Память Поколений

Глава 1

Часть 1. Тамара Ивановна.

Над центральной площадью Красноярска разливались звуки гармошки. Люди радовались, смеялись, обнимали друг друга. Да и повод какой замечательный — утром по радио объявили, что война закончилась.

Посреди всеобщего веселья бледным пятном выделялось тревожное лицо молодой женщины.

— Тома! Тома! — звала она, оглядываясь по сторонам. Бессильно метаясь в людском потоке, она со слезами на глазах расспрашивала прохожих. — Скажите, вы не видели здесь девочку в красном пальто? Маленькую такую.

— Ну ты даёшь, мать! — хмыкнул стоявший рядом мужичок и кивнул куда-то в гущу толпы. — Глянь, не твоя там?

Евгения Ивановна проследила за взглядом мужчины и всплеснула руками: на табурете в окружении зрителей сидел одноногий мужчина и, улыбаясь, играл на трофейном аккордеоне. Рядом с ним плясала и хохотала трёхлетняя Тамара. Кажется, она даже не понимала, почему всем так радостно, но люди вокруг тоже смеялсь и хлопали.

Вынырнув из толпы, Евгения потянула за собой улыбавшуюся дочку. Ожидавший их мужчина стоял в стороне, опираясь на трость. Увидев жену, он подался вперёд и с облегчением спросил:

— Нашла?

— Представляешь, танцевала. Прямо в центре площади.

— Хорошо, — сказал Иван Михайлович. — Зато за нас двоих порадовалась.

Он стыдливо посмотрел на свои ноги: ещё совсем не старый мужчина, а вот гляди-ка, уже как старик — седой и с палочкой.

— Пап, а когда в следующий раз будет такой же праздник? — всё ещё улыбаясь, спросила девчушка.

— Надеюсь, что никогда, солнышко, — ответил мужчина, потрепав её по голове.

Часть 2. Иван Михайлович

Отец не любил рассказывать о войне, о своих подвигах и боевом пути. Знала Тамара только, то что он был ранен и дважды пропадал без вести.

В тех тяжёлых боях за станцию Синявино, где разведчик сто девяносто первой стрелковой дивизии Кондратьев получил ранение, немало красноармейцев отдали свои жизни. Казалось даже чудом, что отец выжил и смог вернуться к своим.

Однако, так как прямо перед началом боёв он стал командиром отделения — по бумагам пропавших числилось сразу двое: стрелок Иван Кондратьев пропал без вести одиннадцатого сентября, а командир отделения Иван Кондратьев — двадцать восьмого (все остальные данные, вплоть до ФИО жены и города призыва у «бойцов» совпадали).

Новость о том, что он жив, пришла из госпиталя всего на день раньше того, как отец сам появился дома: обнял жену, поцеловал дочку и… снова вернулся на фронт.

Ранение не позволило ему дойти до Берлина. В сорок четвёртом его окончательно комиссовали, поэтому девятое мая и объявление капитуляции он встретил на той самой площади Красноярска.

Боевые товарищи, тем не менее, не забывали своего командира. Они не раз приезжали в гости в Сибирь даже из далёкой Беларуси и с Кавказа. Школьница Тамара ярко запомнила один такой случай:

Летом в Красноярском крае темнеет поздно, а днём было так жарко, что пришлось открыть окна. Сделав вид, что спит, маленькая Тома с любопытством слушала, что происходило во дворе:

— Михалыч, дорогой! — время стёрло имя этого воина из памяти, но бабушка привыкла называть его «кавказец», будем и мы. — Садись уже за стол.

— Давай-давай, — вторил ему белорус. — Давно хотел вашей, сибирской, попробовать.

Вообще отец пил только два раза в год — на свой день рождения и на девятое мая, но когда приезжали друзья… Сам Бог велел.

Выпив за победу, за мир и, не чокаясь, за павших товарищей, они начали вспоминать. Тут уж девочка вся превратилась в слух, стараясь не пропустить ни слова.

— Командир, помнишь то поле?

— Как забыть, — отвечал отец. — Помню. И дождь тот проклятый тоже.

— И я помню, — подтвердил белорус. — Идём мы по грязи, слышу — рокот за полем. Ты кричишь — Ложись! Мы как стояли, так и упали. Замерли… Тут со стороны леса выкатились танки и поехали прямо на нас. Страшно! Ну, всё, думаю, конец. А они вдруг ни с того ни с сего развернулись и объехали наш пятачок.

— Как это ни с того ни с сего. За день до этого на том поле бой был — они и объехали, чтобы на гусеницы ничего не намоталось. Ты-то в лужу упал, счастливчик, а я прямо рядом с фрицем. Лежим мы, друг на друга смотрим. Он не моргает, потому что мёртвый, а я — потому что жутко.

От этих слов у Томы по спине побежали мурашки.

— Так ты поэтому в окоп уже седым ввалился? — улыбнулся кавказец.

— Нет, я покойников не боюсь, — отмахнулся командир. — Танки-то проехали, а я лежу, жду…

— Он вороны испугался, — перебил беларус. — Я сам видел, как она ему на спину села.

— Ты как был торопыгой, — пожурил его Иван. — Так и остался! Расскажи уж тогда, сколько детей успел настругать…?

Разговор свернул в сторону, оставив след в памяти маленькой Тамары. Может быть во фронтовой жизни Ивана Михайловича были и другие случаи, но… он не любил рассказывать о войне.

Часть 3. Иван Прокопьевич

— Мам, а ты знаешь что-нибудь про войну? — спросила Тома как-то вечером за чаепитием.

— Про это я ничего не знаю, — отвечала ей Евгения Ивановна. — Но могу рассказать про любовь.

— Да что там интересного может быть в любви, — нахмурилась девчонка.

— Давай ты сначала послушаешь, а там уже решишь — интересно или нет? — сказала женщина, после чего, отодвинув кружку с чаем, начала рассказ: — Твоя бабушка до того как встретить дедушку, уже была замужем. Мужчину звали Яков Каренин, и жили они в Санкт-Петербурге.

— В Ленинграде, — поправила девочка.

— Тогда ещё в Санкт-Петербурге и не перебивай, — погрозила Евгения Ивановна дочери пальцем. — До Великой Октябрьской революции оставалось почти двадцать лет, но будущие советские граждане уже объединялись в первые союзы. За это царь отправлял их в ссылку. Ленина, к примеру, отправили в Шушенское, а Якова Каренина — в Красноярск. Моя мама отправилась следом за ним, прихватив мою старшую сестру. Так что знай, не только у декабристов были такие отважные жены.

— Так ты об этой любви и хотела рассказать? Как у Пушкина?

— Ещё раз перебьёшь — вообще ничего рассказывать не буду, — обиделась Евгения Ивановна, а Тома, схватив сушки, принялась делать вид, будто ничего и не было. — Так вот. В поезде моя мама ехала в одном купе с Ольгой Лепешинской, которая тоже направлялась к мужу в Минусинск. Сейчас ты, наверное, и не знаешь, кто это, а в те времена чета Лепешинских были очень известными революционерами.

Дорога была длинная, тяжёлая. Только приехала баба Аня к мужу, а тот возьми да и помри от простуды. И вот она одна, с ребёнком на руках, в чужом городе.

Не знаю, как уж она с моим папкой познакомилась, да вот только полюбила его сильно. И было за что: высокий, красивый — настоящий сибиряк. Летом он на судоходстве работал, лучше всех мели на Енисее знал. Осенью и весной — бакены зажигал, чтобы корабли ночью путь нашли. А зимой водил ватагу в лес — за зверем да золото намывать.

Ивана Прокопьевича все знали, уважали и любили. Летом он, бывало, сядет на пригорке у дома, а пароходы по Енисею идут и непременно у нашего дома гудок дают уважительный.

Зимой — наоборот. Когда ватага с промысла возвращалась, мужички золотишко домой несли, а себе по маленькому самородочку оставляли. На него потом целую неделю и кутили. Ох, возвращался папка домой после этих гулянок в одних портках. Вот смеху-то было. Мама Аня громче всех смеялась.

Такая странная бывает, дочка, любовь — ждёт тебя где-то на другом краю света.

— Получается, моя бабушка Анна Каренина была по первому мужу? — спросила Тамара, сделав глоток из чашки.

— Ох, балда ты, Тома. Ничего не поняла, — вздохнула Евгения Ивановна и рассмеялась. — Ну ничего, вырастешь — поймёшь.

Прошли годы. Десятилетия. Тома выросла и стала Тамарой Ивановной. Полвека проработав учительницей начальных классов, она бережно пронесла память поколений, передав внуку. А я сохраню и передам её своим детям. Надеюсь, и им тоже будет что рассказать обо мне.

Конец.