что о богатстве печалится не пристало… За то, что живы остались пана Бога благодарить надобно.

Промолчал молодой Станислав Решка, а сам подумал, что и сам не знает, кто их спаситель, Господь или Нечистый. Вернее знает, да самому себе признаться не решается.

Вечером, стоял на коленях перед иконами, глядел на суровые лики, крестился. Вроде и молится, а губы иное шепчут. Колючее, крамольное:

-Что же ты, Боже? Неужели Тебе угодно было, чтобы я с матушкой приняли смерть мученическую? Если так, почему знака не дал, почему допустил в сердце страх?

Молчит Распятый, смотрит куда-то за спину юноши, словно увидел там что-то любопытное. Не утерпел Стас, обернулся. Сидит прямо на столе Эшкигаль, ногами в красных сапожках болтает:

-Что, молишься? Ну, молись, молись… А только от разбойников тебя не Назаретянин спас, а мой братец. Хоть бы поблагодарил, что ли?

-Спасибо…

Фыркнула бесовка:

-Смешной ты право! Во-первых, не меня а Мелькарта благодарить надо, а во-вторых, нас твой бог спасти не может.

-Бог все может.

-Ладно, не том разговор. Я тебе вот что передать хотела, через три дня приедет в свое имение пан Йозеф Красинский. Он со старым Решкой против Павлюка ходил, много чего интересного о твоем рождении рассказать может. Если уговоришь, конечно.

-Послушай, сатанинская душа, хватит мне голову морочить. Отстань! Не хочу я ничего знать, отец мне пан Михайло. И все тут!

-Врешь, парень. Даже четыре раза врешь!

-Как это?

-А вот так,- блеснули угольями очи красавицы-демоницы. Выставила вперед пятерню, и ну загибать тонкие пальчики:

-Во-первых я не «сатанинская душа». Нет у меня души, и никогда не было, во-вторых никто тебе голову не морочит, и отставить тебя в покое я не могу. Зря что ли печать свою наложила? Мой ты, парень, и никуда не денешься. А кроме того, знать о тайне своего рождения ты очень даже хочешь, просто боишься. А пан Михайло тебе такой же отец, как пес Виленского полковника.

Сказала, и загнув все четыре пальца оттопыренный большой вниз повернула, словно патрицианка на трибуне цирка:

-Так, что сдавайся, легинь, и не дергайся попусту! Меньше мук примешь.

-Замолчи!

-Погоди, дай договорить. Через три дна пан Красинский в свои Дерговичи прибудет, вот на четвертый день и поезжай. Послушай меня, не торопись…

-Не только спешить не стану, а вообще не поеду!

Эшкигаль только головой покачала:

-Поедешь… Хоть четыре дня выжди.

Сказала и исчезла. Даже огонек лампадки на божнице не дернулся.

Потянулись дни. Первый… Второй… Станислав старался занять хоть чем-нибудь бесконечное время. Следил за тем, как отстраивают жилье погорельцы, пересчитывал уцелевшие после набега припасы, прикидывал, хватит ли до нови. Все впустую. Надоедливая мысль «Скоро приезжает пан Йозеф… Он знает…» не отпускала ни на миг. Особенно тяжко было по ночам. «Йозеф… Йозеф…»,- завывал в печи ветер, «Ицхак! Ицхак!»,- кричал надоедливый сверчок, а когда мутный сон наконец заглушал все звуки, являлась Эшкигаль.

На третий день не выдержал. Встал на заре, вывел из конюшни Воронка. Холопов будить не стал, сам накинул узду, затянул подпругу. Только старый Митрий, сторож видел, как вывел паныч кона за ворота, да и пустился легкой рысью по лесной дороге. Видел, но ничего не сказал. Не пристало мужику шляхтича о пути спрашивать.

Свистит в ушах морозный ветер, хлещет по лицу колючими снежинками. Струится поземка след зализывает. Ни для охоты по белотропью ни для дороги такая погода не хороша. Впрочем, разве это дорога? От Решковичей до Дерговичей, и двадцати верст не будет. Что за невидаль если решил молодой шляхтич Станислав навестить возвращающегося с войны отцова побратима. Соседи как-никак, а может и от пана Михайла весточка есть.

Мелькнул заяц между придорожных кустов. Метнулся и пропал. Станислав даже не взглянул на косого: не до примет, пусть даже худых.

За развилкой на Дерговичи вдруг бахнул из-под ели неожиданный выстрел. Захрипел Воронок, споткнулся, рухнул на подломившиеся ноги. Словно ветром вырвало из седла Станислава, швырнуло на снег. Хотел вскочить, но навалились какие-то серые овчины, закричали, что-то тяжелое ударило по голове.

Когда серый туман немного развеялся, увидел Стас вокруг одни хохочущие образины. Косматые бороды, меховые шапки, щербатые рты раззеваются в глумливом хохоте.

-Ай да пожива, батько Хрящ, знатный зайчишка попался!

-Поднимай выше, Петро, это не заяц, настоящий волчонок! Михайла Решки щенок!

-Куда торопишься, паненок? Нехорошо славных рыцарей миновать не поздоровавшись! Не шляхетный поступок!

Гогочут, заливаются. «Разбойники…»,- подумал Стас,- «Вот сейчас, кликну Мелькарта, небось перестанут смеяться. Небо с овчинку покажется». Уж и воздух в грудь набрал, но вдруг замер: «Нет, не буду звать. Убьют, ну и пусть… Разом от всего освобожусь, и от демонов, и от проклятой тайны».

-А ну, сопляк, скидывай одежку! Ишь, разнежился! Нам тоже охота в дорогом жупане походить.

Рука метнулась к поясу, за саблей, вызвав новый взрыв хохота.

-Что, панок, проспал саблю? Вот она, у меня… Да не дергайся, гаденыш…

Откуда-то раздался затейливый свист. Смех разом стих

-Слышь, батька, Сарыч знак подает. Скачет сюда кто-то.

-Не дрожи, Мураш, успеем.

Как ни отбивался паренек, цепкие руки вытряхнули его из жупана, содрали сапоги, штаны, исподнее. Кожа разом покрылась мелкими пупырышками.

-Не боись, паныч, недолго мерзнуть. Сейчас согреешься.

Вновь раздался свист.

-Пора, Хрящ. Смываемся.

-Успеем!

И впрямь, успели… Мигом накинули петлю на еловый сук, сам атаман легко, словно куренка приподнял оцепеневшего от ужаса паренька, продел голову в удавку.

-Ну вот и все… Прости, что помолиться не дали. Торопимся. Кланяйся там на небе пану Богу, или в пекле Сатане.

Сказал и отпустил руки.

-А теперь, бежим, хлопцы.

Ударила по шее пеньковая веревка, захлестнула горло. В глазах красный туман поплыл, в ушах колокольцы зазвенели. Дернулись босые ноги, силясь найти опору, дернулись, и нашли-таки. Поторопились убийцы, неладно выбрали дерево. Одними пальцами правой ноги, но удалось Станиславу нащупать старый сучок. Уперся в него, чуть приподнялся, замер. Не вдохнуть ни выдохнуть, не жить ни умереть. Сквозь багровый туман увидел, стоит у дерева кто-то, в лицо смотрит. Откуда-то из глубин памяти всплыло, где он уже видел эти бездонные, морозные очи. «Ангел Смерти»,- мелькнуло в голове,- «Теперь уж точно за мной». Страшный гость кивнул, словно услышал:

-Вижу, узнал… Одно странно, нет по-прежнему в моих списках шляхтича Станислава Решки. Видно, придётся опять тебя выручать.

Захрипел Стас, пытаясь вытолкнуть слова из стиснутого удавкой горла. Не получилось.

-Ладно, молчи… Какой из тебя говорун, недовешенного… Я и так пойму. Ну что, помочь?

Все тело кричало: «Да!», но Станислав собрав в кулак волю заставил себя подумать: «Нет!».

-Ну нет, так нет… Может ты и прав, не мое это дело, висельников из петли вытаскивать. Впрочем, и без меня спасители найдутся. Скачут сюда. Ну, прощай, бессмертный шляхтич, негоже мне просто так, живым на глаза показываться.

Вновь пусто вокруг, только багровый туман да колючий сучок под пальцами правой ноги. «Еще немного, ослабею, и все…»,- понял Стас, «Так или иначе, а помру. Зря я от помощи Черного отказался… Может Эшкигаль позвать? Она услышит, не зря ведь я меченный…».

Вдруг в пересохшее горло хлынул морозный воздух. Сладкий, пьянящий до слез из глаз. Станислав понял, что лежит на какой-то овчине, а чьи-то крепкие руки растирают шею, грудь, ноги…

-Вроде в себя приходит.

-Не болтай, Вуйко, растирай покрепче!

Стас открыл глаза. Да это же пан Красинский!

-Здравствуйте, пан Йосеф… Не признали? Я Станислав, сын Решки…

-Признал, признал… Что за нелегкая понесла тебя одного по дороге? Хорошо успели, еще миг, и остался бы пан Михайло без наследника.

-Я к Вам спешил, навстречу…

Сказал и словно в черный колодец провалился.

Глава 7

Когда Станислав открыл глаза было уже темно. Только лампада теплилась под образами разгоняя мрак. Сначала паренек даже не понял, куда попал. Комната была чужой, кровать тоже. На стуле дремлет какая-то панночка, а еще две не спят, стоят рядом, смотрят.

-Ну что, проснулся, недотепа? Почему не позвал там в лесу меня или брата?- блеснули в глазах Эшкигаль горячие искорки,- Неужто так перепугался? Да и вообще, зачем в путь прежде времени отправился? Я же велела на четвертый день ехать… Эх ты, торопыга.

Станислав прикрыл глаза. Ну вот, все сначала… Не вырвался, выходит из цепких лап демоницы.

-Оставь его,- послышался голос второй панны,- Не видишь, слаб еще…

Парень шевельнулся, сглотнул слюну. Горло словно обожгло едкой болью. Та, вторая склонилась, положила руку на лоб:

-Хорошо, хоть жара нет…

Станислав посмотрел в светящиеся зеленые глаза незнакомки, словно в омут заглянул. И жутко, а тянет…

-Кто ты? Раз с Эшкигаль пришла, значит тоже… Из ее родни.

Красавица нахмурилась, и вдруг опустила холодную, пахнущую вешней травой ладонь прямо на лицо, заставив закрыть глаза:

-Не смотри… Не к чему это. Я- Лилит.

-Поздно,- хихикнула Эшкигаль,- Видел уж…

Станислав поднял руку, убрал с глаз ладошку:

-Да, видел… А почему поздно? Кто вы?

Лилит как-то странно дернула уголками одуряюще красных губ.

-Не важно… Впрочем, может ничего страшного и не случится.

-Как же, «не случится», ты на лицо его погляди,- сверкнула зубами Эшкигаль,- Сердце-то как колотится! И руки дрожат…

-Это от холода,- прохрипел Стас,- Морозит меня что-то.

-И не удивительно,- Лилит вновь склонилась почти к самому лицу,- Ладно, будь что будет… Давай, помогу сесть.

-Я сам,- попытался привстать, но комната вдруг покачнулась, голова опустилась на подушки…

-«Сам!»,- передразнила зеленоглазая,- Эх вы, мужчины. Совсем мальчик, а гонору как у взрослого…

-А я и есть взрослый! Шляхтич…

Лилит грустно вздохнула:

-Жаль… Для тебя сейчас лучше всего было бы оставаться младенцем…

-Почему?

-Я- Лилит! – повторила красавица, будто этим все было сказано.

Вновь попытался сесть. На сей раз Лилит заботливо поддержала за плечи, и хоть от ее странной близости голова закружилась еще сильнее, присесть все же удалось.

-Ну вот и молодец.

Лилит вынула откуда-то из складок платья хрустальный фиал, плеснула прямо на ладонь какой-то темный напиток, поднесла прямо к губам:

-Пей.

Парень удивленно поднял глаза

-Так с руки и пей,- подтвердила целительница,- Иначе не поможет.

Станислав склонился, прильнул губами к терпкой лужице. Выпил до капли, а под конец, не удержался, лизнул бархатистую, чуть солоноватую кожу.

-Не балуй,- нахмурилась Лилит,- А теперь ложись и спи.

-А Вы?

-Ну не буду же я с тобой сидеть! Для того пан Йосеф вот ее прислал.- и демоница кивнула на уснувшую на лавке девчушку,- Это Ядвига, хозяйская дочка… Очень хорошая девочка.

Стас устало опустился на подушки:

-Пани Лилит, а Вы еще придете?

-Незачем. Теперь ты быстро поправишься.

-Конечно, но…

-Никаких «но»! И не ищи меня, парень… Себя пожалей.

Станислав закрыл глаза и провалился в радостный, по-летнему яркий сон, полный душистых июньских ветерков, падающих звезд и цветов. А еще – Лилит. Такой близкой, и невыносимо далекой.

Чья-то мягкая ладонь опустилась на лоб.

-Лилит…- Станислав открыл глаза. В горнице было совсем светло. Рядом с кроватью стояла улыбающаяся панночка. Та самая, что дремала у кровати ночью.

-Я не Лилия а Ядвига. А Вы, сын пана Михайла. Я Вас на свадьбе Колинских видала, четыре года назад…

Станислав вспомнил маленькую девочку с задорной золотистой косичкой. Тогда, на свадьбе, она все время пряталась за юбкой матери, дородной паны Эвы. Только выглядывала л, как котенок из-под покрывала.

-И я Вас помню… Вы тогда совсем девочкой были.

Сказал и невольно вздохнул. Полно, да была ли она, Лилит… Мало ли что присниться может.

-Как Вы себя чувствуете?

-Все хорошо! Думаю, встать могу.

Начал было приподниматься, и вдруг покраснел, натянул одеяло по самые плечи. Вспомнил, что нет на нем ничего… Странно, а тогда, ночью, не стеснялся. Наверное и впрямь, только сон. А жаль… Парень почувствовал, что сейчас он бы и красноглазой демонице обрадовался бы, особенно если бы пришла она с Лилит. А еще лучше, одна Лилит. Даже если она тоже из племени нечистых, все равно.

-Простите, панна Ядвига, не могли бы вы попросить пана Йосефа…

-Конечно! Ой, простите, я и позабыла, что…- и сама залилась багрянцем, даже щеки потерла,- Сейчас позову! Вот батюшка обрадуется!

Едва пан Красинский ввалился в горницу, сразу в ней стало тесно. Творец да привольное житье щедро одарили природного шляхтича. Что брюхо, что плечи, что бас,- всего было отмеряно щедро, с лихвой.

-О-го-го!- загудел он праздничным колоколом,- Никак молодой Решка в себя пришел! Не дался, стало быть, костлявой! Это правильно, по-нашему, по-шляхетски! Не дело настоящему рыцарю дохнуть в паршивой холопской петле, словно безродному псу! Ишь, лайдаки, что вздумали, по дорогам разбойничать… Дурни! И повесить толком не умеют!

Стас хотел было возразить, что если бы умели, то неминуемо пришлось бы шляхтичу «дохнуть» в этой самой петле. Где-там! Славный пан грохотал, словно немецкая пушка! Слова не вставишь!

-Ничего, пан Станислав, мы еще отыщем этих чертовых недоносков! Только от меня им, собачьим детям, петли не дождаться. Всех на кол посажу! На страх прочим. Не для них христианская смерть, не для них!

-Простите, пан Йосеф, я хотел спросить… Мне бы одежку, хоть какую.

Дородный шляхтич замолк на секунду, и вдруг шлепнул себя по лбу с такой силой, что годовалого бычка свалить впору.

-Ой, простите старого дурня! Я и позабыл, что это сучье быдло Вас совсем стелешили. Вот ироды!

Набрал полную грудь и закричал так, что огонек на божнице задрожал:

-Степка! Янко! А ну, живо сюда одежду для молодого пана! Бегом, а не то ноги повыдергиваю да юшку сварю!

Пока Станислав одевался, хозяин продолжал грохотать, размахивая руками для пущей убедительности:

-Вы, пан Решка не волнуйтесь, я еще вчера к панне Марии двух гайдуков отправил, чтобы успокоить. А уж сам переволновался! Вы, прошу прощения, ведь не только голым были, а почти мертвый! Верите ли, я даже аппетит потерял. Насилу курочку с гречей поклевал, да яишенку из дюжины яичек… А поросенка уж холопы доели, и половины не осилил… Ух, изловлю я этих злодеев, все припомню! И ваши, пан Станислав муки и моего поросенка! За все ответят.

Глава 8

Наверное, средство Лилит и впрямь было чудодейственным. Иначе как объяснить, что уже на следующий день после лесного приключения Станислав мог отправиться в родное имение. Правда в чужом жупане и на одолженном коне, но зато живой и здоровый, что в те беспокойные времена тоже можно было считать великим счастьем.

Через неделю и красная полоса на шее сошла, и шишка от удара разбойничьей дубины пропала. Внешне стал паныч Станислав как был, ладный парубок, почти юноша. Вот только к черной печати Эшкигаль прибавилась на сердце еще одна отметина от нечаянной встречи с красавицей Лилит. Как ни силился, не мог забыть ее бездонных очей, манящего голоса да прохладной, бархатистой кожи на ладошке. Может, не только целебным было средство пригожей демоницы, а может, даже сама она над своей силой не властна.

Искать не велела, а на волю не отпускала. Проходила во сне, звала, а куда – неведомо. Станислав и сам чувствовал, пропадает, но ничего поделать не мог. Злился, молился, ничего не помогало. Все казалось, вот сейчас явится, махнет рукой, поманит. И ведь пошел бы. Хоть в ад, хоть на смерть.

Весной, в Вильно, зашел в костел. Молился, причастился святых даров, все без толку. В исповедальне обо всем как есть пану ксендзу поведал, и что без матушкиного спроса к пану Йосефу ездил, и как мед из кладовки таскал… Только про Эшкигаль да Мелькарта рассказать не смог. И о Лилит тоже. А раз на исповеди умолчал, значит не прощено. Конечно, если это грех.

И еще одно саднило душу, как старая заноза. Тогда, в Дерговичах, за завтраком, не удержался, спросил:

-Пан Красинский, а правду ли говорят, что пан Михайло мне не отец вовсе?

Дернулся хозяин, чуть ложку не проглотил:

-Глупости! Одно тебе скажу, за добро и ласку ты пану Михайлу даже больше, чем родному отцу обязан. Запомни это, парень, а большего ты от меня не услышишь.

Ничего не скажешь, успокоил.

Весной пан Решка сам домой воротился. Хоть и хотелось еще славному рубаке помахать саблей в чистом поле, годы свое берут. Ничего не поделаешь, пришлось в имении засесть.

Станиславу бы радоваться, что отец живым с кровавого пира пришел, да заноза мешает. Сидит, бывало, за столом, вроде задумался, а сам на родителей поглядывает. Хоть и поседели уже, но видно, что волосы были русые… А у него черные. И глаза. У матушки серые, у отца и вовсе голубые… Откуда же он, черноглазый взялся? Саднит сердце, ноет… Даже по ночам покоя нет, тревожат мутные видения.

Однажды и вовсе жуткое приснилось. Будто идет он по Виленской площади, в праздничной одежде. Жупан золотом расшит, сапоги красные, со скрипом, на боку сабля. По всему понятно, вернулся пан Станислав Решка из военного похода, да не так просто, а с великой славой. Народ на площади только на него и смотрит, здравицы кричат. Подходит Станислав к вратам костела, а оттуда, - пан ксендз. Или даже епископ, больно уж уборы богаты, не только золотом, драгоценными камнями разукрашены. Подходит к Стасу, на руках огромное блюдо держит:

-Добро пожаловать, славный витязь. Вот, отведай Святого причастия!

Упал с блюда узорчатый плат, отшатнулся Станислав. Лежат на серебре четверо порубанных еврейских ребенка. Три мальчишки, да девочка.

-Не бойся, пан шляхтич,- не унимается священник,- Отведай святого причастия. Это же братья твои, да сестричка с ними. Не признал, что ли?

Закричал Стас, дернулся, пропало видение. Открыл глаза, насилу дух перевел. Перекрестился. Слава Богу, сон!

Глядит, а рядом с кроватью Эшкигаль стоит, угольками глаз светит.

-Что кричишь, человече, отчего не спишь спокойно.

-Да так, привиделось. А ты зачем пришла? Разве я звал?

-Не ты, так сердце твое звало. А может и вовсе незваная пришла.

-Ну, как пришла, так и уходи,- сказал и отвернулся к стене.

-А ты не больно-то хорохорься, Меченный. Мой ты, с той самой Купальской ночи мой. Когда хочу прихожу, куда надо увожу.

-Не пойду я за тобой никуда.

-Пойдешь… Тебя во дворе одна панна ждет.

Стаса с постели будто сдернуло:

-Лилит?

-Нет, не Лилит,- Эшкигаль печально покачала головой, точно жалея непутевого,- На все равно пойдешь.

И ведь пошел-таки. Видать велика бесовская сила. Сам из окна вылез, никто не подталкивал, сам за сарай завернул, и только тогда, вроде в себя пришел:

-Все! Дальше – ни ногой. Говори, зачем позвала?

-А дальше и не надо. Жди.

Ни веточка не пошевелилась, ни травинка не дернулась,- стоит перед Станиславом панна. Вся в белом, точно из тумана соткана, только глаза черные, да волосы цвета воронова крыла, чуть сединой тронуты.

-Здравствуй, сыночек…

-Кто Вы? Моя матушка панна Мария…

Покачала головой незнакомка:

-Нет, дитятко… Это я тебя родила… Родила, а злые люди даже к груди приложить не дали. Забрали мою кровиночку…

-Но…

-Все забрали, окаянные. Мужа, детей… За то, что жизнь отняли, я и не корю даже… К чему она мне жизнь, без мужа Моше, без детишек… Четверо их у меня росли, ты пятый. Аврумелэ, Доделэ, Ханэле, Мотелэ… И ты, Ицкалэ… Все забрали, все в огонь бросили, как теперь найдешь… Я маленькой Хане даже волос не расчесала. Вот, думала, тебя рожу, и расчешу мою доченьку. Так и сгорела, патлатая…

-О чем Вы?

-Не признал? Я Хая, мать твоя… Хаей меня Сара назвала, твоя бабушка… Знаешь, она ведь жива еще! Правда смешно, мать дочку Хаей называет, а та раньше ее из жизни уходит…

Нахмурился парень.

-Ну что же ты не смеешься, Ицкалэ? Разве не знаешь, что означает само имя Хая? Жизнь это, сынок, жизнь. На нашем вечном Святом Языке…

Молчит барич.

-Ну скажи хоть что-нибудь? – просит призрак.

-Хая… Можно я за твою душу молиться буду?

-Конечно,- вроде улыбнулся призрак,- Молись, Ицкалэ. И за меня, и за папу Моше, и за братиков Авраама, Довида, Мататиягу… И за сестричку Хану-Мушку тоже молись… Ты хоть «кадиш» читать умеешь?

-Нет… Я в костеле…

Призрак только руками взмахнул:

-Только не в костеле. Не знаешь молитв, выйди просто в лес или в поле, пусть сердце молится. А «Кадиш» попроси кого-нибудь, хоть того же ребе Элиягу, он прочтет. Как положено, в миньяне…

-Ладно… И, простите, панна Хая…

-Какая я тебя панна, сынок? Мама я тебе, слышишь, Ицкалэ… А что не сама выкормила, прости. Не моя вина. Нечем кормить было… Всю грудь порубили проклятые шляхтичи, а потом и вовсе сожгли…

-Я сам теперь шляхтич.

Отшатнулся призрак:

-Нет! Не верю! Не может мой сын стать кровопийцей! Не может…

Смолк крик, пропало видение.

-Ну что скажешь, пан Станислав? Или все-таки Ицкалэ? – блеснула угольками Эшкигаль.

-Молчи! Не верю я тебе!

-И матери своей тоже?

-Не мать это мне… Мою маму панна Мария зовут. А это все – бесовское наваждение и ложь!

-Пусть так. А молиться о душах убитых будешь?

Опустил голову пан Станислав:

-Буду…

Глава 9

После той ночи словно подменили паныча Станислава. Мрачным стал, задумчивым. По теплому времени все чаще седлал коня - и в лес. Он и раньше любил охоту, но настоящую, шляхетную. Теперь же рыскал по чащобе словно волк-одиночка, с копьем, но без собак. Зайцев не бил, птицу тоже не трогал. Волки, кабаны, рыси,- вот его добыча. Старый пан Михайло не раз увещевал сына:

-Негоже так, Стас. На такого зверя в одиночку не ходят. Хоть гайдуков с собой возьми, собак.

Ничего не отвечал молодой шляхтич. Блеснёт очами по-бирючьи, и вновь на поживу.

Пришла зима, еще хуже стало. Не раз замечали, сидит паныч у оконца, смотрит вдаль. Словно снежинки считает, или ждет кого-то. Да только никого не ждет, даже видеть не хочет. Сколько раз приглашал пан Михайло окрестную шляхту, все впустую. Сядет барич в своей комнате, даже выйти к гостям не хочет.

Соседями Решек Бог не обидел. У пана Красинского дочка на выданье, о Козубича тоже, у Свиги даже две: близняшки Злата да Кристина, красавицы, хохотушки. Род Решек в округе крепко уважали, и когда вернувшиеся на побывку шляхтичи устраивали праздники, Станислава приглашали одним из первых. Как знать, может сладиться дело? Решковецкий паныч жених славный. Богат, пригож и рода хорошего. Молод, правда, но шляхетская свадьба не холопское сватовство, раньше, чем в три года не устроится, а к тому времени и молодые в возраст войдут. Красные панночки на Станислава поглядывали, да все впустую. Иной раз позовут, а он и не приедет вовсе, а и явится- толку мало. Сидит в углу, сыч сычом, на танец силой тащить надобно. Правда, если вытолкнут, плясал знатно. Красавицы просто таяли на него глядючи, знаки делали. Особенно Ядвига Красинского. То, проходя, словно ненароком, рукавом заденет, то платочек обронит. Пан Станислав платочек галантно подберет, с поклоном девице протянет. Губами улыбается, а в глазах тоска. Панночка, в знак признательности ему ручку подает, а он приложится губами, как к челу покойника, и отойдет.

-Странный у тебя сын, пан Михайло,- не выдержал однажды Красинский,- Вроде и не робок, а девок дичится. Или, может, из дворовых какую зазнобу нашел?

-Да что ты, пан Йосеф. Просто молод еще! Дай срок, как бы тебе прятать не пришлось свою Ядвигу от моего сокола.

Прошла зима, зазеленели поля, вновь паныч Решка в лесу пропадает. Как-то раз Стёшка-ведунья возвращаясь с полным кошелем трав для тайных зелий увидала его на берегу лесного ручья, на самой окраине Черного Болота. Сидит паныч на поваленной лесине, руки сложил, словно молится. Даже губами шевелит, только слов не слыхать. Одно странно - не крестится.

Долго сидела в кустах травница, а барич все глядел в чащобу да шептал свою беззвучную молитву. Будто ждал кого-то, или просил… От всего этого вдруг напал на ведунью страх. Осторожно отошла в сторонку и пустилась в Решковичи. Нашла пана Михайла, рассказала, что видела.

-Ну и дура ты, баба!- осерчал пан,- Чего испугалась. Ну молится в лесу парень, эка невидаль!

-Так ведь не крестится!

-Ну и что? Дома, когда по писанному молитвы читает, крестится, а там в лесу… А, может и не молится вовсе, песни слагает. Дело молодое!

-Ой, барин, не песня это. Я к ведовству да травничеству с малолетства приучена, такое видала, что тебе и в страшном сне не привидится. Ничего не боялась, а тут вся прямо обмерла.

-Да отчего?

-Жутко стало, а вдруг и впрямь выйдет из-за деревьев…

-Кто?

-Сама не знаю… Но страшно.

-Глупости!

-Не скажи, пан. Тебя во время разбойного набега дома не было… Ты не видел то чудище, что шишей порвало.

-А что тут видеть-то. Эти кровопийцы против Бога пошли, вот он их и покарал, выслал из леса бешенного волка.

-Не волк это был, барин… Зверь, да не простой.

Не выдержал шляхтич, гаркнул на бабенку:

-Будет врать-то. Вот велю спустить с цепи своих волкодавов, никакое ведовство не спасет. Прочь, дура! Да не вздумай по селу языком трепать.

-Не волнуйся, пан Михайло, молчать буду. Мне еще по лесу немало ходить, ссорится нет резона.

Пан Решка только рукой махнул. Вечером хотел было у сына спросить, что он в лесу делал, но передумал. К чему парня смущать, может и впрямь стихи слагает. Сам пан Решка в словесном творчестве не силен был, но многие из его знакомых в юности баловались. Может и Стасово сердце тревожит песенная жажда. Дело хорошее, шляхетской чести не противное.

Шло время. Военный пожар на юге то немного утихал, то разгорался с новой силой. Не на шутку занялось, враз ни слезами, ни кровью не потушишь. Где сеча, там и золото. Соседи на пожарище стали хищно поглядывать, не удастся ли с самим поживиться на чужом лихолетье. Мало, что Крымский Хан давно считал Украину своими охотничьими угодьями, да рейтары-наемники зачастили на Речь Посполиту за кровавым золотом, соседские властители зашевелились. Из Московии к Хмельницкому послы зачастили, Шведский Карл к Радзивиллу гонцов засылает. По всему видно, не утихнет пожар, пуще прежнего разгорится…

Беда всегда лихо приманивает. Весной пролетела по округе страшная весть: нашли в лесу под Вильно убитого мальчишку. Весь исколот, смотреть страшно. Казалось бы, чему дивиться – не первый год в лесу разбойные людишки шалят. Ни старого ни малого не жалеют, вот и порешили мальчугана. Так бы, может, все и решили, но кто-то вспомнил, что на носу еврейская Пасха. Вот и пополз по волости черный слушок, что мальчонку евреи для своих тайных обрядов убили. Одни говорит, будто для мацы христианская кровь надобна, другие на жертву Нечистому намекали. В самом Вильно евреев тронуть не решились. Там как раз полк пана Сапеги стоял, он и взял под защиту нехристей.

-Мне, пановья, это семя, как и вам не любо,- объявил пан полковник,- Однако польза от них казне большая. Пока нет доказательств не позволю иудеев бить ни в городе и по местечкам.

Нельзя так нельзя. Ни в городе, ни в селениях евреев никто и не трогал. На дорогах правда ловили, но на это никакого запрета не было.

Вот и пан Вольский как-то поймал на лесной дороге еврейского торговца. Запер в сарае, а по соседям гайдуков разослал с приглашением на знатную потеху. Решил пан Вольский не просто так порешить пейсатого, а устроить ему самый настоящий суд благородной шляхты. Оправдается- пусть идет на все четыре стороны, а нет, не обессудь…

У пана Михайла как раз старая рана разболелась, пришлось дома остаться. Сына послал:

-Езжай, Стасик, позабавься. Что без толку дома киснуть, или по лесу гонять?

В доме у пана Вольского к судилищу приготовились словно к свадьбе. Нажарили, напекли, пива наварили… Съехались паны да панычи со всей округи. Расселись по лавкам в горнице, выпили, закусили. Гайдуки подсудимого приволокли.

-Ну,- гаркнул пан Вольский,- Давай, жид, оправдывайся! Зачем христианского младенца убил?

Стоит еврей перед панами шляхтичами, головы не клонит, прямо в лица смотрит:

-Не убивал я никого.

-Врешь! Вы на свою Пасху христианскую кровь пьете, по то всем ведомо!

-А вы бы, господа, дураков не слушали! Нам евреям по закону запрещено любую кровь в пищу употреблять. Даже птичью, что уж говорить о человеческой.

-Ты, нехристь, думай, что говоришь,- рассерчал хозяин,- Мне про ваше кровопийство сам пан Остороженский ксёндз рассказывал! Ишь, обнаглел, святого человека дураком обзывать! Ну, что, панове, повесим окаянного?

-Повесим! Отчего не повесить!- загоготало панство.

Только пан Станислав вдруг нахмурился, и говорит:

-Повесить,- дело нехитрое, а только сдаётся мне, панове, прежде нужно узнать, тот ли это еврей, что мальца убивал. Как бы не казнить невинную душу.

-Глупости!- хлопнул по столу ладонью пан Вольский,- Все они виновны! Ну ладно, будь по-твоему. Если хочешь, можно решить дело Божьим Судом. Дам я ему саблю, сам против выйду. Будем биться до первой раны. Зацепит меня хоть раз, пусть убирается, а если я ему кровь пущу, петлей не отделается. Прямо посреди двора на кол посажу!

Еврей прямо побледнел весь:

-Простите меня, вельможный пан, но я ведь никогда в руках сабли не держал! Угодно Вам, повесьте, но на кол-то зачем?

-Не хочешь? Боишься Божьего Суда?- разошелся хозяин,- Ну так слушай мое слово. Не станешь биться,- все одно на колу сдохнешь, а за трусость, все ваше семя выведу! Тут неподалёчку, в Жазлянах целое кубло вашего брата живет. Наеду с гайдуками, всех посечем!

-Так пан Сапега не велел…- начал было Станислав, но шляхтича уже несло:

-Молчи! Что мне пан Сапега, я сам себе господин. Как сказал, так и будет! Эй гайдуки, уберите жида. Сегодня гулять будем, а завтра потешимся!

Глава 10

Едва лишь упилась накрепко славная шляхта, пан Станислав вышел во двор. Тихо вокруг, только слышно, как звезды шепчут да паны в доме песни кричат. Подошел к сараю, засов отодвинул:

-Эй, как тебя там? Давай, беги, пока все пьяны!

Еврей только глазами из темноты блеснул:

-Спасибо, добрый пан, не побегу я.

-Как это? Ты, что, совсем одурел со страха? С Воличем биться решил?

-А что бедному еврею делать? Пусть уж лучше я один смерть приму, чем все местечко.

-Глупец! Да кто тебе, эти Жазлянские? Родичи?

-Евреи они мне, добрый пан, евреи. Если я их кровью свою жизнь выкуплю, ни Бог ни люди не простят…

Замолчал паныч, а еврей только вздохнул:

-Ступайте, пан Решка… Да не забудьте засов на место задвинуть.

Отошел Станислав. У забора стал, задумался. Молчал, молчал, и вдруг губы сами собой прошептали:

-Эшкигаль… Где ты, Эшкигаль?

-Тут я, пан Меченный. Всегда рядом.

Демоница вынырнула из ночной тени, зубами блеснула:

-Зачем зовешь? Или соскучился?

-Какая уж тут скука… Слушай, помоги ему! Еврею этому. Ты же можешь!

Покачала головой демоница:

-Не могу… Мое дело губить, а не спасать.

-А брат твой? Мелькарт.

-Он может… Только разреши, вмиг вырежет всю шляхту с дворней в придачу, и памяти не останется.

-Нет, так не пойдет…

-Ну так Лилит проси. Она- хитрая, глядишь и придумает что-нибудь…

Парня так в жар и бросило:

-Лилит? Да прийдет ли она… Сама же искать не велела.

-А ты позови,- хитро улыбнулась демоница,- Но только гляди, если придет не жалуйся. Сам накликал…

Станислав вдруг распрямился, словно увидал что-то вдали. Губами шевелит, а звука нет.

-Да что с тобой, шляхтич? Совсем ослаб?- смеется чертовка,- Хочешь звать, зови голосом!

-Оставь его, Эшкигаль,- послышалось из тьмы,- Здесь я.

Блеснули зленые глаза, повеяло цветочным запахом.

-Лилит…- прошептал паныч,- Пришла…

-Ты же звал,-улыбнулась красавица,- Долго звал… И в лесу, и дома…

-Лилит… Ты можешь… Ты все можешь… Помоги пленному. Я ему предлагал бежать, а он не хочет.

-И всего-то? Только за этим звал все время?

-Нет, не за этим.

-Да не красней ты, чай не девица на заручинах. Ладно, помогу. Но не бесплатно. Я ведь жуть до чего корыстная…

-Не бесплатно? А чего же ты хочешь? Денег?

-Вот еще! Это вы, смертные золото любите. Мне оно ни к чему. Если нужно, помогу. Но за поцелуй.

-Эй, Лилит, не шути!- возмутилась Эшкигаль,- Он мой!

-Не жадничай, Беспощадная!- улыбнулась Лилит,- Твоё – тебе и останется. Ну что, парень, будешь платить, или цена велика?

Шагнул Станислав навстречу красавице, охватила она его руками, окутала дурманящим ароматом роз, жасмина и каких-то вовсе неслыханных цветов. Весь мир залило изумрудное сияние, губы к губам прикоснулись, впились…

Медленно выныривал паренек со дна сладкой заводи, а когда оклемался,- нет никого рядом. Только слова звенят в ночном воздухе:

-Жди, милый, теперь точно свидимся. Никуда тебе от меня не деться. Мой ты, и ничей более. Об убогом не беспокойся, пришлю я ему помощь.

Постоял паныч немного во дворе, в себя пришел. Только к столу возвращаться,- застучало, загремело за воротами, девичьи голоса зазвенели:

-Хозяева, отворите! Мы не разбойники, честные панночки! Неужто оставите в чистом поле ночевать?

Хозяин с гостями из дома высыпали. Гайдуки, хоть и пьяны были по случаю панского праздника, ворота споро отворили. Въехали во двор две телеги, полные молодых паненок. На первой, одна постарше, поклонилась честному шляхетсву, говорит:

-Здравствуйте, паны! Я, панна Махалат. Наше имение в южных краях война разорила, вот и пробираюсь в Вильно со всеми родичками. Это все мои сестрицы, да племянницы… Может пустите, ночь перебыть?

-А как же!- галантно шаркнул сапогом пан Вольский,- Славное шляхетское воинство всегда радо прекрасному полу! Так сказать, полностью и в пропорции. Как говорит риторика: «Вини… Венус…»

В незапамятные мирные времена пан Вольский попробовал немного семинарских розог, и теперь любил вставить что-нибудь из латинской учёности.

С визгом и хохотом поднялась компания в дом, и пошло веселье пуще прежнего. По случаю прибытия прекрасного пола хозяин велел достать из подвала сладкого вина. Дамы не чинились, веселились вовсю, так что скоро даже самый молодой и наивный из шляхтичей понял, что разбитные панночки, скорее всего не из южных маетков пробираются, а простые маркитантки какого-нибудь рейтарского полка. Впрочем, это подозрение никого не огорчило, скорее только веселья прибавило. После одной из мазурок Станислав провожая старшую на место, спросил шепотом:

-Вас Лилит прислала?

-А кто же, кроме Хозяйки…

-Скажите, а как Вас зовут по-настоящему?

-Так и зовут, Махалат. Только ты, парень, мое имя забудь. Все равно не приду… Мне с Хозяйкой ссорится не резон.

До утра плясало шляхетство. Да и как иначе? Истинное рыцарство ни в сече, ни в гульбище меры не устанавливает. Когда рассвело, вспомнил пан Вольский, что припасена у него для гостей еще одна потеха.

-Прекрасные панны и славные шляхтичи! Время за жидка браться! Сейчас потешимся!

Загоготали паны, забавно поглядеть, как обреченный за свою жизнь биться станет:

-Ты, пан Вольский, хоть сперва покажи ему, с какой стороны за саблю держатся!

-Ничего, разберется!

-Сообразит! В крайнем случае пусть вспомнит как ложку держат.

-Да он и то позабудет с перепугу!

Всем скопом высыпали во двор. Пан Вольский подбоченился:

-А что, паны, кто свою саблю жиду одолжит?

-Только не я!

-Потом не отмоешь!

Махалат хихикнула, плечиком повела. Подошла к самому пану Вольскому, плечи руками обвила:

-И охота тебе, красавчик, спозаранку с жидком саблями махаться. Да и не дело это, шляхтичу нехристя на бой вызывать…

-Молчи, баба!- пошатнулся панок,- Я слово дал, что Божий Суд будет.

-Правильно, миленок. Будет Суд, но зачем о поганую тварь саблю марать? Спусти на него псов! Убежит, - черт с ним, пусть живет, а не сможет – сам виноват. Ну прошу, сделай так для меня. Жуть до чего травлю люблю!

Панская свора всколыхнулась, загрохотала:

-Верно панёнка говорит!

-Пусть собаки со псом судятся!

-Велика честь нехристю шляхетской стали попробовать!

Станислав удивленно взглянул на Махалат. Да ведает ли чертовка, что советует? У пана Вольского псы не меньше хозяина люты!

Привели несчастного. Стоит он посреди двора, губами шевелит, молится.

-Ну, что, нехристь, готов к Божьему Суду?

-Человек к Суду Творца всегда должен быть готовым,- отвечает обреченный, а в голосе, сквозь хрипоту что-то странное прорывается. Словно не вечно приниженный иудей говорит, а природный шляхтич,- Давай саблю, пан.

-Саблю?- глумливо расхохотался хозяин,- А может тебе еще и коня оседлать? С собаками соревноваться будешь! Убежишь, живи покудова, а заедят до смерти, туда тебе и дорога. Эй, гайдуки, давайте сюда моих волкорезов, да ворота открыть не забудьте.

Приволокли свору.

-Ну, беги!

Серым мышонком метнулся человечек по двору, а за ним, словно стая адских чудовищ огромные псы. Станислав только вздохнул. От ворот до леса не менее пятиста шагов. Догонят.

Рычащая лава докатилась до ворот, и замерла. Что за диво? Скулят панские кобели, хвосты к брюхам жмут, даже выглянуть на улицу боятся.

-Уйдет! Уйдет чертов жид!- взревел хозяин,- Эй хлопы! Пистоль мне!

Станислав ступил вперед

-Стой, пан Вольский! Не гоже в Божий Суд вмешиваться.

-Убью жидка!

-Не убьешь! Пусь бежит, раз его Бог спас!

-А ты молчи, Решков выкормыш! Ишь, почуял родную кровь…

Побледнел пан Станислав, вжикнул вылетая из ножен острый клинок:

-Что ты сказал?

Пан Вольский усмехнулся, саблю выхватил:

-Ну что же, знать не судьба пану Решке иметь наследничка. Даже такого…

Загудело панство. Не все знали о старой клятве товарищества пану Михайлу, но всяк понимал, негоже ведет себя пан Вольский. Ни хмель, ни гнев такого не искупит. Только кровь.

Сошлись клинки, ударили. Опытный рубака сразу хотел подсечь юнца слева, но Станислав отшатнулся, принял вражескую сталь "на парад", сам сделал выпад. Шляхта одобрительно загудела, подбадривая бойцов.

Раз за разом сталкиваются сабли, штоссы сменяются фальконами, финты батманами. Летит по ветру русый чуб пана Вольского, черные глаза Станислава мечут недобрые искры. Наконец обозлился хозяин, а может, просто почувствовал, что сил после ночного гульбища немного осталось. Проревел что-то несуразное, бросился вперед в лихой флешатаке, и нарвался на ответный вольт. Лихо, со свистом полоснуло лезвие по крепкой шее и ударила фонтаном горячая руда. Пал пан Вольский лицом в пыль, дернул враз заалевшими плечами, и затих, став навеки вольным и от ярого гнева, и от глупой панской пыхи. Замер и паныч Станислав, с удивлением разглядывая дело своих рук.

-Славный удар!- загудело воинство,- Молодец, Решка!

-Молодец-то молодец, но и пана Вольского жаль. Славно рубился.

-Жаль, да поделом! Кто за язык тянул…

Вздохнул пан Станислав, вытер клинок, в конюшню бросился. Сам вывел коня, сам оседлал и пустился наметом по дороге в Решковицы. Никто его не задерживал, никто не приставал с поздравлениями или утешениями.

Глава 11

Коротко, скупыми словами поведал пан Станислав отцу о поединке с Вольским. Не хвалился, но и виниться не думал. Одно попросил: отпустить в войско. Вздохнул пан Михайло, но благословил, даже письмо дал к полковнику Полубельскому. Было дело вместе рубились и с казаками Павлюка и с татарами, а вот теперь, настала пора, молодому шляхтичу сменить старого вояку в Виленский Хоругви...

-Ступай, сын. Хотел я чтобы ты еще немного дома посидел, да видать пора. За пана Вольского,- не виню. Честь превыше почтения. Одно прошу, смой с клинка кровь славного шляхтича вражеской, не опозорь род Решек.

Взглянул Станислав на пана Михайла, словно спросить что-то хотел, но промолчал. Не решился.

Зря торопился пан Станислав, зря надеялся старый Решка, что не достанет на долю сыну военного лихолетья. Пока ехал молодой паныч до своего полка, Хмельницкий в Переяславе отдался под руку Московского Царя Алексея Михайловича, так, что под Гродно ждали молодого шляхтича не только казацкие сабли «пана Гетьмана» но и пищали царских стрельцов. Велик был удар царских воевод, охнула Речь Посполита, словно чеканом по шлему огрели. Даже король будто пропал, никто и не ведал, где он обретается в Кракове или Варшаве. Пришлось Янушу Радзивиллу, с верными полковникам держать супротивников. Тут уж каждый человек благородной крови был на счету, так что пришлось пану Решке-младшему сразу окунуться в хмельное варево лютой сечи. Крепка была кровавая бражка. На Хмеле заварена, Долгоруким замешана, рейтарским перцем сдобрена. Многие хлебнули ее, да мало кто на ногах устоял. Пан Станислав выдержал. Летел на коне по бранному пеплу словно ветер, быстр и неуязвим. Ни пуля, ни ядро за ним не поспевали. Зато он всюду был ладен. После того, как под Гродно с двумя сотоварищами у стрельцов князя Хованского пушку отбил, да при том единственный из всей троицы вернулся с лихого набега без единой царапины под простреленной свиткой, сам пан полковник вспомнил о сыне старого Решки. Вызвал юношу в свою палатку, присесть предложил, как равному, пива налил.

-Вот что, легинь, вижу я не случайно пан Михайло писал о тебе как о справном рыцаре. Хватит тебе попусту в лаве скакать. К себе беру!

Нахмурился парень:

-Я, пан полковник воевать приехал…

-А я что, тебя зову кашу есть? Не волнуйся, юнак, намахнёшься еще саблей. Такие как ты мне нужны для дел поопаснее простой атаки. Нужно будет, прямо в Пекло пошлю, у главного черта вилы стащить, да мне принести. Слышишь, парень, обязательно принести. Не будет у тебя права там в Аду застрять. Хоть живой, хоть мертвый, должен вернуться. Ясно?

-А чего не понять-то. Нужно, значит сделаю.

-Лих!- улыбнулся пан Полубельский,- Люблю таких.

С той поры и начал пан полковник особенно отличать молодого рыцаря. Все больше в дозоры посылал, да в такие места, где и самому Нечистому пути не было.

Вот как-то неподалеку от сожжённых Ольшан пришлось пану Станиславу заночевать вместе с паном Тютюнским в каких-то старых руинах.

-От дождя нас это пепелище не защитит, но хоть костер от лихого глаза укроет,- решил пан Тютюнский,- Доброе место.

-Хорошее или не очень, лучшего нет,- согласился Станислав,- Пепелище - всё не логовище.

Под прикрытием недогоревшего угла развели сторожкий костерок. Спали по- очереди. Первым выпало караулить пану Тютюнскому, а Решка, дорожа мгновениями отдыха, завернулся в старый кужух и уснул.

Сладок сон на войне. Сладок, но не долог, словно стараются неведомые силы примирить человека с опасностью смертного сна, который уже никто потревожить не в силах. Вот и сейчас, едва успел Станислав хлебнуть желанного отдыха, а пан Тютюнский уже за плечо трясет:

-Вставай, парень, полночь миновала, твой черед на стражу заступать.

Кое-как разлепил веки, сел у костерка. Чуть теплится пламя, с трудом отгоняя липкий, холодный сумрак. По обгорелым развалинам скачут неясные тени… Нет, это не отблески, не сполохи. Вот опять зашевелилась густая тень, вспыхнули глаза негаснущими угольками:

-Здрав будь, Меченный. Хорошо спишь, крепко… Будто совесть чиста.

Эшкигаль. Стоит, улыбается.

-А чего мне стыдится. Честно живу и воюю честно…

-Да уж… Истинный шляхтич. Гонор превыше всего. Значит, считаешь тебя упрекнуть не в чем? И то верно. Невелика важность, мать да отца забыть, убийц родных братьев да сестры товарищами считать.

-Опять ты по это? Не верю!

-Мне не веришь, а своим глазам,- поверишь? Хочешь сам посмотреть, как дело было?

-Посмотреть? Так ведь все давно минуло…

-Это ты мимо прошел, а оно осталось. Боль да кровь не теряются. Ну что, решишься оглянуться, посмотреть, на час своего рождения? Или струсишь?

-Я не трус!

-Невелика мудрость пули да шашки не страшиться. Ты себя не испугайся, тогда смелым назову.

-Тебе-то это зачем?

Прищурилась чертовка, головой тряхнула. Тревожным пламенем метнулись рыжие космы:

-Мне? А может это тебе надобно? Или Лилит тебя решила немного испытать? Она, парень, не любому готова свою любовь подарить…

-Лилит?- вскочил с земли юноша,- Ладно, показывай, что я, по-твоему, видеть должен.

И вдруг запнулся, взглянул на спящего:

-Нет, сейчас не могу…

-За товарища волнуешься? Не бойся, ничего с ним не случится. Ну что, идешь?

Совсем немного помедлил парень но все же протянул руку:

-Веди.

Звезды только вздрогнули на мгновение и вновь замерли. Только не над старым пожарищем, а над темной крышей убогого шинка. На крыльце сидит пан Михайло, трубку курит. Цепкие пальцы то потрут глиняную чашечку, то деревянный чубук погладят. По всему видать, волнуется славный шляхтич. А может просто раздражают пана Решку резкие крики роженицы, там, в глубине корчмы.

Вдруг Станислав понял, что может видеть и сквозь стены. Вот она, роженица. Голова запрокинулась, мокрые волосы по подушке разметались. Черное на белом. Словно воронье на снегу. Или смоляной локон, что выбивается из-под фаты невесты. Рядом суетится повитуха.

-Кричи, Хаялэ, кричи… Скоро уже.

Крикнула роженица, повернула голову. Похолодело на сердце у парубка: смотрит на него лицо того самого призрака… Или все-таки матери. Его матери…

-Ну вот,- хлопочет повитуха,- Еще немного!

И вдруг распрямилась, подняла на руках что-то маленькое, розовое, шлепнула младенца, и зашелся тот сердитым писком:

-Слава Богу! Сын у тебя, Хаялэ! Сын!

В дверь заглянул бородатый шинкарь:

-Ну что?

-Сын, реб Моше! Сын у тебя родился!

Замер корчмарь. Правой рукой кудлатую бороду в кулаке мнет, левой пейсы поглаживает:

-Сын! Ой, Шифра, радость-то какая! Благословен Господь, который дал мне дожить до этого дня!

--Аминь, реб Моше, а теперь, ступай к гостям. Ну, живо! Тут все наши дела, женские...

Вглядывается пан Станислав в сморщенное лицо новорожденного, ни стены ему не мешают, ни расстояние. Вглядывается, и вдруг понимает, что этот, перемазанный кровью и слизью лягушонок и есть он, Станислав Решка. Или не Станислав? И не Решка вовсе?

-Ицхак,- шепчет роженица, - Ицхак… Шифра, я хочу чтобы его назвали Ицхак.

-Хочешь, значит так тому и быть.

А пан Решка тем временем поднимается с крыльца, входит в дом. Смотрит пан Станислав, а сердце то метель когтит, то пламя палит. Смотрит, не в силах ни отвернутся ни даже закрыть глаза.

Блеснуло пламя свечи на сальных червонцах кровавым отблеском. Покачал головой еврей. Сверкнула сабля, опускаясь на голову корчмаря. Нет, не корчмаря, отца… Или отец это все-таки тот, с саблей, что машет окровавленным клинком, раз за разом опуская потемневшую сталь на обезображенное тело?

Вот повскакивали шляхтичи, словно и не пили вовсе. Пан Тютюнский, совсем еще молодой, ворвался в соседнюю комнату, рубит наотмашь роженицу, на выдохе, с потягом… Роженицу? Маму?

И не отвернуться.

Пан Храповицкий ударом ноги отправил в угол мальчишку. Достал пистолет. Бахнуло полымя, и свалился мальчуган, удивлено обхватив ручонками залитую кровью голову. Доделе! Брат…

И не спасти…

Аврум, старшенький, осмелев от отчаяния, ухватил табурет, бросил в пана Попильняка. Не попал. Беги, Аврумелэ, беги братик… Поздно. Сбил паренька с ног дородный шляхтич, топчет сапожищами.

И не вмешаться…

А вот и пан Вольский. Догнал Мотэка, с размаха полоснул саблей по затылку. Эх, опоздал ты, Станислав со своим вольтом. На два десятка лет опоздал.

Пан Красинский ухватил за ноги сестричку Ханелэ, да головой об косяк… Ой, что-же вы делаете, пан! Ведь месяца не прошло как пил медовую горелку радуясь, что родилась у тебя Ядвига. Доченька.

И не зажмуриться.

Все пришлось досмотреть, все дослушать. И как убивал пан Свись повитуху, и как занялся шинок жадным пламенем… Наверное это и есть адские муки,- все видеть, и даже крикнуть не мочь.

Вновь дернулись звезды, и засияли холодно и равнодушно над старым пепелищем, над теплящимся костерком. Спит у огня пан Тютюнский. Губами шевелит, улыбается. Знать добрый сон видит.

-Ну, что видел?

Горят глаза Эшкигаль, до пепла душу прожигают.

-Видел…

-Теперь веришь?

-Верю. А все равно…

-Что «все равно»? А, понимаю… Не хочется променять шляхетскую гордыню на еврейскую боль. Страшно?

-Молчи!

-Я-то могу и промолчать… А сердце, его чем успокоишь?

-Молчи! Мое сердце, моя и ноша. Сам разберусь.

Замер Станислав, смотрит на огонь. Не выдержал, повернул голову, взглянул в алые глаза демоницы:

-Ладно, пусть так… А теперь что делать?

-Не знаю. Твоя жизнь- тебе и выбирать.

-Он же товарищ мой. Вместе воевали.

Молчит Эшкикаль. Только мерцает в жарких глазах что-то неведомое. Жалость? Презрение?

Вдруг, словно подбросило шляхтича. Вскочил, подошел к спящему. В руке сабля блеснула.

-Эй, пан Тютюнский. Вставай! Не время спать!

-А? Что?- шляхтич сонно затряс головою,- Случилось что-нибудь?

-Случилось. Уж двадцать лет как случилось.

-Фу… Да что с тобой, Решка? Бешенная муха укусила. Рано еще!

-Поздно, пан Тютюнский, давно поздно. Погляди- как по сторонам, не узнаешь место?

Дородный шляхтич медленно повернул патлатую со сна башку:

-Место как место. Руина.

-Руина? Может припомнишь, отчего этот дом руиной стал? Как маму мою рубил, шинок поджигал?

Побледнел шляхтич. Словно ночным ветром слизнуло со щек румянец, нос заострился, как у покойника:

-Рубил? Кто тебе сказал?

-Я сказала!

Взглянул пан Тютюнский в адовы очи, дернулся, словно собираясь перекрестится. Не донес щепоть, рукой махнул.

-Вставай,- повторил Станислав,- Бери саблю, если не хочешь, чтобы я зарубил тебя как собаку, без боя.

-Руби…- прохрипел шляхтич,- Твое право. Одно прошу, жену, панну Елену не тронь, и сына… Они ни в чем не виновны.

Глава 12

Всю оставшуюся ночь скакал Станислав. Чудо, что не загнал коня до смерти. На рассвете вошел в палатку полковника, обстоятельно рассказал, обо всем, что видели в дозоре.

-Ладно,- кивнул пан Полубельский,- А где Тютюшский?

-Зарублен.

И вновь кивнул полковник.

-Славный был шляхтич… Добро, пан Решка, ступай отдохни.

Не уходит юноша:

-Просьба у меня, пан полковник. Дозвольте на побывку домой съездить.

-Домой? А время ли сейчас?

-Дело у меня, пан полковник. Очень надо.

Взглянул Полубельский на вдруг побледневшее лицо юноши, улыбнулся:

-Ладно, будь по-твоему. Езжай. Война подождет. Что, жениться решил?

Потупил Станислав взгляд, прячет от старого вояки кровавые искры в глазах. Нет, не о свадьбе думы, иной жар душу жжет, да только пану коронному полковнику про то знать не надобно. А тот, вдруг вскочил, достал из кармана дорогое ожерелье:

-Держи! Подаришь своей зазнобе. Хотел дочке Яночке привезти, да ладно. Еще добуду! Езжай, парень, и пусть не пресечется славный род Решек.

Стелется на север, в полночный край, лесная дорога. Сосны по обочинам замерли, не по-доброму шевелят колючими лапами. Не то гонят, не то открещиваются от одинокого путника.

У лесного ручейка остановился передохнуть. Стреножил коня, пустил попастись в высоких зарослях иван-чая. Вынул из сумы ломоть хлеба, брусок сала, посмотрел на еду, назад спрятал. Только воды хлебнул. Холодна водица, не иначе ключ близок. Холодна, а не может остудить малого уголька, что горит под сердцем.

А вот и Эшкигаль. Вышла из-под сосен, улыбается. Или зубы скалит?

-Что, радуешься? По-твоему выходит.

-Нет, Ицхак, не радуюсь. Не дано мне этого. Это только вам, людям позволено. Ну еще, может, ангелам. Радость, это от света, а наш удел – ночь.

-Сейчас, однако, днем явилась. Да и не Ицхак я,- Станислав.

-Упрям, как все сыновья Израиля…- покачала головой демоница,- А что до ночи, то где больший мрак сыскать, чем тот что ты в сердце носишь? Ну да ладно, я ведь с весточкой.

-От Лилит?

-А от кого же еще? Не от пана полковника же! Сказала, чтобы ты ждал ее после заката. Придет.

И вновь дорога под копыта стелется. К вечеру добрался паныч до небольшой деревушки. Замерли над неведомой речкой три избушки да пять пепелищ, вот и все селение. Постучал в окно хибарки побольше:

-Здравствуйте, хозяева. Переночевать пустите?

Выглянула косматая рожа какого-то мужика:

-В сарае можешь спать. Там сено есть. А угостить мне тебя все равно нечем.

-И на том спасибо, добрый человек. А коню сена взять можно?

-Бери, чего уж там. Все равно корову рейтары свели.

Долго лежал на душистой сухой благодати. Глядел через приоткрытую дверь, как гаснет вечернее небо. Все гадал, придет Лилит, или только так, посулила для смеха.

Едва погасла последняя закатная искорка, в лениво темнеющем дверном проёме обрисовалась тень:

-Здрав будь, паныч. Пустишь переночевать?

Голос мужской и странно знакомый. Да это же Элиягу, еврей-торговец. Выходит, жив еще.

-А что, больше в деревне сараев нет?

-Гонишь?

-А хоть и так.

-Зря. Все равно не уйду. Дело у меня к тебе есть, Ицхак.

-Обознался ты старик. Меня Станиславом крестили.

-Крестили? Ладно, пусть так.

Еврей по-хозяйски вошел в сарай, уселся на сене.

-Может быть пан, крещенный Станиславом, помнит, как много лет назад один еврей обещал, если узнает, кое-что рассказать?

-Опоздал ты, Элиягу. Сам все знаю.

-Все? И то, как панна Мария не спала ночами укачивая неожиданного сынка, паныч тоже знает? И как пан Решка плакал, вымаливая под распятием жизнь и здоровье своему наследнику, когда зимой чуть не задушила паныча горловая хворь, помнит?

-Замолчи! Ты не видел, как рубили мою мать и отца, как убивали братишек, сестричку…

Посуровел старый Элиягу:

-Послушай, мальчик… Не перебивай! И без того, знаю, что ты перенес. Да, когда шляхта губила твою семью, меня рядом не было, но скажи мне, крещенный Станиславом, ведомо ли тебе, что выпало повидать мне?

-Уйди, старик!

-Гонишь? А я не уйду.

-Почему?

-Если я тебя оставлю, придет Она.

-Кто? Лилит?

Старик кивнул:

-Не пара она тебе. И встречаться вам незачем. И, кроме того, сегодня ночью у тебя другая гостья будет.

-Не нужен мне никто, кроме Лилит. А уж твоя «гостья» старый сводник, тем более.

Элиягу вдруг расхохотался. Странным был этот смех, печальным, и вместе с тем по-мальчишечьи звонким:

-Сводник? Слышишь, Шифра, какого прозвища я на старости лет удостоился? И все из-за тебя!

-Прости, Элиягу,- откуда-то из темноты вынырнул бледный призрак,- И меня прости, и его. Я,- стара, он молод, оба не в полном уме.

-Ладно, Шифра, я не в обиде. Вот он твой Ицхак, последний, из тех, кому ты помогла родиться в своей жизни. Говори, что хотела, время дорого.

-Здравствуй, Ицкалэ…

-Я крещен Станиславом!

-Здравствуй Ицкалэ,- повторил призрак,- Это мои руки помогли тебе родиться. Это я дала тебе первый шлепок, чтобы ты закричал, сделал первый вдох… Мне, Ицхак, нет дела до того, как зовут тебя другие.

-Зачем пришла?

-Ты видел как меня убивали?

-Да… Не волнуйся, даст Бог, пан Свись ответит за твою смерть.

-Не надо…

-Что не надо?

-Крови больше не надо. Я,- повитуха. Мое дело, помогать родиться, а не умереть. Вернее, это было моим делом. Не надо мстить.

-Но почему?

-Смерть убийцы не вернет мне жизнь, а у пана Свисы двое внуков растут. Им дед нужен…

Глава 13

Растаял призрак в ночном мареве, канул белым облачком в щедром на звезды осеннем небе. Тихо в сарае, только солома шуршит под быстрыми лапками одинокой мыши.

-Ну все, старик, вот и свиделся я с твоей гостьей. Теперь ступай, поищи другого места для ночлега.

-Не уйду я, Ицкалэ, и не гони. Разве что за саблю возьмёшься.

-Отчего это не уйдешь?

-Не оставлю тебя этой, дикоглазой.

-Да кто ты мне? Отец? Дед?

-Я для тебя- реб Элиягу.

-Это для своих ты «реб», а для меня, шляхтича Решки, никто. Понял?

-Не торопись, Ицхак… Прежде послушай, что тебе старый человек поведает, тогда и дорогу будет выбрать легче.

Вздохнул парень:

-Ладно, рассказывай. Все равно ведь не уйдешь.

-Не уйду.

Кружится небо, тихо роняя дождинки осенних звезд, нечаянный сквознячок бережно перебирает сухие былинки, шуршит еле слышно. А может, это шелестят сухие от времени страницы Божьей Книги, той самой в которую записывается все что было от века с сынами человеческими.

Далеко и давно, там, где летом ни капли дождя не выпадает на раскаленную докрасна землю, а зимой блестят меж тяжелых туч то молнии, то радуги, стоял на Земле Храм. Многие потом пытались построить что-то подобное, но сколько не громоздили камень на камень, какой затейливой резьбой да яркими росписями не украшали стены, не удавалось создать ничего подобного. Были и в других местах славные зодчие и каменотесы умелые, но только сколько ни строили,- все получались молельни да капища, а Храм был один. И не удивительно, ведь строение, которое видели люди на холме,- было только было только зеркалом, котором отражался Храм Небесный.

Вокруг Храма был Город. Обычный, и вместе с тем загадочный. Ведь он, этот Город тоже был зеркалом, в котором отражались Небеса.

Жили в Городе люди. Хорошие, не очень и совсем негодные. Живые люди. Человек,- не строение, он не может быть зеркалом. Каждый сам выбирает, что ему отражать, чем светить. В мире есть и свет и тьма, да сам свет бывает разным. По своему светит солнце, свечи- по-другому, а старые гнилушки- и вовсе иначе. Так и люди.

Среди людей Города был парень, которого звали Ицхак. «Ицхак»,- значит тот, кто будет смеяться, да только и смех разным бывает. Одно дело смех ребенка, тянущего ручонки к радуге, иное хохот гиен, почуявших падаль.

Не все жители Города видели в Храме над Городом отражение Храма Небесного. Не так уж это просто, всматриваться в небеса, легче разглядывать пыль под ногами. А еще приятней, особенно когда ты молод, любоваться красными девушками. Вот и Ицхак однажды утром заметил, что ему куда слаще смотреть как возвращается с базара молодая соседка, чем блуждать пытливым взглядом по страницам мудрых книг. А еще он понял, что его больше не интересуют тайны Творца и Мироздания, а влекут те секреты, что таятся под покровами этой красавицы. Со всеми так бывает, иначе бы давно перевелся род человеческий. Велика Любовь, в ней и счастье и испытание. Она может стать крыльями, которые поднимают выше звезд, или бурным водоворотом, готовым утащить неосторожного пловца в гибельные глубины.

Много испытаний готовит жизнь человеку, и одно из самых страшных, когда любимая говорит тебе: «Нет». Меркнет тогда небо, и Солнце не греет, и дождь перестает утолять жажду. Не любому дано преодолеть эту муку. Только тот, у кого хватит своего света, чтобы рассеять мглу отчаяния выстоит, а потом даже крепче станет. Эта боль, как кислота, чернит медь, но чистит золото.

Вот и Ицхаку тоже выпало подобное испытание. «Нет»,- сказала красавица, да еще и рассмеялась. Нехорошо, обидно. Почернело сердце парня, опустело.

Но душа не может быть порожней. Если нет в ней света- поселяется тьма, если иссякает тепло- сковывает ее холод.

Человеческая душа подобна молнии. Если стремится она ввысь, от тучи к Небу - пробуждает радостный дождь, насыщает воздух свежестью, пробуждая для роста цветы и деревья. Но есть и другие молнии. Они падают вниз, поджигая деревья, обрушивая скалы, неистовые в своем гибельном гневе.

Нет ничего страшней души, в которой поселилась неправедная злоба. Нет непроглядней тьмы, и муки страшней не бывает. Озлился Ицхак, любовь в его сердце сменилась ненавистью, и вот однажды, в час, когда вылетают из своих нор нетопыри, спустился он с холмов, на которых стоял Город в место низкое. Там, среди топких болот нашел он людей хищных, привычных к разбою и грабежу, и поведал их предводителю о Прекрасном Городе, и Храме. Не отсветом небесной Истины, не рассказами о Правде и Мудрости прельщал он иноземцев, а перечнем богатств и диковинок, скрытых за высокими стенами святилища. Долго слушали недруги о золотых светильниках дивной работы, о окованном драгоценным металлом жертвеннике, и дорогих сосудах и предметах служения, и вспыхивали ненасытные очи, словно у вышедшего на поживу льва-людоеда. Разгорелась в их сердцах алчность, зажгла злобу, и вспыхнули под стенами города походные костры бесчисленной рати.

С тревогой смотрели горожане на черную силу, обступившую их родной дом. До утра молились Всевышнему, точили мечи и наконечники копий, готовые пасть в неравном бою, защищая свою веру, свой Храм, детей и стариков. А еще, тех, кто даже не родился, кого злые захватчики заранее обрекали на муку и рабство.

Но не суждено было грабителям упиться человеческой кровью, не довелось им набивать седельные сумы кровавым золотом. В ту же ночь прошел по вражьему стану Ангел-Губитель, отмеряя одного на жизнь, а семерых на смерть.

Ранним утром услыхали защитники Города не воинственные крики идущей на приступ рати, а пение птиц и горестные стенания в стане врага. В тот же день ускакали супостаты в свои болотистые низины, даже мертвых не похоронили, бросили на поживу воронам. Вместе с выжившими бежал Ицхак, сам не зная кто ин теперь, изменник или пленник.

Страшен лев терзающий добычу, но еще ужаснее его гнев, если самому приходится бежать, спасая шкуру от мощных рогов буйвола. Встал со своего трона повелитель разбойников, до боли в суставах стиснул царский жезл:

-Мы поверили тебе, иноземец и иноверец, когда ты говорил: «Велики богатства Города, а сила его защитников ничтожна. Придите, возьмите добычу, наполните свои сумы золотом, а дома рабами, ибо ждет вас легкая пожива». Почему не сказал ты, призывая нас в поход, что есть у Города могучий защитник? Ты обманул приютивших тебя, погубил поверивших твоему слову.

Долго просил изменник о милости, но не вымолил себе пощады. Той же ночью предали его злодеи такой страшной смерти, что и память о ней не сохранило человечество.

И явилась обречённая душа перед Всевышним Судьей. Грозен был Лик Вседержателя, и Херувимы, окружающие Престол Его Славы впервые прикрывали лица не только от Света Всемогущего, но и от тьмы, источаемой грешником.

Ангел-Защитник стоял по правую руку от нечестивца. Стоял и молчал, ибо нечего было сказать в оправдание изменника.

Сатан-обвинитель молча плакал по левую руку от злодея. Не нужны были его слова, и так видна мерзость подсудимого.

И тогда поднялась с Земли к Престолу Славы зеленоглазая Лилит. Замерла она у входа в Мир Сияния, не вправе переступить порог, и молвила:

-Нет у меня права слова на Суде, не могу я быть свидетелем, но, может быть, Тот, Кто даровал мне существование, дозволит сказать слово в пользу грешника?

-Говори,- ответил Судья.

-Я,- Лилит. Суть моя нечиста и удел,- разрушение. Из всех человеческих чувств мне дарована только Любовь.

-Нечистая любовь,- поправил Сатан.

-Богом данная,- отозвался Защитник.

-Во имя Любви,- продолжала Лилит,- Пусть нечистой, но дарованной Богом не молю я Творца о Прощении, дай несчастному Искупление.

Промолчали пречистые ангелы, и Сатан не решался перечить.

-Вот и вся история, Ицхак, крещенный Станиславом, которую я должен был тебе рассказать,- закончил реб Элиягу, и тоже замолчал, глядя куда-то ввысь, словно увидел что-то незнаемое там, над соломенной крышей в розовеющем утреннем небе.

Глава 14

И вновь, как двадцать лет назад шум да гам на широком подворье Решек. Пусть приглушили годы голос панны Марии, и свинья не визжит, прощаясь с родимым корытом,- не осталось больше свиней, похозяйничало на Виленьщине лихая година, однако куры орут, чуя себе горе, а хозяевам радость. Да и как не радоваться, панам Решкам- гость во дворе. Впрочем, какой там гость- хозяин, молодой Станислав Решка с войны на побывку приехал.

Старый пан вовсе одурел от счастья. Прыгает вокруг парубка, суетится.

-Ой, молодец, сынок, что приехал. И время-то какое хорошее: бабье лето. Погоды- словно по заказу. Хочешь, на охоту съездим? Ты же любил красное поле, я помню!

-Съездим, пан Михайло, обязательно съездим.

-Да какой я тебе пан Михайло! Отец я тебе, али забыл.

-Не забыл пан Михайло…

Ишь,- смеется старый вояка,- Как тебя пан Полубельский вымуштровал! Что, строгий он полковник?

-Строгий…

-Надо же!- смеется старик,- А ведь в молодости порядочный сорвиголова был. Чуть недосмотришь,- уже в корчме, или у девок под юбками шарит. Однако, рубака славный был. Хотя до меня ему далеко…

Подбоченился пан Решка, ни дать ни взять старых петух, которого и во дворе-то держат только за гордую осанку, а еще, поскольку в суп по старости не годен. К рождественскому холодцу берегут.

Хоть и обеднели Решки против прежнего, стол накрыли- как полагается. Не одна репа с квасом: куры жаренные, запеченные в тесте, варенные в лапше. А про вареники и говорить нечего: и с капустой, и с мясом, и с кашей, и в сале топленом, и в сметане. Было чем гостей привечать. Да и гости собрались знатные, вся округа собралась. Одним из первых, пан Красинский приехал. Поглядел на юношу, загоготал:

-Ого-го, какой рыцарь вымахал. Не зря, стало быть, я тебя из петли вытащил!

-Не зря, пан Йозеф, не зря.

-Значит на побывку, родителей навестить отпустили? Доброе дело. А может и не только к отцу с матушкой потянуло, славного рыцаря?

-Может и так.

-Хороший ответ! А к нам заедешь? Ядвига по тебе очень соскучилась. Думаю, хочет с тобой поговорить о чем-то важном. А ты, как, имеешь к ней разговор?

-Имею, но больше к Вам, пан Йосеф…

Заулыбался шляхтич, хлопнул по плечу статного юношу:

-Хорошо сказано, пан Решка! Это по-нашему, по благородному. Вот, приезжай, все и обговорим.

Долго гудело шляхетное празднество. Только за полночь затихли песни, сменившись богатырским храпом утомленного панства. Вышел Станислав во двор, стал у забора.

-Лилит,- шепчет,- Лилит. Прости, что не смог прошлой ночью отвязаться от проклятого еврея. Но я ждал, видит Бог, ждал.

-Знаю, что ждал,- блеснули во тьме изумрудные очи,- Знаю.

-Лилит…

Шагнул навстречу, руки протянул.

-Эй, голубочки… Погодите миловаться. Должок за тобой, Меченный!

Ярым жаром полыхнула под сердцем печать Огнеглазой.

-Уйди, Эшкигаль,- нахмурилась Лилит,- Сама знаешь, мой он…

-Нет, Владычица, пусть сперва со мной рассчитается. Моя мета первая. Да не волнуйся, красотка, не съем я его. То, что мне нужно,- тебе без надобности, так что спорить нам незачем.

-Ладно, я на твое не замахиваюсь. А сейчас уйди, дай с парнем поговорить.

Хихикнула Эшкигаль, отступила во тьму:

-Прощайте, голубки… До завтра, Меченный…

Обвили шею парубка нежные девичьи руки, пахнуло жасмином и пьяною, весеннею ночью.

:Ну здравствуй, красавчик… Дай я на тебя полюбуюсь.

-Лилит… Панна моя…

И вдруг встрепенулся, словно вспомнил что-то:

-Ой, милая… У меня же для тебя подарок есть. Вот.

Дорогое ожерелье таинственно блеснул в свете луны.

-Прости, любимый, не возьму.

-Отчего?

-Кровь на нем. Кровь и слезы. Брось его, милый, неужели сам не чувствуешь, сколько горя и боли на этих яхонтах?

Разжал Станислав пальцы, тихо соскользнула в пыль холодная нить. Упала, вспыхнула в неверном ночном свете, и вдруг, оборотившись змеей-гадюкой прошелестела в жухлом чертополохе в сторону гнилой лужи.

-Ну вот так-то лучше. Пусть себе ползет…

Тонкие пальцы скользнули по щекам, погладили губы:

-Красивый ты, пан Станислав. Жаль, не судьба нам быть вместе.

-Почему? Или не люб я тебе?

-Люб, милый, как не люб. Ничего бы не пожалела, лишь бы назвать тебя суженным…

Пересохло во рту у парубка:

-А это возможно? Ты можешь взять в мужья человека?

-Конечно могу. Но не любого. Я ведь еврейская демоница. Был бы ты евреем,- хоть сегодня свадьбу сыграли бы. Но негоже Лилит назвать супругом христианина.

-Я еврей. По рождению…

-Крещеный. Разве не отрекся ты в час крещения от своего народа?

-А кто у меня спрашивал? Силой забрали у матери, силой крестили, силой сделали шляхтичем.

-Пусть силой, но сделали, - покачала головой красавица,- Нет, любимый, не судьба нам быть вместе. Не пойду я против Закона своего Бога.

-Но я же родился евреем,- повторил Станислав.

-А живешь шляхтичем…

Кружила над миром осенняя ночь, мешала запахи цветов и тления, и далекие звезды смотрели на странную парочку, сами не в силах понять, кто же это стоит рядом с красавицей Лилит: еврейский юноша Ицхак, сын шинкаря Моше, или пан Станислав из шляхетного рода Решек.

Когда Станислав вернулся в свою горницу утро уже горизонт обозначило. Стал парень перед божницей, смотрит на лицо пана Иисуса. Молчит Распятый, руки развел: «Сам решай, с кем ты». И Небесная Панна молчит, дитяко себе прижимает. А вот Петр-Апостол. Ключи от Рая в кулаке зажал: «Гляди, шляхтич, отречёшься ради красивой бесовки от святого крещения,- не отворю тебе Эдемских Ворот». Вздохнул паныч: «Эх, Петр, кто бы говорил… Разве не ты отрекся трижды от своего учителя? И не ради любви, из-за страха. А может и не трижды, - четырежды. Ведь еще прежде, ты оставил свой народ и даже имя, ради самого учителя».

А за окном, в светлеющем небе старая осина колышет ветвями.

Эх, знать бы, в чем он, Иудин грех. Что заставило Искариота накинуть на шею петлю? Тридцать серебряников? Или то, первое предательство, когда изменил молодой мытарь завету отцов?

Глава 15

К полудню гости разъехались. Последним отправился домой пан Красинский. Уже на коне, по старинному обычаю выпил «подорожную» чарку, пригладил усы:

-Ну, гляди, пан Станислав. Теперь я тебя у себя жду. И не я один,- и улыбнулся хитро, словно напоминая о чем-то, давно сговорённом.

Когда заперли ворота пан Михайло повернулся к сыну:

-А что, Стас, может и на самом деле взять тебе за себя Ядвигу. Девушка славная.

-Не люба она мне…

-А кто люб? Гляди, сынок, время идет. Мы с матерью не молодеем. Хотелось бы внуков потетешкать, увидеть, кто продолжит род Решек.

-А какая разница? Может лучше, если и не останется больше на свете Решек? Может именно этого пан Бог хочет?

Побледнел пан Михайло, перекрестился:

-Да что ты, сынок! Разве для того дал Он тебя нам с матушкой…

-Дал? А может, и не дал вовсе? Может, Вы, пан Решка, по шляхетскому обычаю без спроса взяли?

-Что? Да кто тебе сказал такое?

Ничего не ответил Станислав. Повернулся, и пошел на конюшню, жеребца оседлал.

Рыжий конь летит наметом по рыжему лесу. До крови закусил губу молодой шляхтич, а боли не чувствует. Доскакал до заветной поляне, спрыгнул с коня, отпустил поводья:

-Эшкигаль! Где ты, Эшкигаль?

-Ну что кричишь, Меченный? Здесь я, всегда рядом.

Обернулся парень к демонице, взглянул в горящие очи:

-Говори, правду ли мне Лилит сказала?

-О чем ты, пан Станислав?

-Не крути! Сама знаешь.

Еще ярче вспыхнули глаза-уголья, уж не жариной пламенем занялась печать под сердцем:

-Правду, паныч. Не пара ты ей,- и развернулась, словно уйти хочет.

-Постой! У меня к тебе еще вопрос есть. Скажи, а если я вновь стану евреем…

-Как?- рассмеялась Огнеглазая,- Нет, пан Станислав, назад тебе путь заказан.

-Почему?

-Не примут тебя евреи, пан Решка, зачем ты им? Да и побоятся, как бы не обвинили в совращении христианской души.

-Но я же рожден евреем!

-Да? И доказать можешь? Свидетели есть?

-Ты,- свидетельница!

-Я? Да кто же поверит речам демоницы?

-Ну, так и ангелы, конечно, видели!

-Не принимает суд свидетельства с Небес. Только слова человека могут быть доказательством.

Застонал парень, опустился на землю, голову руками обхватил:

-Так что же мне делать?

Ярым огнем вспыхнули волосы Эшкигаль, от губ жаром повеяло:

-Мстить! Мстить всем, кто пролил кровь твоих родичей! Всем, кто сразу после рождения, украл твою жизнь. Всем!

-Попильняка уже нет… и Храповицкого. Вольского я зарубил и Тютюнского тоже.

-Мало! Или ты забыл, как убивал пан Красинский твою сестренку Ханелэ? А сам пан Михайло?

Отшатнулся легинь:

-Нет! На отца руку не подниму…

-Трус!

-Врешь, чертовка, я не боюсь. Просто… Негоже кусать руку, которая выкормила.

-Разве ты пес, чтобы лизать хозяйские сапоги.

-Нет…

-Ладно,- махнула рукой Мстительница,- Начни с Йосефа, а там видно будет.

Взлетел в седло Станислав, вздыбил коня.

-Постой, куда ты? –ухватилась за узду Эшкигаль.

-К пану Красинскому.

-Погоди! Успеешь с ним сведатся. Завтра. Да не торопись, говорю! Или опять в петлю захотел?

Поник Стас, склонил голову:

-Ладно. Будь по-твоему. Завтра…

Летом дни долги, зимой – ночи, а когда сердце горит, порой час годом кажется. До самого рассвета не ложился Станислав, все сидел у окна, ждал. Несколько раз поднимал, было, голову, словно хотел позвать кого-то, но не решался.

Едва заалело на краю неба, пришла сама. Незваная. Улыбнулась, оскалив остренькие клычки:

-Ну, что, пошли, пан Решка? Время.

-Я не Решка…

-Вот как? А кто же ты?

-Сам не знаю…

Тряхнула огненной головой беспощадная Эшкигаль:

-Ладно, пан Незнающий, идем, или передумал за ночь?

-Идем.

Нацепил саблю, за пояс заткнул тяжелый чекан.

-Надо бы кого из холопов разбудить. Пусть ворота закроют…

Не пришлось панычу дворовых беспокоить: едва ступил за порог,- навстречу пан Михайло.

-Куда собрался?

-Пустите, пан Решка…

Раскинул седой шляхтич руки:

-Не пущу, сынок. А с ней,- тем более.

-С дороги, старик! Какой я тебе сын?

-Не пущу!

Вспыхнули очи демоницы, отразилось кровавое пламя в глазах парня. Свистнула плеть, охватывая жаркой болью бледное лицо бывалого рубаки:

-Прочь!

Охнул и осел пан Михайло, не к щекам – к сердцу прижал посеревшие ладони. Не глядя, перешагнул парень скорчившееся тело, бросился во двор.

Вздрогнула дорога от копытного топота, метнулись назад перепуганные деревья. Ветер в лицо бьет, да не холодит, пуще только сильнее разжигает огонь под сердцем. Вот и тесовые ворота подворья Красинского. Бросил Стас коня у крыльца, толкнул некрашеную дверь. Метнулся по комнате багровый отблеск очей Эшкигаль.

Вскочил с лавки пан Красинский, выронил трубку, которую начал было набивать.

-Станислав? Ты?

Шепчет, сам не на гостя смотрит, а то, страшное, что клубится огненным отблеском за его спиной.

-Нет, пан Йосеф, не Станислав! Смерть твоя.

-Станислав…

Выхватил мститель из-за пояса чекан, махнул привычно, от плеча, и повалился пан Красинский, окровавленным лицом на засыпанный табаком пол.

Страшно закричала Ядвига, прижалась к стене. Губы белые шевелятся:

-За что?

-Он знает…

Сглотнула, дернула дрожащей рукой вдруг ставший тесным ворот:

-И меня тоже? Дай хоть помолиться…

Шагнул убийца. Ярче вспыхнули очи огненной твари. Вновь приподнялся окровавленный звездач, но не ударил:

-Ладно… Живи.

Глава 16

Полна площадь перед Виленском Кафедралом, да и в соборе не протолкнуться. Ровный людской гомон стелется понизу, вытесняя прозрачные волны органных аккордов ввысь, к свету, к таинственному мареву витражей.

Входят люди, крестятся, смотрят с немой надеждой на суровые лики. Мягко теплятся свечи, тянутся язычки пламени с восковых столбиков к невидимому за куполом небу. Где светлым лучиком, где темной копотью возносятся молитвы ввысь. Сажа оседает на потемневших фресках, а свет есть свет, его не удержать.

Вдруг тревожная волна многоголосья плеснула с площади в собор, смяла молитву.

Из узкой улочки, словно выбросило на площадь одинокого всадника. Конь в мыле, на дорогой одежде кровавые пятна.

-Что? Что случилось?

И забурлило, заходило мутью по людскому месиву.

-Разбойники под Вильно!

-Казаки!

-Да нет, царские стрелки!

Высохшая кликуша упала в лужу, забилась, разбрызгивая грязь и ошметки слов!

-Грядет! Антихрист!

Соскочил с коня всадник, бросился в собор. Народ поневоле расступился, сдал в стороны, словно боясь прикоснуться к заляпанному бурым кафтану.

Смолк орган. Притих гомон. Отшатнулся пан Епископ, шагнул назад, поближе к распятию.

-Сын мой, негоже в таком виде входить в Божий Храм!

-Молчи, поп! Я тебе не сын!

Ухнуло в толпе, словно тысячи грудей выдохнули, а вдохнуть не смеют.

Вышел шляхтич к амвону, поднялся по ступеням к самому распятию. Замер.

И вдруг рванул ворот, сорвал с шеи крест, бросил в лицо Распятому:

-Вот! Забирай свой дар! Возвращаю не прошенное!

-Остановись, грешник! Сатана тебя смущает! Ждут проклятую душу адские уголья!

-Адские? Что ты знаешь об аде, пузатый? А огнем не стращай, больше десяти лет под сердцем ношу!

-Смирись! Сам Бог принял муки, за нас, грешных!

-Муки? Разве видел твой Бог, как тот, кого считал самым близким на Земле, рубит его отца? Разве слышал он предсмертные крики матери? Братьев? Сестры? Молчи, поп, не доводи до греха!

-Сын мой, но ты же шляхтич, воин. Небесная Панна не зря вручила тебе саблю! Что бы ни было ты должен быть твердым духом и верой!

-Саблю?- вырвал легинь из ножен клинок, бросил в деревянный лик Богородицы,- И саблю возвращаю. Не шляхтич я больше! Нет на свете Станислава Решки, нет и не было никогда!

Развернулся, пошел к выходу. И вновь расступилась толпа, словно от прокаженного, и только когда перешагнул высокий порог, загудела, захлебнулась озверелым воплем, сомкнулось вокруг ненавистного. Клыками блеснули клинки.

-Стойте!

Жесткий, как крещенская вьюга женский голос ворвался на площадь, разметал, отбросил мутное сборище. Раздалось людское море,. По широкому проходу, словно по полю шла прекрасная панна в белых уборах. Лицо снежное, на губах улыбка всеведения. А глаза… Глаза,- зеленее всех листьев и изумрудов, глубокие, как гибельный омут. Жесткие и холодные очи могучего хищника. Под взглядом этих глаз никли гордые шляхтичи, слабли руки, не в силах удержать саблю.

Подошла к упавшему. Присела. Провела по окровавленному лбу полупрозрачным пальцем. Поцеловала. Подхватила на руки порубленное тело, подняла и пошла через площадь. Вздрогнула толпа, заколыхалась, молча потянулась за панной. А та, словно плыла над грязной мостовой: ни следов, ни ряби на лужах.

Так и дошли до окраины Вильно. Из леса навстречу панне шагнуло трое.

Первым выступил черный, как бездна Пес. Не только свет,- тьма терялась бы без следа в его шерсти. Только глаза горят неведомым жаром.

Рядом с чудовищем,- бледная госпожа, с такими же огненными очами. Тряхнула волосами цвета пламени, и попятился народ.

А третий, только окинул толпу взглядом, и все застыли. Даже придорожные лужи льдом подернулись.

-Зачем ты пришел?- спросила у него зеленоглазая панна,- Мой он. Не отдам!

-Твой,- склонил голову Ангел Смерти,- Навеки твой. Давай, помогу нести.