Палач

Глава 1

Боже, да она совсем еще ребенок!

Опустив топор, Бруно не сводил взгляд с фигуры, приближавшейся к плахе. В самом ее движении было нечто удивительное. На пути к эшафоту люди часто вырывались, падали или ковыляли так, что их приходилось волочить силой. Но эта приговоренная шла легко, с прямой спиной и высоко поднятым подбородком. Казалось, она полностью приняла свою участь.

Когда она подошла к плахе, Бруно невольно потупил взгляд, не желая смотреть ей в глаза. Увидел только порванное платье, точнее, оставшееся от него рубище, из-под которого проглядывали следы порезов и ссадин, нанесенных инквизиторами. На ее юном теле они казались Бруно неуместными. И все же, ему следовало совершить то, что предполагает его ремесло.

Было раннее утро, но площадь уже кишела народом. Сотни зевак обступили эшафот, желая поглазеть на казнь очередной воровки, тем более такой молоденькой. Дети визжали что есть мочи, старухи вытягивали шеи, гуляки перешучивались, как на ярмарке. Зрители предвкушали казнь юной девы с торжеством, присущим только человеку: мне повезло жить дальше, а тебе нет! Значит, я удачливее, я лучше, чем ты!

Бруно безразлично взирал на все эти жадные до зрелищ глаза. Он сам в детстве бывал в такой толпе и знал, как сильно она может подавлять волю одного человека. Когда ты в гуще людей, душа будто исчезает. Твое «я» сливается с огромным коллективным разумом, чувствуя единение, от которого на душе становится необычайно тепло – как почти никогда не бывает в одиночестве. Словно все, что ты делаешь, отныне становится правильным: вокруг тебя не такая же чернь, как и ты, а мудрые существа, знающие ответ на любую загадку мира. Больше не надо думать самостоятельно – знай, повинуйся настроениям толпы, иди с ней в ногу. Известное правило: если ты один и ты хочешь крови – с тобой что-то не так. Если ты в толпе, и крови хочет толпа, это совершенно нормально.

Задумавшись, Бруно стоял и тупо смотрел в пустоту. Девушка, тем временем, подошла уже совсем близко. Он по-прежнему не смотрел ей в глаза, но ощущал теплую волну ее жизни, которую ему вскоре придется оборвать.

- Нет! – вскрикнула она.

Палач очнулся от оцепенения и впервые посмотрел ей в лицо. Нет, и правда, почти ребенок. Как вышло, что она приговорена? Кто так решил? Даже если это и так, неужели нельзя отменить наказание, кинуть ее в темницу, в конце концов?

Бруно понял, что заставило ее вскрикнуть. Мешок из грубой ткани, который натягивают на голову каждому, кто ложится на свое последнее ложе – бревно палача. Но девушка отказалась его надевать. Оттолкнула подмастерье, ибо терять ей уже было нечего, и выбила себе право умереть с достоинством. Помощник палача отступил и издевательски галантно указал на плаху, приглашая девушку занять уготованное ей место.

А что было уготовано Бруно? Он снова задумался, не спеша приступать к своим обязанностям. Не зря же знакомые в шутку называли его философом-Бруно.

Говорят, каждый при рождении получает свою главу в книге, написанной Богом, и сбежать из нее нельзя. Видать, судьба Бруно была в том, чтобы вершить свое дело, каким бы жестоким оно ни было. И все же в глубине души он не считал мастерство казни своим призванием. Бруно стал палачом по воле случая. В городе был неурожай, денег на пропитание не хватало, вот молодой крестьянин Бруно и решился на кражу жалкого мешка муки, и, конечно, тут же попался. Его жена Грета и двое маленьких детей оказались в голодный год на грани гибели. Перед Бруно встал выбор – либо остаться без руки за кражу, либо освоить нежеланное для себя ремесло.

- Поработаешь, дружок, годик-другой, глядишь, потихонечку освоишься, - скрипучим простуженным голосом сказал ему старый бургомистр. Почти каждое его слово имело уменьшительно-ласкательный оттенок, словно он говорил с ребенком. - Работенка-то нехитрая, знай, головенки руби с плеч, делов-то. А денежки за нее платят немалые, ой, немалые.

Старик говорил правду. Палачи считались низшим сословием, но платили им хорошо, отчасти из-за постоянной нехватки. Желающих делать грязную, кровавую работу днем с огнем было не сыскать, поэтому новых палачей брали в основном из таких, как Бруно – тех, кто попался на преступлении. Не тяжком, чтобы человеку можно было доверить в руки меч или топор. Даже здесь было сословное разделение: топором сносили головы простым бродягам и разбойникам, мечом же – тем, кто был богаче и знатнее. Даже на смертном одре их происхождение позволяло им «купить» погибель иного рода, ту, что происходит быстрее и выглядит благородно.

Из двух зол - лишиться руки или остатков жалости – Бруно выбрал то, которое, по крайней мере, сулило достаток, а, значит, жизнь. Остаться без руки в голодный год было равносильно смерти. Став палачом, Бруно мог поправить дела в семье.

Будущий палач мечтал о безбедной жизни, не желая мириться с жалким существованием, как это делал его отец, игрок и пьянчужка, «пучеглазый выродок», как звала его мать Бруно. Поразмыслив, новоявленный палач дал согласие и был тотчас же освобожден из темницы.

Уже через неделю ему обеспечили первый «выход в люди». Ни тренировки, ни обучения у него не было, будто ему предстояло рубить дрова у себя во дворе, а не голову живому человеку. Тот самый бургомистр просто передал ему орудие казни со словами «используй это во славу Господа, дружочек» и удалился восвояси, оставив Бруно посреди городской площади в окружении жадной до крови толпы.

Все когда-то бывает в первый раз, в том числе и первая казнь. Выбора ему не оставили, как и много раз до этого. Пришлось действовать вслепую, без всякого разумения, как и что делать. Бруно даже не знал, кто перед ним. Он не видел лица, только тело да обвязанную вокруг шеи мешковину – голова в ней лежала на бревне без движения, словно приговоренного усыпили. Новоявленный палач размахнулся и, зажмурившись, рубанул что было мочи. Древко топора вошло в бревно, но непонятно было, исполнил палач свой долг или нет.

Через пару секунд все прояснилось. Послышался смешок, затем еще, и вскоре уже вся площадь хохотала над промахом экзекутора. Бруно открыл глаза.

- Не попал, недотепа!

- Ты что, первый раз топор в руках держишь?!

- Гнать его! Палач называется!

Крики и хохот заставили его неуверенно оглядеться. Безобразные злые лица, словно карнавальные маски, уставились на него со всех сторон, искореженные беззубым смехом. Ему казалось, что даже мешок у его ног задергался, словно тоже смеялся над неудачной попыткой палача. Это и вывело его из ступора. Бруно рассвирепел. В гневе он замахнулся и на сей раз попал точно в цель. Смех стал стихать. Что-то треснуло там, внизу, а из мешка потекла алая струйка.

Но голова казнимого все еще была на плечах. Бруно показалось, что внутри мешка что-то захрипело.

- Руби! Чего стоишь? - послышался из толпы мужской голос.

У Бруно закружилась голова. Помедлив, он взял себя в руки и нанес новый удар. Хрясь! Опять без результата. Шея приговоренного оказалась крепкой, либо же у палача не хватало духу, чтобы нанести решающий удар. Тогда он решил, что будет идти до конца. Снесет эту чертову голову, будь она неладна! Он рубил и рубил, словно и правда перед ним были дрова, а не человеческое тело. Кровь уже забрызгала палачу ноги, но голова все еще каким-то чудом держалась на плечах.

Наконец, Бруно рубанул из последних сил – и мешок с глухим грохотом упал на мостовую, прокатился, словно кочан капусты, и застыл.

Толпа загудела, заверещала на все лады. Послышались одобрительные крики, Бруно начали поздравлять с ошеломляющим дебютом: «знатную мясорубку устроил, палач так палач!» Неудачное начало было забыто, теперь его буквально были готовы носить на руках. Старик-бургомистр тоже кричал что-то ободряюще-ласкательное у него за спиной, но для Бруно все эти крики слились в один неразборчивый гул.

Кое-кто посмелее подошел близко и потрогал лезвие топора.

- Острый… А мечом умеешь?

Бруно не ответил. В эту минуту ему хотелось убежать, далеко-далеко отсюда, и навсегда забыть об этом дне. Он думал, что никогда больше не притронется к топору, даже обычному хозяйскому топору для колки дров. Только бы не повторять этот кошмар.

Лучше потерять руку, чем душу, подумал он, и ему понравилась эта фраза. Вечером он несколько раз взволнованно повторил ее жене, сказал о том, что больше никогда не вернется на плаху, но не встретил у жены сочувствия.

- А мы с детьми по миру пойдем, пока ты свою душу будешь спасать? - Грета говорила спокойно, но непоколебимо, уверенная в своей правоте. - Нет уж, Бруно, без тебя нам никак. Будь добр, заткни свою душу за пояс и заработай детишкам на пропитание, хотя бы на этот год. А там посмотрим, может, тебе позволят заняться еще чем-нибудь.

Еще одним весомым аргументом в пользу нового ремесла был гонорар, полученный за первую казнь. Увидев сумму, Грета посмотрела на мужа так, как никогда раньше. Как на героя-спасителя. На следующий день они накупили детям гостинцев и устроили богатую трапезу с переменой блюд, каких сроду не ели. Бруно почувствовал, что для своей семьи он, наконец, стал настоящим кормильцем. Мужчиной. Тем, кем никогда не был его отец.

Через месяц он уже ловко управлялся с топором, верша по три казни в неделю. Спустя полгода его повысили до главного палача города, дали двух подмастерьев. Горожане уважали его, хоть и зачастую обходили стороной из страха – будто он и их мог ненароком зарубить. Бруно компенсировал эксцентричность своего ремесла личной щедростью. В любой таверне его ждали с распростертыми объятиями, зная, что гонорар позволит ему расщедриться на бесплатное пиво для всех посетителей. Семья Бруно если не вошла в городскую элиту, то уж точно обрела почет у большинства горожан. Невиданное дело для палача – быть не изгоем, на парией, но уважаемым человеком. Может это и правда моя судьба, раз все складывается так удачно, порой задумывался Бруно.

Спустя несколько лет у него появилась возможность обзавестись домом. Несмотря на хорошую репутацию, приобрести землю в черте города палачу все-таки не разрешили. Но Бруно не унывал. Он купил участок за городом и довольно быстро построил на нем двухэтажный дом.

Раньше он и мечтать не мог о таком доме. Тот был под стать Бруно: высокий, статный, крепко сложенный. Даже топор у дома имелся – висел на фасаде, чтобы можно было издали распознать, кто владелец жилища. Бревна были идеально подогнаны друг к другу: так тщательно их мог обработать лишь опытный плотник – или палач. Бруно гордился этим домом, живым воплощением его благополучия. Самостоятельно сделал пристрой, вставил стекла – невиданная для его времени роскошь.

Тем неожиданнее стали для него слова дочери Кэтрин: «Папа, а правда, что наш дом построен на крови?»

Кэтрин было к тому времени тринадцать, она росла смышленой девочкой, во всем помогала родителям, а о работе папы лишь догадывалась. Во всяком случае, так думал Бруно. Он, как мог, оберегал ее от этого знания, говорил, что работает плотником (отсюда и топор на фасаде, дочка!), а правду намеревался рассказать ей позже, когда она подрастет.

Видать, кто-то уже позаботился об этом. Вот бы поймать этого мерзавца, подумал Бруно, но виду не подал. Почесал затылок и спокойно спросил у дочери, кто ей мог сказать такую глупость: дом – на крови. Подумать только, что за глупость. «Все говорят, - ответила Кэтрин. - А еще говорят, что ты палач, папа».

Со временем он забыл эти ее слова, которые его так поразили, потому что за ними последовали другие, еще более обидные. Однажды она даже назвала его убийцей, за что он в первый раз в жизни ударил ее. После этого она перестала с ним разговаривать. Бруно жутко бесился, стыдил дочь, говорил ей, что она должна во всем слушать и уважать отца, а не давать ему оценки, но результата его речи не возымели. Кэтрин отдалилась от него, хоть и по-прежнему жила в родительском доме.

Гнев вспыхивал и утихал, а тревога оставалась. Бруно он знал, что рано или поздно она сбежит из дома, который ненавидит. Дома с топором на фасаде. Куда она пойдет – на базар, в бордель? Одинокую и свободную женщину могли легко признать ведьмой, и тогда ей самое место на костре – или, как вариант, у палача на плахе. О последнем он и подумать боялся. Бруно нечасто казнил женщин, которых признали колдуньями, но всякий раз эти казни надолго откладывались у него в памяти. Что уж говорить про родную дочь. Рисуя в уме ужасные картины, он пытался удерживать Кэтрин на замке, но всякий встречал ожесточенное сопротивление.

В минуты отчаяния злая меланхолия съедала все его силы. Несколько раз он не явился на казнь, послав вместо себя подмастерье. Стал пить, и запои его порой продолжались неделями.

Иногда он задумывался, а правильно ли живет, раз даже собственная дочь не желает его видеть? Быть может, чувство отвращения к происходящему не обмануло его тогда, во время первой казни? Знакомое чувство тошноты возвращалась к нему теперь все чаще и чаще. Ощущение, будто кишки лезут наружу от немыслимости происходящего. Те, кому он отрубил голову, все чаще стали приходить к нему во сне, иногда спокойные, иногда злые и агрессивные. Духи отмщения хотели жестоко отплатить ему за то, что он лишил их жизни.

И все же, он не забросил свое ремесло окончательно. Помнил отца и всякий раз останавливал себя, когда запой продолжался слишком уж долго. Ты не такой, Бруно, говорил он себе. Ты лучше своего отца. Подбери сопли и иди работать, пусть даже твоя дочь ни во что тебя не ставит, а жена побаивается. Бог каждому уготовил дело по силам, и твое дело – не ныть, а вершить Его волю.

И Бруно снова шел на плаху.

… И вот теперь перед ним была эта девчушка. Совсем как его дочь. С большими одичалыми глазами, низенького роста, явно не старше пятнадцати. Как она здесь оказалась? Что успела совершить? Быть может, в этой толпе стоит ее отец, такой же, как и он, Бруно, и наблюдает за ее последними мгновениями. И кто знает, какие страдания он испытывает, если даже Бруно, видавшему виды палачу, сейчас не по себе? Наверное, истинно адские муки.

Вот она подошла к плахе, немного помедлила, затем подняла взгляд к небу, словно прощаясь. Бруно заставил себя посмотреть в ее сторону. На ее губах застыла легкая улыбка.

Бруно медлил, как и тогда, в свой первый раз. Но сейчас его не торопили. Не было ни криков, ни смеха. Кажется, если Бруно развернется и уйдет прямо сейчас, никто ему и слова не скажет. Возможно, казнь перенесут, а там, кто знает, может и отменят совсем.

Уйти. Да, уйти прямо сейчас. Не только с площади, но из этого ужасного, нечеловеческого ремесла, которое, если задуматься, принесло ему больше горя, чем радости. Он найдет, чем заняться. Будет строгать бревна. Строить дома. Он еще не стар, его уважают. Люди его поймут. Он придет домой, Грета обнимет его, прибежит их сын. Кэтрин, узнав, что он завязал с кровавым ремеслом, простит его, и они заживут как прежде. Счастливо и беззаботно. Разве не так?

Нет, не простит. Никто его не простит. Слишком далеко он зашел, слишком много голов слетело с плеч. Возможно, некоторые из тех, кого он казнил, были ни в чем не виноваты. Божий суд не может ошибаться, но человечий суд ошибается сплошь и рядом. В таком случае он, Бруно, сам является грешником. Ничем не лучше тех отъявленных мерзавцев, которым он рубил головы. И этого не изменить. Ему прямая дорога в ад независимо от того, пощадит он сейчас эту девку или нет.

И все-таки не зря ведь говорят, что Бог все прощает? А одно благое дело может затмить собой тысячу злодеяний.

Бруно держал топор в руках и не мог сделать выбор.