Озаренный рай

Глава 1

Отец мой был простым матросом на торговом бирлинне[1]: бороздил моря, продавал солонину и масло, а спустя пару месяцев возвращался в наш портовой городок. Из своих путешествий отец неизменно привозил какое-нибудь украшение для матушки, а для меня – новую историю о своих приключениях. Завершал он их одинаково: из раза в раз рассказывал о месте, где чаши грога вечно полны, где дымятся трубки с отборным табаком, где можно встретить ту, что в миру красивей нет.

Маленькому мне было невдомек, почем нужен этот рай, если души наши Бог спасет и откроет небесные врата после кончины. Отец замечал да не учил излишне: «Как берег душой отпустишь, так и поймешь». Я по сей день помню взгляд его: его глаза, извечно уставшие, глубокие, загорались той любовью, так ненавистной моей матушке – нежной тоской к океану. И спустя неделю, на заре, он снова покидал нас вслед за исчезающими кормовыми фонарями.

– Господь, прошу, верни его живым, – со слезами молилась матушка на пирсе, а я не решался спросить, видит ли Бог тех, кто верен океану.

Спустя года, когда отец слег с морским скорбутом[2], я был вынужден подняться на палубу шхуны ради жалких грошей, следуя за торговцами с отслужившего службу бирлинна. Благодаря старому другу отца – хромающему боцману, взявшему меня под свое крыло – из послушного юнги я сумел вырваться к парусам, реям и мачтам. Неся вахту под самым небом, очень скоро привыкаешь к высоте, к ветру, ласкающему голые измученные ноги. Удивительный вид открывался с вороньего гнезда, куда я по обыкновению забирался перед вахтой и запевал шанти, пробуждая дух команды.

– Вновь чуть свет щебечешь, Зарянка? – смеялись надо мной товарищи.

– Завидуете вы, что улететь от вас могу, – отвечал я с улыбкой.

– Только если в парусине и в Фиддлерс Грин[3], – кричал с палубы боцман, напоминая мне об отцовских сказах.

О раю том изнеможенные матросы шептались поздней ночи после отбоя, страшась громкими мечтами предречь команду на вечные страдания в рундуке Дейви Джонса. Грезили тихо и незаметно, так, чтобы океан не услышал. С гамака подо мной вздыхал мой товарищ – парусный мастер – и приговаривал перед сном, будто молитву: «Потрудимся тут, а там заживем... И сыты будем, и пьяны, и нос в табаке…»

Я же ждал новой встречи с отцом. С каждым моим возвращением он слабел, терял зубы, покрывался новыми пятнами. Когда он с улыбкой твердил, что его забирает океан, я видел, как маменька прячет горькие слезы за своими хрупкими костлявыми ладонями. Бранила та его, что все здоровье оставил на своей "шлюпке", и молилась Господу. Я же теперь знал, что отцу не суждено оказаться у райских врат.

Но, верно, и меня матушка не зря не желала отпускать. Не успели мы отойти от чужого пирса, как камбуз вспыхнул ярким пламенем: кипящее масло выплеснулось на доски трюма. Огонь, жадный до дерева, тут же принялся обгладывать старую шхуну. Капитан сражался с пламенем до пузырящихся ожогов на руках и груди, но боцман сумел оттащить его и броситься вместе с ним в воду. Схватившись за одну из выплывших бочек, я смотрел, как наше судно забирает могила на дне, пока морское течение несло меня и моих товарищей все дальше от него.

Меня прибило к берегу вместе с моим товарищем с нижней койки. Даже почувствовав землю под ногами, тот долго не желал выпускать из рук доску и исступленно молился, позабыв о шепоте в трюме. За нами волны выбрасывали, словно рыб, выживших матросов. Боцман долго кашлял, сплевывая морскую воду, а капитан бредил от боли, дрожа на морском песке – мы не таили надежды, что он увидит рассвет. С дюжину матросов, в том числе и кока, поглотила морская пучина.

Когда над горизонтом поднялось солнце, мы все стояли над мертвым капитаном. Сил предать его земле у команды не осталось, потому мы завернули его тело в штормовку и опустили на волны. Я сидел на камне и не мог сдержать слез: там, за океаном, мой отец с каждым днем слабел, и я знал, что он совсем скоро отправится за капитаном, а я не успею с ним проститься. Я мечтал обрести крылья, чтобы возвратиться в родное гнездо, но мои перья окроплены кровью погибших товарищей.

– Слыхал, Зарянка? Старпом наш уж твердит без устали, что деревушка подле, – сказал мне подошедший боцман, но завидел мои мокрые щеки. – Не стоит слез это все, ты уж поверь старику. Ты у нас птица благословленная – за тобой удача шаг в шаг идет. Доведется тебе еще повидать отца: не здесь, так в Фиддлерс Грин.

Он взял мою дрожащую руку и повел за командой от треклятого берега, чтобы найти ночлег и краюшку хлеба на ужин. В моей же душе крепчала надежда с каждым новым шагом.

Отец мой был простым матросом на торговом бирлинне. По возвращении домой рассказывал он о Фиддлерс Грин, и нет его душе иного места, чем безмятежные его берега. И коль не свидеться нам дома, суждено мне бороздить губящий океан, пока тот не заберет и меня.

[1]Бирлинн – гребно‑парусное судно, широко использовавшееся в Средние века в Шотландии, Ирландии и на Гебридских островах.

[2]Морской скорбут – устаревшее название цинги, тяжёлого заболевания из‑за острого дефицита витамина C.

[3]Fiddler’s Green (в переводе с английского – «поляна скрипача») – вымышленное место в английском и ирландском морском фольклоре, загробный мир, куда попадают достойные моряки после смерти.