Отцы и дети Победы.

1. Победители

Впоследствии Петр рассказывал, как после штурма Берлина был обрадован известием из деревни от мамки, что пришла наконец-то весточка от отца. Хотя он ранен, но пошёл на поправку, выздоравливает, писала мамка, и скоро вернется. Война окончилась, значит, будет встреча дома, в родной Пеженге, – подумал тогда Петр.

Собственно, письмо писала не его мать. Она была безграмотна. Потому письмо, как и предыдущие, писал сосед Митька, однокашник Петра, потерявший обе ноги, до колен, и потому комиссованный домой ещё в 1942 году с медалью «За отвагу». В конце Митька добавил деревенских новостей и, как всегда, целый лист о себе.

***

До войны Митька жениться не успел, теперь как мог, помогал Валентине, жене с двумя мальцами погибшего брата. А как мог? О-хо-хо!… Жалко Митьку. Если б не Варвара-гроза, далеко не краса – тетка Варька, председательница колхоза, что бы он делал, как бы жил? Взяла она калеку к себе в контору писарем. Потом заставила учить бухгалтерию. Счетовода не было, забрали на войну. В школе Митька по математике отличником был. «Ну, вот, давай, помогай!» – как командир, распорядилась Варвара Тихоновна.

Селяне, кто не знал грамоты, часто приходили к Митьке в контору или домой, просили написать письмо на фронт. Это у него хорошо получалось, по сочинениям в школе тоже пятерки имел. Вот и сочинял. Красиво выходило, и фронтовикам меньше волнений. Весточки с родной стороны особо дороги.

Бывало за Митькой приезжали на повозке, переносили на руках, сажали в телегу и отвозили к старикам или к кому лежачему на дом, там письмо написать. Просили, «чтобы в присутствии».

Протезов и костылей поначалу у Митьки не было. Дед Степан, старый уже, когда-то известный в деревне столяр, из черемухи вязовой, из которой полозья саней гнули, сделал самодельные костыли. Митьке дед сказал, мол, так в первую мировую костыли справляли. Подобрал он под его рост ствол толщиной в три пальца, распарил в баньке, рассек на две трети длины, низ рассечки жестко закрепил проволокой, чтобы далее ствол не раздваивался, затем под длину руки Митьки выдолбил квадратные дырки, вставил в отверстия копыл от саней-розвальней. Вверху свел раздвоенные концы проволокой и закрепил их сверху круглым копылём покрупнее, обернул его рукавом от ватника, на нижний конец ствола набил кусок толстой резины. Вот и получились костыли.

Митька писал, что на костылях жизнь почувствовал. Дед Степан много сделал таких костылей. Приноровился и протезы мастерить. А у кого нога отхвачена была выше колена, тем делал деревянные площадки, обжимал их ватником, чтобы мягче было сидеть, а вместо колесиков, на оси надевал подшипники. Калека отталкивался от земли ехал. Где нельзя проехать или какое препятствие, крикнет кому-нибудь: «Слышь, браток, подсоби!». И всегда находились охочие, помочь. Брали под мышки и переносили через преграду или по ступенькам.

«Интересно всё это, конечно, – перечитывая письмо, размышлял Петр, – и дедова находчивость хороша. Но… а ему-то, Петру, это зачем? Ой, Митька-Митька! На этих площадках колесных, да и на самодельных костылях далеко ли уйдешь? Вот моим сослуживцам пишут, сколько у них по деревням молодых ребят возвратилось калеками! Кто в семью вернулся, кого вдовая приютила, кто-то уже успел и спиться от боли, нет не физической, от душевной, что не мужик он теперь, что не может быть хозяином, опорой семьи, добытчиком. Тебя-то, Митька, считай Варвара спасла».

«Ну, и шалапут же, ты, Митька! – вслух приговаривал Пётр. – Лучше бы чего другого написал, про батю побольше, а он про костыли да про себя». А Митька ещё и хвастался, мол, ему больше всех повезло, потому что был первым в деревне, вернувшимся без ног. Вот, письмами промышлял. За них не только благодарили, но и домой приносили кой-чего, уважительно упрашивали: «Возьми Валюша-душечка, за твово Димитрия. Возьми, не посрами. Тако письмо красивое Митрий написал, чтоб муженек не сумлевался, у нас всё хорошо, чтоб воевал, не боялся за нас. А мы уж тут как-нибудь. Лишь бы вернулся, хуч и без ног, без рук, только бы живой».

Председательница из райцентра книжку привезла. Митька самоучкой выучился на счетовода, начал разбираться в конторских бумагах, стал уважаемым человеком. Как же! «Димитрий Лексеичем величали», – хвастанул Митька. Писал, пошли и трудодни. Пришла помощь братовой вдове и детишкам. За год ему набрасывали до 190 трудодней, да как инвалиду и ещё счетоводу, помощнику, председательница чуть накидывала. Вот и получалось по году три полных мешка зерна, под завязку. На мешок и Валентине удавалось трудодней наработать. Не густо. Ведь надо было и муку смолоть, хлеб напечь не только из лебеды, и курам зимой подсыпать. Что ж, жили, как получалось.

Митькины письма были светлые, порой и смешные. Последнее письмо Петру было особо дорого. Отец жив, скоро вернется домой. Сколько времени о нем не было известий! Как счастлива будет мамка. Фашисты-подлюки сдались, теперь мир наступил, скоро домой.

В этом радостном порыве 12 мая 1945 года Петр написал письмо домой. Писал очень подробно – войне пришел конец, теперь можно и детальнее писать, наверно не всё вычеркнут смершевцы. Письмо ведь Победителя. Столько событий произошло! Он описал свои успехи в конце войны, участие в штурме Берлина, Праги. Обо всём хотелось рассказать. Демобилизацию обещали по осени.

***

В начале апреля Петр, к тому времени уже старший сержант, был переведен вместе со своей разведгруппой в распоряжение разведывательного отдела штаба 50-й гвардейской стрелковой Сталинской дважды Краснознаменной орденов Суворова и Кутузова дивизии генерала Владычанского, которая входила в 3-й гвардейский Краснознаменный стрелковый корпус генерала Александрова 28-й армии генерала Лучинского в составе 2-го Белорусского фронта генерала армии Баграмяна. Петр с гордостью писал о своих прославленных командирах. Писал, что приходилось ему видеть их, кой-кому и лично докладывать, возвращаясь с заданий. Описал один такой доклад. Очень повезло тогда, удалось поймать фрица-офицера на наживку. Притаились у крайнего высокого вражеского бруствера и стали громко на немецком как будто о чем-то болтать. Главное громко, с хохотом. Вроде, как два фрица разболтались. Ну, и привлекли чьё-то внимание, чего и добивались. А подошел офицер, видимо, приструнить солдат, ну его сцапали мгновенно и тихо. Спеленали и притащили в штаб. А тут генералы Александров иВладычанский с офицерами как раз ждали его разведгруппу, первая группа пришла ни с чем. А у них язык – да офицер! Сразу же всех наградили. Иван получил вторую медаль «За отвагу». Через два дня его представили к «Ордену Славы» 2-ой степени. Третья степень у него уже была. Очень ценный язык оказался, всё, что нужно рассказал.

***

После освобождения Пруссии их 28-ю армию срочно перебросили из-под Кенигсберга в состав 1-го Украинского фронта маршала Конева для участия в штурме Берлина, чтобы с Севера замкнуть кольцо вокруг немецкой столицы и не дать немцам уйти к англо-американам.

Шестого мая Петр с товарищами посетили Рейхстаг. Сетовали, что не удалось участвовать в его штурме, но зато расписались на этой цитадели фашизма. Краску заранее приготовили. Ребята нашли какую-то погнутую металлическую конструкцию, подняли Петра и он написал: «Берлину крышка!», а далее свою фамилию и товарищей.

Но радость была недолгой. Через два дня их 3-й корпус перебросили под Прагу, на подавление ещё сопротивлявшихся немецкого гарнизона и Армии предателей Власова, пытавшихся сдаться американцам, которые находились всего в 50 километрах от Праги. Одиннадцатого мая с немцами и власовцами было покончено, кого перебили, кого пленили. Прага освобождена! На этой последней радостной новости Петр закончил письмо, свернул его треугольником и побежал в штаб, где и отдал письмо почтарю для отправки в родную Пеженгу..

Однако, хотя война закончилась, но по территории Чехии ещё скрывались недобитые отряды немцев, порой большие. Бои шли аж до 16 мая: уничтожали отказывавшихся сдаться в плен. В таком бою 13-го мая на мине подорвался Петр Тимофеевич Белокуров, уже лейтенант.

После лечения, в июле 45-го Петр вернулся в родную деревню. Как героя, кавалера теперь уже трех Орденов Славы, его лично привез председатель райисполкома на своей служебной машине. Проехали по деревне. Сидя на заднем сидении, Петр вглядывался в дома, какое всё родное, знакомое и… неизвестное. Машина проехала мимо конторы колхоза и остановилась возле Петрова дома. Стали подтягиваться сельчане. Диво какое – не часто такие начальники приезжают! На руках перенесли Петра в отчий дом, аккуратно посадили на стул. – «Принимай героя, Анна Григорьевна! Победителя! – громко произнес председатель, – Держись! Не сумлевайся, поможем. Вон, гляди в окно, и Димитрий Лексееич ковыляет, Варвара Тихоновна бежит… Поможем!». В новеньком лейтенантском кителе, в орденах и медалях Петр виновато глядел на мать. А та, остолбеневшая, причитала, рыдая: «Петенька! Родненький! Хуч живой, хуч живой, хуч живой…», и с ужасом смотрела на дорогого сыночка… без ног.

Из-за спины матери на сына сурово глядел ещё молодой отец. Со стены. С фотографии, наискосок перевязанной уже выцветевшей черной лентой. «Э-эх!... Значит, не вы-жил! – подумал Петр, – Не верну-улся-я!..». В сенях показался Митька на костылях. Повернув голову к нему и всхлипывая, Петр надсадно выпалил, – «А ты чё, Митька-то-о? Ты чё писа-ал?.. Чё-ё?.. А-а-а?..».

2. Деревья Памяти

Что же такое таится в душе человека и не даёт ему жить без деревьев? Может оттого, что у деревьев то же душа, как у людей? Дерево растёт, и от него как будто идёт незримый ток, вливаясь в человека лаской и нежностью, добротой и совестливостью. Издавна замечено, человек, вырастающий рядом с деревьями, всегда чувствительнее, нежнее сердцем и добрее помыслами.

В той стороне за Кологривскими увалами, вздыбленной крутыми оврагами и холмами, провеянной холодными северными ветрами, затерявшейся в бескрайней тайге, что удивительно, в деревнях были и сады. У многих. Не южный, а всё же сад с кустами, цветником. Улицы были обсажены тополями, липами, березами, во дворах яблони, вишни, черёмуха. Сады – особая гордость сельчан. Весной деревья, как на выданье, – словно в фате, в белых шапках распустившихся соцветий. В конце августа ветки гнутся, и весь сентябрь падают яблоки.

Тут и речка таёжная Талица, что впадает в красавицу Пеженгу. Журчит, играет на перекатах, каждый камень виден. Вода редкой чистоты. На своем пути разбавляется родниками. Столетние деревья прямо с обрывов пьют корнями светлейшую воду. Берега поросли зарослями шиповника, смородины, малины, запах такой, что голова кругом идет.

Пересаживали молоденькие деревца или пристраивали черенки. Особенно это делали при рождении детей, внуков, их детей. Да ещё сажали, когда они покидали родительский дом, на память. Так и звали эти деревья: Колина яблоня, Катина рябина, Степина сосенка или берёзка Витина. У каждого было своё дерево. Семьи в деревне, как водилось, были многодетные, дружные. Все успели породниться, незнамо в каком колене. Потому, посадкой часто занимались сообща, по нескольку семей за раз.

― Ничего, – бодрясь, говаривали сельчане, – не хуже других живем.

А как жили, всем видно. И в том числе по садам. У одних – запустение. У других за садом дома почти не видно. Местные «пионеры садоводства» привозили черенки. Сначала соседи удивлялись, а года через два-три и сами с удовольствием увлекались садовым делом. Кто ж от красоты откажется. Да и плоды на пользу.

Плюс было, у кого учиться. Недалеко, у пруда на сильных ключах, стояла усадьба Лучистая помещика Овцына. Лучистая – говорили: «она у наслучами Божьими чистая». Всё к одному, и хозяин был добрый, ещё до реформы отпустил крестьян. А кто с ним жил, те добровольно остались – барин не притеснял.

Бóльшую часть усадьбы занимали парк и плодовый сад с ягодником вперемежку. Белый налив, ранет, антоновка, вишни, груши, сливы. В междурядьях: крыжовник, красная и чёрная смородина, малина, даже актинидии. Выписанный из Франции садовник с помощникамииз местных формировали кроны, проводили обрезку, омолаживая и осветляя деревья, по весне окуривали деревья дымом, когда надо опрыскивали, сгребали опавшие листья, растительные остатки, сжигали или отвозили в компостную яму. Многому научились крестьяне у француза.

Детишки деревенские бегали на речку, пруд, играли в парке в прятки, резвились в барском саду. Никто не прогонял. Только вот лазить по деревьям было строго запрещено под угрозой закрытия парка и сада. Дети это ценили. Взрослые тоже ходили в сад, особенно в престольные праздники, в дни именин барина и барыни.

Но после революции нашелся большевистский предводитель, с такими же, как он, деятелями, сожгли усадьбу. Парк и сад на дрова вырубили. Местные долго переживали. Им казалось, будто с этим садом срублено что-то их личное, бесконечно родное для каждого. Сад всегда первым вставал перед глазами, когда вспоминали детство. Вспоминали, как их, уже повзрослевших, приглашали собирать урожай, пели песни, перекликались. И хотя труд крестьян был очень тяжел, но в саду им работалось легко, на душе было светло от созерцания такой красоты. К тому же барин разрешал часть урожая себе брать, да ещё за работу по рублю доплачивал. Умный был барин, и ему сторицей окупалось. Как в заповеди: «Давайте, и дастся вам».[1]

Разрослись деревенские сады после отшумевших грозных событий начала двадцатого века, выкосивших больше половины сельских мужиков. После повального обезлюдения, жуткой бедности, голода, жизнь постепенно всё-таки брала своё. К концу 1930-х годов деревни опять красовались обновленными садами, которые всё расширялись, разнообразились. Деревья высаживали у каждого дома со смыслом, обихаживали, как детей своих.

***

В этих деревнях часто видели стариков у деревцев своих родных. Особо солдаток в войну и после. В праздники, в дни рождений. Вынесут табурет, накроют красивым полотенцем из приданого сундука, пирогов принесут, наполнят стопки:

«Ну, что, ребятки, вы наши родные, мы снова вместе... Мир вашему праху, и пусть земля будет вам пухом... Дай Бог вам царство небесное и жизнь вечную!». Выпивали, закусывали, молчали. А когда яблоки созревали, мерещилось, что они будто пахнут плотью родных.

Со старостью у стариков всё более саднило чувство вины, что память временами угасала, что больше стали сетовать на свою старость, на болезни. Обнимали деревья, благодарили их за то, что они давали им силу.

Но и сами старались свою энергию передать деревцам, как будто живым. Только вот беда, переживали, что деревца без них могут захиреть. Кто сохранит их? «Ухода не будет – сгибнут».

Лучший сад в деревне был у бабы Нюры. Яблони, рябины, вишни, а вдоль забора целая аллея. Не одинаковые ростом, а как лесенкой, одно за одним пониже другого. Первую яблоньку с мужем Алексеем посадили, когда поженились, потом вторую, когда Алексей ушел на первую мировую войну, и ещё одно, когда вернулся, третье и последующие яблони – когда родились сыновья, рябину – в честь дочери.

Когда Алексей уходил на последнюю войну, Отечественную, посадили первое военное дерево, дубок, чтоб муж на войне был крепок, как это вечное дерево. Потом ещё четыре военных деревца, когда уходили на проклятую войну друг за другом сыновья и дочь. Всего одиннадцать дерéв вдоль забора стояли аллеей, почти как в строю. Да собственно сельчане так и говорили, горько вздыхая, – бабы Нюры аллея.

В 1966 году, на второй год после того, как по всей стране начали торжественно отмечать День Победы, чего до того почему-то не происходило, но с того дня стало всенародной традицией, рядом с домом бабы Нюры, как раз за аллеей, соорудили небольшой мемориал в память о всех не вернувшихся с войны.

На стеле памятника были написаны фамилии погибших и пропавших без вести не вернувшихся с войны земляков-красноармейцев. Сошлись здесь фамилии по деревням в алфавитном порядке. В каждой деревне было всего-то от двух до пяти фамилий, а строчек на памятнике у иной деревни с полсотни. К тому времени тех деревень уже не было, потому мемориал поставили в последнем сохранившемся в этой таёжной Пеженгской стороне селении, тогда ещё многолюдном.

С раннего утра на открытие мемориала собирались люди неспешно, подтягивались родственники, приехавшие отовсюду. Кланялись, бережно укладывали цветы, искали на стеле имена своих родных, прижимались щеками к холодному металлу, как к человеку.

Пришла и баба Нюра. Всматривалась в строчки на памятнике:

Алексей Трифонович Гусев

Сергей Алексеевич Гусев

Дмитрий Алексеевич Гусев

Николай Алексеевич Гусев

Светлана Алексеевна Гусева

Иван Алексеевич Гусев.

Как в шеренге, друг за другом, по старшинству, по возрасту.

Минута молчания затянулась. Потом выступали. Скупые слова давались с трудом, всё ещё была свежа боль утрат. От слез блестели глаза. Школьники в ярко-красных галстуках читали стихи, пели песни военных лет. Потом как-то всё затихло, опять долго-долго молчали. В глубокой скорби стояли старые, молодые, подростки. Малыши от гнетущей тишины прижимались к ногам матерей и бабушек. Сблизил этот памятник всех земляков. Свели их вместе в этот чистый майский день и память, и боль, и победа. Стояли родственными группами, тихо переговариваясь, а некоторые и знакомясь. После траурного митинга все разбрелись по деревне, пошли к своим памятным садам.

Опираясь на корявый сук, нетвердой походкой Баба Нюра, направилась к дому вдоль своей аллеи. Переходя от одного деревца к другому, тихо обнимала каждое, прижимаясь сухой морщинистой кожей к холодным стволам. Неподвижно замерев, закрыв глаза, стояла у дерева мужа, сыновей, дочери, передавая каждому биение своего слабого сердца, прислушиваясь, не отзовется ли оно стуком сердец своих незабвенных родных.

Нет, не слышно. Обнимая деревья, шептала: «Тебе, Сереженька, матушкин поклон, ты уж держись там». Обняла другой стройный стан сына Дмитрия, сына Николая, дочери Светоньки. Собрав последние силы, подошла, пошатываясь, к младшенькому Ивану: «Ванечка, сыночек, ласковый мой, ты же обещал домой возвернуться, писал, что войне скоро конец. Мы так ждали тебя…, где же твои косточки лежат, в каких краях, на какой земле головушку сложил?». Молчит Иваново дерево.

«Наверно, – шептала баба Нюра, – на том свете вам печально, что не продолжили род, не поставили деревца рядом с собой, сохраняя наш корень». Послышалось бабе Нюре, что шепчут вершины деревьев: «Не горюй, матушка, не убивайся». Будто говорят колышущиеся ветви: «Гляди, мы тут стоим, мы не совсем пропали и не исчезли бесследно. Стоим, видишь, вместе, и будем стоять…, теперь и у памятника».

Баба Нюра оглянулась вокруг, вгляделась в памятник. Посмотрела на расходившихся после митинга односельчан, на беспечно бегающих детей, о чем-то разговаривающих между собой девушек и парней, подумала: «Наверно, будет, кому ухаживать».

И, обращаясь к деревьям, старая мать прошептала: «Спасибо вам, дорогие, кланяюсь в ножки Алешенька, ребятки-сыночки, доченька дорогая». С трудом обошла ещё раз весь сад. Подошла к дубу мужа, погладила на прощание своей пергаментной ладошкой, прижалась щекой, обняла ствол и, отдавая мужу свои последние силы, замерла...

Очнувшись, опять поглядела на памятник, людей, ребятишек и, ссутулившись под грузом воспоминаний, поплелась в избу, передохнуть, полежать. Ноги еле держали. И силы родных деревьев уже не хватало...

………………

Однажды многолетнюю тишину этого места нарушил шум мотора. Перед деревней остановился вездеход на широких шинах. Из машины вышли три охотника. Один из них, видимо старший, сказал

― Судя по карте и навигатору где-то отсюда начинается территория нашего охотхозяйства и далее на север 20 километров вдоль реки и перпендикулярно ей в ширину – 15.

― А что это за деревня?

― Скорее всего, село Родимово. В райадминистрации мне сказали, это последнее село на Талице. Ещё с конца восьмидесятых числится как нежилая. Здесь и церковь была, но что-то за высоченной травой не видно. Охотники огляделись. Бывшая улица угадывалась по тополям. На всех домах крыши обрушены, на многих и стены развалились. Пошли, продираясь сквозь травостой. Вдруг, как будто что-то блеснуло.

― Хлопцы! Идите сюда! Здесь памятник.

Отбиваясь от высокой крапивы и толстенных стеблей чертополоха, оказались у обелиска с облезшей вверху пятиконечной звездой.

― Господи! Сколько фамилий!

― Что столько здесь жило?

― Так это только, кто не вернулся с войны. В каждом доме ведь было до 10 – 15 человек.

― Да здесь фамилий, наверно, около двухсот. Значит жителей было от двух до трех тысяч. Надо же какое огромное село было.

― Да, такие села в этой северной тайге редкость.

― Редкость-то редкость, а вот, вымерло село, – сказал старший. – А что может быть здесь и построим нашу охотбазу? Видите, не одни мы тут. Обелиск восстановим. И это будет у нас первый туристический объект для наших гостей.

И как бы в подтверждение, одобрительно заколыхались ветви, зашумели деревья.

― Вы что, против? – как бы обращаясь к деревьям спросил старший.

Шум стих.

― Будем считать, – согласны. За работу хлопцы.

Охотники принесли бензокосу, обкосили мемориал, близстоящие деревья. Среди буйства травы обозначилась бабы Нюры аллея. На согнувшихся почти до земли ветвях нескольких сучковатых яблонь виднелись некрупные яблоки, несколькими гроздьями алела старая рябина.

― О! Так здесь был сад!

― Почему был. Он есть. Теперь это будет наш сад. И это будет второй туристический объект. Надо же сад в такой северной глухомани!

Деревья опять зашумели – им многое хотелось поведать этим новым людям: и о своей аллее, о других садах, о тех, кто здесь жил, кто не вернулся с войны. Деревья как будто переговаривались между собой – и чувствовалось, им было отрадно.

[1] Евангелие от Луки, 6: 38

3. Жена солдата

В больничную палату вошли заведующий отделением Рогов, доктор Нехматов и медсестра Таня. Они обошли всех больных, докладывал Нехматов. Рогов поговорил с каждым пациентом. Затем все медики подошли к кровати, на которой сидела старушка, рядом с ней лежало пальто, на полу стоял чемодан. Нехматов сказал:

Петр Васильевич, я вам докладывал, это Валентина Андреевна. Сегодня утром выписали. Лечение закончили, динамика положительная, анализы хорошие.

Иссохшая, изможденная старушка была похожа на маленькое привидение в больничном халате. Но лицо спокойное. Из глубоких безбровых глазниц глядели полные скорби глаза.

Рогов присел на стоящий возле её кровати стул:

Как себя чувствуете, Валентина Андреевна? – спросил заведующий.Спасибо за лечение. Теперь наверно ещё поживу. Вот, с вашей помощью.Ну, это наш долг. Есть ли у вас какие вопросы, жалобы, пожелания?Нет, милый, благодарю, всё хорошо. Вы сегодня уезжаете?Да. Наконец-то. Замаялась я здесь. Самой-то до Хабаровска не добраться, а племяшика всё не отпускали. Вот дождалась..А где он?В холле сидит, телевизор смотрит. Что ему среди нас баб-то делать?Мне говорили, что вы очень просили отпустить вас посмотреть на Красную площадь. Я разрешил. Так вы побывали на Красной площади? Да. Вот повезло! Если бы не проклятая болезнь, никогда бы в Москве и не оказалась. И Красную площадь не увидала бы. Всю жизнь мечтала. Услыхал молитвы мои Боженька. Смилостивился Господь. Спасибо ему! – старушка трижды перекрестилась.За что же спасибо, за болезнь?За желания платить надо. Желания разные бывают. Что за все платить?Нет, платить надо только за те желания, которые на неправедную дорогу ведут, – старушка несколько оживилась. – Я ведь с детства так мечтала о Москве. Как кино в клубе покажут, я ночами не сплю, мне всё Москва видится. Так хотела сюда поехать! Мечтала стать артисткой. Дважды убегала из дома в Москву. Но ловили. Потом мечтала за москвича замуж выскочить, с ним уехать в Москву, а потом стать артисткой. Вот дура-то была!Не получилось?Получилось. Вышла замуж за москвича, а до Москвы только сейчас добралась. Уже без него, Левушки моего горемычного.Как же это так? Он служил у нас в соседней воинской части. На танцах к нам в клуб приходили солдатики в увольнение. Леву все кликали «москвичом». Потому я с ним и познакомилась. Очень он меня полюбил. Решили после его демобилизации свадьбу сыграть. Лева выписался из армии к нам в село, решил со мной жить. Ну и лишился московской прописки. Ни он, ни я в этом не разбирались. Думали, сразу после свадьбы и поедем к нему в Москву. На третий день, как он выписался из части, расписались. А на второй день после свадьбы беда случилась. Как наказание! Утром папанька мой не проснулся. Перепил видать, Бог его и прибрал. Вот и получилась не свадьба, а похороны, поминки, девять дней, сороковик. Никак нельзя было уехать. Потом моя маменька слегла. Ну как ехать!? А Левушка и не спешит, всё приговаривает, нужно все дела здесь сделать, успеем ещё уехать. Через год мамаша Левушкина прислала письмо, мол, дурак, теперь прописку потерял. А он ответил, что мне здесь лучше и вольготнее. У меня животик уже начал расти. Надо спешить в Москву. Но приходит ещё одно письмо от его матери: «Ты бросил меня, не спросил моего благословения, променял на какую-то Тьмутаракань, кто будет со мной в старости? Потому я продаю квартиру и уезжаю на нашу родину, к брату на Пеженгу. Он меня и сопроводит до последнего часа. Зачем мне без тебя Москва?» Я смотрела по карте, это за Костромой, на Севере. В 1953-ом году у нас с Левой родилась девочка, через год умерла. Вторая дочка тоже не дожила до двух лет. Вот оно наказание. Только ненаглядный мой Сенечка выжил. Да проклятый Чернобыль забрал и его у меня. Давно?Уже как три года будет.Как же он попал в Чернобыль?.Служил срочную где-то в Белоруссии. Их часть направили туда сразу после аварии.И что он там делал?Говорил, да я так ничего не поняла. Что-то мерили вроде. Понятно. Был дозиметристом. Наверное в химвойсках служил.Вроде того.Да!.. Сколько тогда таких молодых парней, как ваш Сеня, погубили! Им ещё предстояло детей заводить, а их в Чернобыль! Ой, не говорите! Сеня-то успел жениться, дочка родилась. Но без левой ручки, с одной сдвоенной почкой, а другой нет. Инвалид. А какая красивая! Если бы вы видели, влюбились бы сразу! Что теперь делать, что теперь делать? Может, кто и влюбится?Ухаживают. А как узнают, о её ущербе, убегают.Значит, не полюбили. Вот в Костромской губернии жила женщина почти с таким же недугом. Без одной руки родилась, а другая рука без трех пальцев. Тоже красавицей была. Полюбил её крепко учитель. Не только за красоту, но и за ум, талант. Но сойтись вместе им не позволил отец. Страдала эта женщина всю жизнь по своему суженому. А руки не опустила. Воспитывала племянницу, ухаживала за отцом и писала стихи, повести, романы. Много публиковалась. И ведь не смотря на выпавшую судьбу, стала известной русской писательницей. Звали её Юлия Жадовская. О её творчестве с восторгом отзывались многие критики, Белинский, Писарев, другие. Глинка и Даргомыжский на её стихи писали романсы. – Рогов взял ладони старушки в свои руки. – Не надо отчаиваться, Валентина Андреевна. Вы внучке расскажите о Жадовской. Главное, чтобы внучка не сдавалась, хотела жить. Ей это поможет. Только не просто жить, а жить для других. Тогда счастье обязательно придет. В какой форме неважно. Но жизнь будет не напрасной.Я знаю. И о том же ей говорю. Бог велит любить всех и делать добро. Но обидно, ох, как обидно, что за грех мой расплачивается внучка. Вот она письмо прислала, сделали ей операцию, со сдвоенной почки одну удалили, ту, которая была сухая и не работала, только мешала здоровой. Вот, сделали операцию, слава Богу, но как вышла из больницы, тут же сняли инвалидность. Ну как же так!? Сказали, чтобы снова получить группу, надо пройти всех врачей или лечь в больницу. А зачем? У неё что ручка да почка отрастут? Ей в будущем году исполнится восемнадцать. И так крохи платят девочке, теперь совсем пенсию сняли. Это незаконно, Валентина Андреевна! Как приедете, идите к прокурору. Восстановят инвалидность. Я вас уверяю. Это произвол местных чиновников.Какая же я была дура! Зачем мне нужна была эта Москва! – сокрушенно проговорила Валентина Андреевна. А отчего же вы так и не побывали в Москве? Коли мечтали, хотя бы просто съездили с мужем на его родину.Не пришлось. Я всё думала, что из-за меня девочки померли. Так хотела муженьку своему угодить! А как он меня берег! Как ухаживал за мной! Потом и я Левушку полюбила. Да насладиться счастьем вдосталь не довелось. Когда Сеня во второй класс пошел, Левушка заболел. Стал худеть, головой маялся до крика. Забрали в районную больницу, оттуда в областной онкодиспансер. Лейкемия. Уже, когда Сеня из Чернобыля вернулся, вступил в общество какое-то…Наверно, общество чернобыльцев, Союз «Чернобыль»?Ага. Тогда Леня много чего узнал. С отцом все чего-то шептались, а потом выяснилось. Оказывается, Левушка мой служил с 1948-го два года на охране какого-то завода в Челябинской области. Была какая-то авария, реахтур что ли там взорвался. Все побежали. А ребята, что стояли в карауле, охраняли территорию, склады, не имели права с поста уходить. Среди них был и мой родимый Левушка. А я же не знала. Им приказали молчать, какую-то бумагу подписывали, что никому не скажут. Это сын всё выспросил да разузнал. Но уже после того, как вернулся из Чернобыля. Сын потом справил отцу документ такой же, как был у него. Только у Левы как-то по-другому было написано.Очевидно были такие слова: «участник ликвидации последствий аварии на комбинате «Маяк».Не помню, но слово «Маяк» по-моему было. Недолго Левушка тем документом попользовался. Покинул меня в 90-ом году. Я думала, что в Чернобыле была первая атомная авария, а оказывается ещё одна была.Нет, Валентина Андреевна не одна. Таких ядерных аварий было более двадцати. Только о них известно стало уже после чернобыльской трагедии. И то не сразу, и до сегодняшнего дня не всё рассекретили. А как же муж попал под Хабаровск?А его перевели в нашу часть. Их всех раскидали по разным воинским частям, весь батальон. Это вместо того, чтобы немедленно демобилизовать и направить на лечение! Нет, дорогая Валентина Андреевна, никакого греха вы не совершили! Мало ли людей мечтают, мало ли девушек не по любви выходят замуж. Вы ведь потом полюбили мужа. Это власть грешила, вся система! А ваша семья за их грехи расплачивается. И, к сожалению, не только ваша семья, но ещё и сотни тысяч других семей.

Валентина Андреевна помолчала, вздохнула и мечтательно произнесла:

А как же хотелось жить в Москве!.. Не суждено. Не стала я москвичкой. Зато увидала Москву. И на том спасибо Всевышнему!Что в Москве не осели, ничего страшного, Валентина Андреевна. Здесь нелегко жить – тьма народа, суета, шум, толкотня. Кто знает. Может, я артисткой стала бы, или институт кончила, мужа статного завела или ещё что…

В глазах Валентины Андреевны появился мечтательный огонек, взгляд устремился куда-то вверх, возможно в тот мир, где всё еще жили грёзы её мятежного детства и мечтательной юности. Осунувшееся лицо Валентины Андреевны даже чуть посвежело.

Рогов смотрел на эту старую женщину, и ему вдруг сделалось страшно оттого, что впервые он увидел человека, у которого ничего не осталось, кроме далекой мечты, и ещё самобичевания за совершенно понятный порыв молодости и нафантазированных видений. Петр Валентинович ощутил нервный озноб – перед ним сидел человек, судьба которого ужасающе совпала с одной его давней шуткой, которую он в горячности выпалил при обсуждении какого-то вопроса на заседании студенческого совета в институте. Он тогда в запальчивости сказал: «Давайте помечтаем! – будет, что вспомнить в старости!». Шутка разбежалась по институту, пошла гулять и даже добавила ему некоторой популярности. И вот… Шутка вернулась и оказалась жестокой явью. Воистину, в каждой шутке только доля шутки!

Повисла пауза. Вдруг Валентина Андреевна как бы очнулась, огонёк в глазах потух. Она посмотрела на Рогова, и, опустив голову, твердо произнесла:

― Нет, это мой грех. Во всем я виновата. Только я.

― Ну что Вы, Валентина Андреевна? Я уже Вам говорил. Это власть виновата, что скрыла облучение солдат и не лечила их, что допустила ту аварию, и чернобыльскую трагедию…

Старушка решительно встала

― Что мне до власти. Из-за меня пять человек сгинуло, а один мается. Я сама себе судья и свой грех знаю. И мне всё равно, права я или не права, согласны вы со мной или нет. Мне пора. Прощайте и не поминайте лихом.

Все проводили Валентину Андреевну до лифта и пожелали хорошей дороги.

Как только дверь лифта закрылась, всё время не проронившая ни слова медсестра порывисто обернулась и нервно произнесла:

― Это неправильно! Нет её греха! Надо было всё-таки переубедить её, Петр Валентинович!

― Ну, как тут переубедишь? Таня, вспомни её ответ: «Я сама себе судья». Понимаешь? – и ударяя каждое слово, заведующий повторил, – она сама себе судья. Танюша, тяжело с этим согласиться, но по сути это – верно. Я думаю, нет ничего выше суда своей совести… Конечно, если эта совесть чиста либо стала таковой, пройдя через чистилище покаяния, как прошла такой путь душа Валентины Андреевны.

4. За скупыми строчками...

Из личного дела офицера:

«Преображенский Марк Леонидович, родился в 1922 г. В 1939 г. закончил с отличием среднюю школу в гор. Кологриве. В июле 1941 окончил ускоренный курс Бакинского военного училища зенитной артиллерии. С августа 1941 по май 1945 гг. участвовал в Великой Отечественной войне в составе Закавказского фронта противовоздушной обороны. Награжден несколькими орденами и медалями, имеет два ранения. В сентябре 1945 направлен учиться в Военно-артиллерийскую академию. Окончил в 1951 г. Уволен с воинской службы по состоянию здоровья в 1976 г. в звании полковника».

Это был первый набор и первый выпуск особо важного уникального для того времени шестого факультета Высшей военной артиллерийской академии.

Жестокая тяжелая война завершилась. Вот так, Маркуша, любимец школьных учителей, превратился в старшего наводчика Марка Преображенского, а теперь ему предстояло стать и офицером. Для кого-то война завершилась. Но не для всех. Получить направление на этот шестой факультет могли очень немногие. Нужен был опыт, безупречное владение артиллерийской техникой, командирские навыки, глубокие знания в математике, физике, баллистике. Потому пройти отбор удалось всего десятку человек.

Новая война, долгая, изнурительная, для них только начиналась.

Не успела страна отпраздновать победу над фашистской Германией, как в Фултоне прозвучала грозная речь западного капитала, ознаменовавшего собой начало так называемой «холодной войны» против нашей страны, растянувшейся почти на пятьдесят лет. Союзники во второй мировой войне недвусмысленно напомнили, что союз был временным, как бы тактическим, поскольку враг был один и тот же. А стратегически для них врагом наша страна оставалась и будет оставаться. Следом США сбросили две атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки тогда, когда Япония уже была разбита на всех фронтах и готовилась к капитуляции. Этим США показали, что владеют самым мощным оружием, и никто им не страшен. Это было не только нападение на Японию. Это было ещё и предупреждение нашей стране, мол: «Берегись! Сила на нашей стороне! Мы будем диктовать условия миропорядка на Земле».

В этой ситуации Советский Союз вынужден был принять вызов и первое, что сделал – поставил задачу, в кратчайшие сроки обеспечить создание атомной бомбы и средств её доставки на территорию вероятного противника.

Первая часть этой задачи была успешно выполнена: в 1949 году проведено испытание первой отечественной атомной бомбы, а в 1951 году в СССР была создана первая в мире и термоядерная бомба, на два года раньше США. Наша страна вырвала у Соединенных штатов монополию на ядерное оружие. Но правящая элита США, организовала агрессивные военные блоки НАТО, СЕАТО, СЕНТО, окружила СССР плотным кольцом военных баз. В результате Пентагон получил превосходство в средствах доставки атомных зарядов на самолетах, и ежегодно, с 1945 года, стал разрабатывать планы нанесения ядерных ударов по нашей стране. Так, планом «Троян» в 1950 году планировалось сбросить на наши города 320 атомных бомб мощностью более чем в 100 раз выше сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Пережив Чернобыльскую катастрофу, теперь мы все понимаем, что в случае реализации этих демонических планов, жизнь на Земле перестала бы существовать.

Поэтому создание средств доставки ядерного оружия до назначения в конце 1940-х годов вышло на первый план. Сразу же после войны началось создание отечественных реактивных двигателей и ракет. В 1947 году на полигон Капустин Яр на севере Астраханской области прибыла со спецпоез­дом-лабораторией группа конструкторов и инженеров-испытателей во главе с Сергеем Павловичем Королевым. На полигон была доставлена собранная на заводах нашей промыш­ленности из деталей, узлов и агрегатов, вывезенных из Герма­нии, небольшая опытная партия ракет А-4 и комплект наземного оборудования. Первый пуск одноступенчатой баллистической ракеты А-4 со­стоялся 18 октября 1947 года. В том же году было проведено еще 11 пусков.

Накопив опыт, уже через год был осуществлен пуск первой отечественной ракеты Р-1 с дально­стью 270 км. В 1949 году осуществлены летные испытания ракеты Р-2, с дальностью 600 км, в 1950 – Р-3, 1200 км, в 1951 – Р-4, около 4 тыс. км. Но до территории вероятного противника ещё было в два раза дальше.

В это драматическое для судьбы страны время наш герой, Марк Леонидович Преображенский, заканчивал артиллерийскую академию, как уже говорилось, на особо важном шестом факультете. В академии этот факультет называли «реактивным», а на самом деле это был ракетный факультет. Марк Владимирович оказался в первом «ракетном наборе». По окончании академии был направлен служить в Управление ракетного вооружения Главного артиллерийского управления Министерства обороны СССР. И ещё почти четверть века полковник Преображенский будет защищать страну на высоких должностях в ракетных войсках стратегического назначения,

Ему пришлось быть участником всех знаковых событий в развитии ракетного вооружения. Продолжалась изнурительная работа по ликвидации неуязвимости США из-за океанских просторов. Только к 1955 году в конструкторском бюро С.П. Королева была разработана межконтинентальная баллистическая ракета Р-7, которая могла не только долететь до США, но и поразить цель в любой точке земного шара. Первые испытания этой ракеты начались 15 мая 1955 года, но уже с космодрома Байконур. 4 октября 1957 года этой же ракетой был выведен на околоземную орбиту первый в мире искусственный спутник Земли. С 1958 года баллистические ракеты пошли в вооруженные силы. В стране начались формироваться ракетные полки, дивизии и бригады. Ракеты ставились на боевое дежурство.

Во всей этой работе принимал активное участие и полковник Главного штаба ракетных войск Марк Леонидович Преображенский. Кстати, он также непосредственно участвовал в создании в 1960 году и 10-й ордена Суворова III степени Костромской ракетной дивизии.

Приходилось Марку Леонидовичу выполнять и отдельные ответственные поручения. Не только командования ракетных войск, но и руководства страны.

В 1956 году между СССР и Китайской народной республикой было заключено соглашение о передаче Китаю некоторых образцов ракетной техники, оказанию помощи создании стартовых позиций на территории Китая и обучению первых китайских ракетчиков. Выполнять эту миссию пришлось Марку Леонидовичу. Инструктировал его лично генерал-полковник М.И. Неделин, будущий маршал артиллерии и первый главнокомандующий ракетными войсками страны. Дело надо было осуществить в условиях строжайшей секретности. Учить только тому, как работать на ракетной технике, но ни в коем случае не раскрывать устройство ракет и применяемые технологии. При расставании Неделин сказал: «И «да», и «нет» не говорить».

Выдали предписание, которое следовало передать главному военному советнику СССР в Пекине генерал-полковнику Петрушевскому, переодели в гражданскую одежду, отобрали офицерское удостоверение, и отправили в Китай «безымянной личностью».

В Китае Преображенский занимался поиском мест размещения поставляемых нами ракет Р-1, переделкой подобранных помещений для хранения, сборки и ремонта ракет и оборудования, площадок для установки ракет, подбором необходимой, соответствующей техническим характеристикам ракеты, транспортной и грузоподъемной техники, организацией обучения китайских специалистов, подготовкой к приему из СССР ракет и наземного оборудования. Выполнив эту первую часть задачи Преображенский вернулся в Москву. Через некоторое время его вызвал Неделин и зачитал доклад генерала Петрушевского о работе группы Преображенского в Китае. В докладе Петрушевский очень нелестно отзывался о познаниях Преображенского и его подчиненных в ракетной технике при ответах на вопросы китайского министра обороны Пэн Дэхуая. Неделин вышел из-за стола и вместо жесткого, как это обычно бывает в таких случаях, разноса крепко пожал руку Марку Леонидовичу и поблагодарил за скрупулезное выполнение его указаний о поведении в Китае, сказав при этом: «Конечно, неприятно выглядеть дураком перед высоким начальством, но это лучше, чем быть болтуном».

В 1957 году Преображенский осуществил такую же миссию в Китае по передаче ракет Р-2, а в 1958 – ракет Р-3. По итогам работы в Китае Преображенский представил маршалу Неделину подробный доклад, где кроме всего особо отметил странности в поведении китайского командования, что китайские офицеры, у кого завязывались добрые, дружеские отношения с советскими военными представителями, вскоре исчезали, и ещё то, как китайцы обманывали наших офицеров, говорили одно, но постоянно делали другое, никогда не объясняя причин такого поведения.

В 1959 году политическое руководство СССР приняло весьма непродуманное решение передать китайцам новые ракеты Р-5 и с ядерными боеголовками. Именно доклад полковника Преображенского и настоятельные действия маршала Неделина привели к тому, что решение о передаче Китаю новейших ракет да ещё с ядерными боеголовками было отменено. Начавшаяся через год так называемая «культурная революция» в Китае, высылка всех наших представителей, разрыв отношений с СССР, всё это подтвердило дальновидность позиций нашего полковника и его маршала. Страшно представить себе, если б ядерное оружие с ракетами оказалось в руках распоясавшихся «хунвейбинов».

Однако, доклад Неделину был последней встречей Преображенского с этим выдающимся военачальником, организатором ракетных войск в СССР. Простыв, Марк Леонидович не смог вылететь с Неделиным на космодром Байконур, где 24 октября 1960 года на площадке № 80 при испытании новой ракеты погибло 95 человек, в том числе и маршал М.И. Неделин.

Но служба продолжалась. Преображенский защитил диссертацию на ученую степень кандидата технических наук, стал преподавать в своей «alma mater» – Военной артиллерийской академии. Участвовал в испытании ракет нового типа Р-11, Р-14, стоящих на вооружении и по сей день. Принимал участие в подготовке к проведению первых переговоров СССР и США о сокращении стратегических вооружений.

Вот так, в судьбе одного человека переплелись две войны – Великая Отечественная и «холодная», артиллерия и реактивная техника, боевые ракеты и космонавтика, наука и образование, дружба и разрыв с Китаем, создание ракетно-ядерного щита нашей страны и разоружение.

Окончивший школу всего за два года до войны, мечтал ли тогда этот юноша, что судьба уготовит ему, как и миллионам других довоенных мальчишек, участие в невиданной доселе жесточайшей войне, а потом втянет его в самый эпицентр другой, более опасной войны, где он также с честью защитит нашу Родину.

Таков он – Маркуша с Пеженги.

5. Бомба

Однажды в кинотеатре закрытого воинского гарнизона перед показом художественного фильма, вместо как обычно документального фильма показали учебный – о ядерной безопасности. В те времена все боялись войны, так и говорили: «Всё стерпим, лишь бы не было войны». Даже песня такая была.

Ну вот, начался этот учебный фильм. На первых кадрах показали железнодорожную станцию, потом лес. Вдруг где-то за лесом яркая вспышка света и вырастает гигантский, характерный для атомного взрыва, гриб. Дальше кадры идут в таком порядке. Начальник станции, невысокого роста, худенький, увидел в окно гриб ядерного взрыва за лесом. Выходит на перрон. Всматривается. Возвращается в кабинет, поднимает трубку телефона и говорит: «Товарищ начальник гражданской обороны». Показывают этого начальника, покрупнее телом. За кадром идет голос начальника станции: «Вижу атомный взрыв. Жду приказаний». Начальник гражданской обороны ответил: «Ждите!». Потом этот начальник докладывает ещё более старшему начальнику, широкогрудому, властному, о том, что на такой-то станции виден атомный взрыв. Потом этот докладывает ещё более-более крупному и телом, и должностью. Наконец самый маститый, холеный, в двубортном пиджаке с дубовыми листьями на лацкане, означающими, что он принадлежит уже к генеральскому чину, говорит нижестоящему начальнику: «Объявляю радиационную опасность. Всем в укрытия!». Нижестоящий передает команду более нижестоящему. И так до самого начальника станции по ступенькам спускается этот приказ. Начальник станции, выслушав команду, надевает противогаз и только после этого включает сирену. То есть пока информация шла наверх, а потом приказ спускался вниз, он ждал и ничего не делал. Мы сидели в зале и хохотали, как не смеялись на комедийных фильмах. Когда начальник стации вышел в противогазе на перрон, к нему подбежал дежурный по станции без противогаза и что-то было начал говорить. В этот момент кто-то в зале, как бы вместо него, во весь голос сказал: «Товарищ начальник станции. Все умерли». Зал взорвался хохотом, смех стоял гомерический.

Фильм прервали. Перед экраном появился подполковник. Его крупная тень на экране не предвещала ничего хорошего. Он стал громко и яростно отчитывать весь зал за непонимание того, как опасна ядерная война. Под конец сказал, что если кто-нибудь ещё засмеется, то выведут из зала, посадят на 15 суток за нарушение общественного порядка, а офицеров – на гауптвахту.

Ну, это было опаснее, чем атомная война, потому что тогда в закрытых гарнизонах после такого наказания увольняли офицеров со службы, гражданских – с работы, и в 24 часа выселяли из города не только провинившегося, но и всю его семью. Такие были времена. Гарнизон – закрытая зона, огорожена колючей проволокой, строжайший режим, назад не вернуться никогда.

Фильм продолжили.

В темноте у всех дверных проемов «входа-выхода» и в проходах появились силуэты каких-то крупных мрачных людей. Зал замер. Да так, что в течение всего художественного фильма никто не проронил ни звука. А показывали-то ведь комедию – «Кавказскую пленницу

6. Александр Иванович

Знойный летний день. Закрытый воинский гарнизон в Подмосковье, на территории которого располагалось прославленное авиационное конструкторскоео бюро, сборочные цеха и испытательный аэродром.

В помещении отдела КБ за рабочими столами склонились несколько человек. Тут же за двухтумбовым столом сидел заслуженный, хорошо известный в соответствующий кругах начальник ключевого отдела Александр Иванович, изобретатель одного удивительного механизма, без которого ракеты не только не могут летать, но и достигать необходимой цели.

Он был моложав, всего-то сорок лет. Когда в войну в деревне остались одни бабы, а мужики кто были, или старые, или больные, безногие, безрукие, он научился делать любую селянскую работу, пас коров на луговинах у Пеженги, был конюхом, управлялся трактором. Думал, так навсегда и останется за этими северными увалами. Но после школы удалось поступить в Бауманку. После полета первой советской ракеты в космос стал мечтать о ракета. Чем и пришлось заниматься после Бауманки, только не для освоения космоса, а для ядерного сдерживания зарвавшегося Запада. Война-то ведь не закончилась. Пусть холодная, но война. А когда взорвутся сотни атомных бомб, то война станет куда горячее, чем прошедшая.

В этом КБ крестьянская хватка Александра Ивановича, его расторопность и находчивость дали прекрасные всходы изобретательности и расчетливости. И вот скоро его должны были назначить на освободившуюся должность заместителя руководителя КБ. Поговаривали, что в будущем именно он, а не кто-либо другой, придёт на смену уже старому генеральному конструктору.

Через окна нещадно палило солнце. От духоты голова начинала дуреть. Открыли все окна. Стало немножко легче.

Александр Иванович работал с секретными документами, которые лежали в старомодном портфеле, выданном ему сегодня в секретном отделе под роспись в специальном журнале. Как обычно не позже пяти вечера портфель с документами необходимо было сдать в «секретку».

Александр Иванович осторожно вынимал из портфеля документ за документом, внимательно изучал его, делал какие-то пометки в большой толстой тетради, которую, кстати, тоже надо было сдавать в конце рабочего дня. Объект режимный. Поэтому всё было строго.

Внезапно, широко отворив входную дверь, в отдел вошёл начальник соседнего отдела. Образовавшийся сквозняк сдул со всех столов бумаги.

Сергей Абрамович! Закройте дверь! – в отчаянье закричал Александр Иванович вошедшему.

Но всё уже разлетелось. Работники бросились закрывать окна, чтобы ничего не улетело наружу. В отделе начался переполох. Все ползали по полу, собирая бумаги, складывали своё, спрашивали, чьё это, и передавали друг другу.

Как и у всех, у Александра Ивановича тоже бумаги сдуло со стола. Он тоже собирал их. Наконец все сели за свои столы и стали разбирать собранное.

Дело шло к концу рабочего дня, и Александр Иванович стал готовить портфель к сдаче в секретку. И о Боже! Не хватало одного листа! Александр Иванович опять перепроверил портфель, опять ползал под столом и рядом. Заставил всех в отделе искать эту злосчастную бумагу. Это была справка из министерства обороны о количестве стоящих на вооружении в минобороны межконтинентальных ракет.

Перерыли всё, весь отдел, по три, по пять, по десять раз. Искали везде, в шкафах, в столах, в своих сумках, бегали на территорию, там тоже всё исползали, перепроверили. Переполох был невиданный! Прибежали работники секретки. Тоже помогали искать – все ведь очень уважали Александра Ивановича. Но секретный документ пропал, исчез, растворился.

Пришли секретарь парткома и особист, оперуполномоченный особого отдела КГБ гарнизона.

Как же вы так, Александр Иванович? – спросил секретарь парткома. – Такое невнимание. На вас же молодёжь равняется. Да, вот, сквозняк. А откуда здесь взялся сквозняк? Душно было, окна открыли.Ну, как-то надо было по-другому…

Но его прервал особист:

А кто разрешил открывать окна? Я. Духота была нестерпимая. Но вы же знаете, расписывались под инструкцией, что окна на режимном объекте открывать не положено. Только форточку. А почему форточку можно, а окно нельзя? Ведь если что-то кому-то надо, то можно и в форточку выбросить. Вот-вот. Так может этот секретный документ улетел на территорию, кто-то подобрал и уже готовится сдать нашим врагам? Что вы такое говорите? Мы всё проверили и на территории, всех опросили, всё исползали. Нет, бумага где-то здесь, в отделе. Не могла она никуда исчезнуть. А может быть вы её специально спрятали, чтобы унести и передать, например, американцам? Да вы что спятили! Такое придумать, чтобы я навредил нашей стране. Нет, такого не может быть! Ну, что может быть, что не может быть, разберёмся. Следуйте за мной. Куда это ещё следовать? Ко мне. Напишите объяснительную, а там начальство решит, что с вами делать.

Больше в КБ Александра Ивановича не видели. Нет, его не расстреляли, как это делалось в страшные тридцатые годы двадцатого столетия. Все-таки уже были послесталинские, да и послехрущёвские, тихие, спокойные семидесятые.

Александра Ивановича именно тихо и уволили из КБ, сняли с него все награды и звания, быстро осудили на десять лет без права переписки и отправили в спецколонию строгого режима.

……………

Прошло шесть лет. В КБ затеяли большой ремонт. Дошла очередь и до помещения отдела, который некогда возглавлял Александр Иванович. Выносили все стулья, столы, полки, шкафы. Начали с пола снимать линолеум.

Эй, работнички! Тут бумага какая-то валяется. Видимо слетела со стола и скользнула под линолеум. Раньше ведь линолеум просто стелили, не склеивали, вот она могла и юркнуть под него. Смотрите, здесь штамп какой-то стоит – «Совершенно секретно».Ребята! Да это же тот документ, который Александр Иванович потерял. Помните? Надо бежать, показывать, вызволять Александра Ивановича!

Побежали. Показали. Стали разбираться. Назначили специальную проверку.

За шесть лет в КБ многое изменилось, скоропостижно скончался генеральный конструктор, сменились все заместители и начальники отделов. Вместо генерального конструктора, академика, дважды Героя страны, был назначен секретарь парткома, по совместительству муж дочери руководителя одного из главков в вышестоящем министерстве.

Новый начальник секретного отдела посмотрел на утерянный документ, полез в какие-то бумаги и с удивлением сообщил:

А ведь документ зря засекретили. Здесь не только не надо было ставить гриф «Совершенно секретно», но и просто «Секретно». Ещё лет десять тому назад, на переговорах с американцами по заключению Договора об ограничении систем противоракетной обороны было открыто всему миру, сколько у нас таких ракет на вооружении. Эти цифры, как соответствующие и американские, фигурировали в газетах всех стран, они были публичными. С того момента ведь и началась эпоха разоружения.

Друзья и ученики Александра Ивановича стали добиваться пересмотра дела и его освобождения. Новое руководство КБ такой энтузиазм не поддержало, нарушение-то всё равно было, за нарушения надо отвечать. Но друзья и ученики были настойчивы в своём стремлении вернуть Александра Ивановича.

Дело всё-таки стали пересматривать. Пересматривали. Пересмотрели. Через три года решение того суда отменили. Посадили за месяц, на пересмотр ушло три года.

Из места заключения пришёл неожиданный ответ: «Решение … суда,номер … об освобождении А.И. … исполнить невозможно, так как в списках заключённых таковой не значится». Как так? Запросили КГБ о судьбе Александра Ивановича. Выяснилось, что ещё в первый месяц после прибытия в спецколонию он покончил с собой. И никому не сообщили об этом, даже родственникам.

Это были не приснопамятные тридцатые годы двадцатого столетия. Это были тихие, спокойные семидесятые.

7. Запрещенка

Дело было на Байконуре. Как-то вечером прибегает ко мне домой солдатик Саша Шипко. Весь взмыленный, перепуганный. Говорит, сбежал из части на далекой площадке, кое-как добрался до города, одна надежда на меня. Саша хороший паренек, незлобивый, безропотный, до этого служил в комендантской роте при штабе нашего управления. Он был оператором множительной техники. Я по службе часто приносил ему материалы для размножения. Узнал, что он мой земляк. Познакомились ближе. Именно он и размножал для меня «Архипелаг ГУЛАГ». По частям на машинописных листах эту книгу и другие запрещенные материалы нам доставляли самолетами из Москвы проектировщики из московского «Военпроекта» в папках с чертежами каких-либо объектов. Этот багаж был военным и потому не досматривался.

Когда Саше Шипко до демобилизации оставалось всего три месяца, кто-то продал его, что он запрещенку размножает. Я включил все свои связи, спасибо полковнику Максиму Максимовичу Осипенко, заместителю управления по режиму, уговорил его в виде наказания отправить Сашу на дальнюю площадку, чтобы хоть как-то дослужил и домой уехал. Оставалось до дембеля всего пять месяцев. Ну и чтобы особисты[1] успокоились, удовлетворились строгим наказанием, а не то затаскали бы, может быть и посадили. С трудом кое-как удалось дело замять.

Но в новой части у Шипко не получился контакт с дембелями. Над ним стали издеваться. Хоть и старослужащий, но в роте он новый. Потребовали от него денег. Он отказался. Его избили несколько раз. Обратился к командиру роты, а тот закричал, мол, сам виноват, не выкобенивайся, наотдыхался в штабе соединения, теперь повкалывай. Ещё пару раз избили. В общем, может, и не всё было так, как он говорил, но прибежал Саша ко мне за помощью. Умолял, чтобы я попросил командира части демобилизовать его пораньше. Сидит, плачет, говорит, не дотянет до конца дембеля. По закону ребят можно было отпускать домой с начала мая или ноября. Наиболее отличившихся так и отправляли, а остальных – через месяц постепенно, небольшими командами. Недисциплинированных – в самые последние дни окончания срока службы.

Командира, подполковника Авдеева Алексея Арнольдовича, по прозвищу «Три А», я знал по службе, но чтобы решить такой вопрос, этого было недостаточно. Ведь Саша проходил, как недисциплинированный. Однако жалко было парня.

Позвонил дежурному по штабу, узнал адрес Авдеева, пошел к нему домой. Открыла его жена. Я был удивлен – передо мной стояла Тоня Распёкина, известная на весь гарнизон солистка вокально-инструментального ансамбля «Дружба». Её знал весь гарнизон. Она была откуда-то из-под Костромы Запомнил только удивительное название её родного гнезда – Пеженга. Скажешь это слово и, как-будто тебя нежно погладили. Тоня гордиласьсвоей родиной и часто повторяла: «Я ведь из Пеженги!». Словно это центр земли. Хотя может быть для неё эта Пеженга и осталась таковой на всю жизнь, несмотря на многие переезды по мужниной службе.

Но то, что Тоня была женой именно Авдеева, я и представить себе не мог. В общем, спасибо Тоне, спасла ситуацию. Быстро накрыла на стол, подала чай, села с нами и слушает наш нелегкий разговор.

Рассказал Авдееву Сашину историю. Только не стал сообщать, что Шипко у меня дома сидит. Сказал, мол, где-то в городе ошивается, якобы мы договорились, что будет мне звонить домой или на работу. Что тут началось! Сначала Авдеев обвинил меня в том, что я потворствую дезертиру. Потом кричал, что сейчас вызовет патруль, потом собрался звонить в особый отдел. Я ему несколько раз объяснял ситуацию. Ни в какую. Тоня успокаивала Алексея Арнольдовича, как могла, а потом спрашивает, за что Шипко отправили на площадку. Узнав за что, говорит муженьку, мол, ну и что, отпусти ребенка. Авдеев опять кричать начал, это антисоветчина, надо понимать и так далее. А я вдруг взял и спросил; «А вы читали «Архипелаг ГУЛАГ?». Тоня говорит, читала, очень правильная книга, удивляется, почему не печатают. Авдеев мнение жены не разделил, слишком книга против советской власти. Они стали спорить. Совершенно машинально я спросил, кто книгу им дал, куда дели. Авдеев говорит, дал почитать своему начальнику штаба. Тут я сообразил, что надо сейчас сделать, подмигнул Тоне и сказал: «А ведь ту книгу, что вы читали, печатал для меня Шипко, от меня она к вам попала через Тоню».

Авдеев, до этого возможно ещё не очень понимавший опасность нашего разговора, вдруг побледнел. Кричит, вас ко мне подослали! Еле успокоили его. Потом «Три А» ушел в другую комнату. Думаю, а вдруг позвонит, куда надо. Но он вернулся и спрашивает, что я предлагаю. Я сказал: «Пусть Шипко не возвращается в часть. Вы оформьте на него все документы и привезите. В части скажете, Шипко вызвали в управление на три дня и, чтобы его не гонять, сказали прислать документы на демобилизацию. Если что, позвоните из части мне, я подтвержу». Авдеев нервничает, боится, что подставлю. А Тоня, во, жена! – всё поняла, объяснила мужу, что нет мне смысла кого-то подводить, как бы сейчас сказали, сам повязан. В общем договорились. Всё так и сделали. Вместе с Авдеевым и Тоней отправляли Сашу домой со станции Тюра-Там. Уже на вокзале Саша дал мне свой адрес. Я занес его в записную книжку да и забыл, и адрес, и эту историю.

Пройдут годы, и мы опять пересечемся. В Чернобыле, где он самоотверженно, до самого последнего вздоха, отдаст свой скромный долг Родине.

[1] Особист (жаргон) – оперуполномоченный Особого отдела КГБ СССР; особые отделы осуществляли функции контрразведки и сыска в армии, на оборонных и режимных объектах.

8. Степной капитан

Снился красивый сон …

Вдруг окрик:

Товарищ майор! Вставайте! Вас к рации требуют!Кто? Не знаю. Сказали, вроде генерал будет говорить, фамилию не расслышал.

Петр, так звали майора, посмотрел на часы – пол пятого. Мелькнуло в голове: «Что-то случилось. Генералы без нужды в такую рань не беспокоят». Вскочил, взлохматил волосы, накинул бушлат и вышел из палатки. Дохнуло утренней свежестью. Потянулся. Только начало светать. Уже стали проявляться очертания гор, подсвечиваемые ещё не взошедшим солнцем. «Как же красиво в горах! В любое время! Не наглядеться», - и побежал к рации в другую палатку.

Вот уже три месяца двигалась его отдельная ударная колонна в составе двух бригад гражданских монтажников, двух взводов солдат и разнообразной техники. Тянули воздушную ЛЭП-220 через горы на строящийся боевой ракетный комплекс. Уже перевалили через хребет, самый трудный участок, но всё равно напряжение не спадало. Оставалось пройти около шестидесяти километров, больше восьмидесяти опор. Тяжело шли. Но, это были цветочки.

Настоящие трудности начались с этого звонка. Пётр вошёл в палатку, сел у рации.

Русенко на связи. Кому понадобился в такую рань?Товарищ майор! С вами будет говорить генерал. Какой генерал?Какой-какой? У нас теперь с Вами один генерал, Игнат Михайлович Головатый. Сейчас соединим.

Прошло минут пять. Раздался знакомый хрипловатый голос. Пётр сразу узнал своего любимого учителя по жизни, службе и давнего непосредственного начальника.

Петро, здравствуй!Товарищ генерал! Как я рад Вас слышать! Как вы меня нашли? Что-то случилось?Я тоже рад тебя слышать. Но теперь не до радостей. Твою ударную колонну переподчинили моему управлению. У меня-то ничего не случилось, а вот на нас с тобой кое-что свалилось. Ты как там работаешь?Нормально. ЛЭП идет по плану. К августу работы закончим.Ну, я это знаю. Докладывали. Твою ЛЭП тоже нам передали. Как со здоровьем?Здоров. Готов к труду и обороне!Ну, оборону не обещаю, а вот наступление тебе предстоит нелёгкое.Куда-то переводят меня?Да. Получили задачу прямо из Правительства: ЛЭП приостановить, твою колонну перекинуть на строительство гидроэлектростанции. Она где-то недалеко от вас. Как недалеко? Это же за хребтом. Километров триста напрямую. По дорогам более четырёхсот будет.Лучше бы она была ещё дальше. Наверное в Правительстве крупную карту показали. Вот они и посчитали, что рядом.Игнат Михайлович, так вроде военных на той ГЭС нет. Её же Минэнерго строит.Верно. Только они где-то обоср…сь. Понимаешь, заполнили водохранилище, а силовые кабели через него до заполнения не проложили. Забыли м…ки. У нас бы за такое не только папахи полетели, из армии бы турнули без пенсии.Забыли – пусть кувыркаются. Мы-то причём?Не мы, а ты. Не было бы твоей ЛЭП и тебя рядом с этой ГЭС, мы бы сейчас и не разговаривали. Есть у них там такой начальник строительства Закирян. Запиши – Закирян Степан Цховребович… Да – Цховребович. Вот, этот московский армянин, не знающий даже армянского языка, хитрый такой, уговорил партийное руководство в вашей области обратиться в Правительство с почином об ускорении строительства ГЭС, чтобы пустить её, якобы, раньше намеченного срока. Хотя, я выяснил, уже два раза сроки переносили. В списке мер они и предложили привлечь военных, дескать, тут рядом работы ведут. В Правительстве разбираться не стали, и вчера мы получили директиву от зам. министра обороны. Так что, Петро, тебя командируем на ГЭС.Постойте, Игнат Михайлович! Я же не знаю, как прокладывать кабели через водоёмы. И никогда этого не делал.А учили тебя, как прокладывать кабели через водные преграды?Так просто учили. С детства помню, как у нас на Пеженге впервые к нам свет тянули. Воздушками. До того при керосиновых лампах сидели. Везде, где не служил, водные преграды воздушными ЛЭП проходили. Кабелем не приходилось. Так что не знаю, как.Теперь узнаешь…А водохранилище большое?Километров двадцать вроде бы.Ну-у-у… Не-не… Не я не согласен.Тебя никто не спрашивает. Товарищ генерал! Ну, вы же учили меня, никогда не браться за то, чего не знаешь.Учил. А теперь учись делать и то, что не знаешь. Мы в тридцатые годы страну восстанавливали, строили заводы, каких у нас не было, учились по ходу. А в войну вообще делали невозможное…А сколько дров при этом наломали? Сами рассказывали, − в горячности выпалил Петр, и тут же пожалел, потому что он знал историю генерала, который уже в августе 1941 года получил медаль за боевые заслуги, будучи всего 20-летним выпускником военного училища, так как правильно рассчитал места расположения наших редутов, благодаря чему удалось сдержать противника, пока целая дивизия не вышла из окружения. – Извините, товарищ генерал, погорячился.Ничего. Понимаю тебя. Да-да, мы ломали, переделывали. В бою учились. С людскими потерями. Вот хвати и ты немного нашего лиха. Ломай, но к сроку, чтоб всё было сделано. Людей только не утопи.Ну, не знаю…Я знаю. Если так рано тебя, дурень, сам генерал поднял, делай выводы. Или у вас на Пеженге все такие непонятливые? Всё, хватит трещать в эфире. Сегодня не позже 12-00 ты должен прибыть к этому Закиряну. На месте всё изучишь, доложишь. Потом будем решать с передислокацией. На ГЭС на твоё имя по факсу уже поступили приказ и прочее документы. Ознакомься с проектом станции, водохранилища, чертежами, оцени местность, изучи, какие материалы уже поставлены, главное кабель и муфты, выясни, какие возможности у строителей имеются по технике. Завтра вечером доложишь, какие материалы, техника понадобятся, сколько людей, каких специальностей подослать. На связь выходи оттуда по минэнерговскому каналу. Мой помощник сообщит тебе номера телефонов, позывные. Если что конфиденциальное – то по рации. Действуй! Конец связи.

Пётр был не просто ошарашен, он был раздавлен свалившимся заданием. Что, как делать – в голове всё перепуталось. В памяти всплыла картинка из дореволюционной книги по энергетике, где был показан эпизод прокладки какого-то кабеля через пролив Ла-Манш: баржа, на ней огромный барабан с кабелем, уходящим в пучину моря, и буксир, рассекающий огромные волны. И это всё... Но он знал и своего учителя, теперь опять ставшего его начальником – не пожалеет добрых отношений. А потом… Ведь сам вышел на связь, да так рано. Наверное, надеется, старик.

Петр не стал будоражить личный состав. О новой вводной сообщил только своему заму, капитану Зернову.

И что же теперь делать? – спросил он.Не знаю. А ты прокладывал кабели по водоёмам.Не приходилось.И мне не довелось. Ладно, осмотрюсь на месте, доложу генералу. Мне кажется, не стоит горячку пороть. Понятно, Москва требует доклада, что приступили к работам. Им там всё надо быстро. Сколько там пробуду, не знаю, но темпы не сбавлять. По передислокации, распоряжусь позже. Если будут доставать по рации, говори, что готовим технику к марш-броску, остающуюся технику, материалы и конструкции – к консервации. И больше ничего не говори. Я возьму запасную рацию и помощника радиста. Выходи на связь с шести утра до десяти вечера в начале каждого чётного часа. Я ещё возьму с собой нашего техника сержанта Каменева.

Через полчаса на газике Петр выехал на ГЭС. На место прибыл в третьем часу дня. В строй управлении его уже ждали. Передали факсограммы от Головатого. Дали вагончик. Сказали, где начальник стройки.

Встреча с Закаряном не сулила ничего хорошего. Встретил сухо, ничего не объяснил, даже не извинился, что они такой просчёт допустили. Только процедил сквозь зубы:

Срок вам Правительство дало три месяца. В октябре пускаем станцию. Не справитесь, вас за я-ца подвесят. Идите к главному инженеру и эксплуатационникам, работайте с ними. Через неделю ко мне с докладом.

Главный инженер принял хорошо. Подошли зам. директора будущей станции и представитель проектной организации. Притащили чертежи. Разобрались. Трасса была неглубокая, местами не глубже 20 метров, расстояние от береговых подстанций 28 км. Хорошо, что водохранилище заполнено пока только наполовину, поэтому длина подводной части пока ещё была лишь 16 км. Весь кабель, необходимое количество комплектов соединительных муфт, компаунды, прочее – это уже находилось на базе дирекции. На следующий день Петр созвонился с техотделом в управлении Головатого, потом – со специалистами из технического управления главка. Выяснилось, слава Богу, что поставленный на ГЭС кабель подходил для свободной укладки на дно водоёма. Не всплывет. Однако, не было главного, да его и не могло быть, коль кабели должны были посуху прокладывать.

Пётр не стал ждать следующего дня. Чтобы строители не могли слышать его доклад, на связь с генералом вышел из вагончика в восемь вечера:

Алло! Нева!.. Нева!.. Дай дежурного помощника генерала.Алло! Слушаю, майор Седов. Это майор Русенко. Соедини с генералом. Он ждет мой доклад. – приврал Петр.Генерала в управлении нет.Найди и доложи, что я жду на рации.Кто ты такой, чтобы тревожить генерала?Он-то и знает, кто я такой. Как ты думаешь, майор, если генерал сегодня в четыре утра со мной на связь выходил и передал мне лично задание, поступившее из Правительства, это срочно? Или нет? – блефанул Петр. – Разыщи и доложи. Я на рации. Конец связи.

Чуть больше чем через полчаса соединили с генералом:

Здравствуй Петро. Я тебя ждал завтра. Что-то не так?Да так, и не так, товарищ генерал…Докладывай по порядку.Кабель, муфты на месте. В полном объеме.Уже хорошо. Да не хорошо, Игнат Михайлович! С чего укладывать? С какого транспорта? У них даже паршивой баржи нет.Как? Нет плавсредств?Так точно, нет. Только моторки шныряют, и всё.Ешь твою клёшь! Ну, мудозвоны! Ведь умолчали, что плавсредств нет!Игнат Михайлович, надо доложить начальнику главка, мы не можем выполнить задачу. Пусть министерство откажется. Ты что, Пётр, белены объелся! Начальнику главка я конечно доложу. Но вверх он не полезет – башку снесут. Надо выкручиваться. Завтра с утра соберу наших яйцеголовых. А у тебя-то есть какие-нибудь соображения? Да особо нет пока… Ага, ты что-то надумал. Давай, выкладывай!Ну, думаю, нужно будет две баржи. Цугом зацепить. С двух кабелеукладчиков срезать колёсные оси и приварить их по середине каждой баржи. Укладку кабеля вести с кормы второй баржи, между ними, на носу второй баржи смастерить домик, в котором муфтить кабели в любую погоду. Закрепы кабелей при муфчении можно на месте сварить. Надо в кормовой палубе и борту второй баржи сделать вырез и устроить лоток, по которому кабель будет спускаться в воду.А баржи надо жёстко сцепить? Думаю, жёстко, но съёмно. Скрепить как бы металлическим помостом, чтобы по нему перекатывать барабаны с первой на вторую баржу. Как выберется кабель с предпоследнего барабана, вторая баржа с последним барабаном остаётся на трассе, первая уходит на загрузку новых барабанов. А какие баржи должны быть?Трудно сказать. А понтоны подойдут?Нет, они вертлявые. Но это идея. У вас же там в гарнизоне был инженерный полк. Может они что-то сообразят вместе с вашим техническим отделом? Только надо учесть, что на первой барже неплохо было бы разместить два-три барабана, чтобы реже останавливать прокладку. При четырёх барабанах на каждой ходке, кабели можно будет уложить за месяц.Ну, ты даёшь! Уже всё просчитал.Да нет, пока ехал, чуть-чуть набросал варианты, но не знаю, правильно ли.Я тоже не знаю. Но то, что ты уже выдал, логично. Набросай от руки свои, как ты говоришь «варианты», и отправь мне по факсу. Дам задание, разберёмся. Ещё что?Ну, надо будет делать дебаркадер. Небольшой, временный, чтоб катер, баржа приставали, да барабаны катать. Здесь на стройке есть фундаментные блоки, плиты перекрытия. Можно ими выложить. Блоки, плиты главный инженер обещал. Только сказал, спроектируйте сами, ибо если дадим проектировщикам, то два месяца будут делать с со всякими согласованиями и утверждениями. У них всё по науке. Добре. Завтра направлю к тебе конструктора из техотдела, пусть эскизы набросает и в работу. Петро, надо же и аппарель делать.Эх, не подумал.Нет, ты уже много чего подумал. Дальше.Надо два катера, чтобы таскали баржи сбоку, так устойчивей. Ну, это уже целая флотилия. Откуда ты это всё знаешь?Две навигации на толкаче по Волге юнгой ходил, таскали караван несамоходных барж и цугом, и носом, и борт о борт. Думал, всё забыл, а оно стало откуда-то вылазить.Не откуда-то, а из головы. Если катера, то нужны и команды к ним?Конечно. Ещё прошу прислать моторную лодку типа «Казанка» или «Прогресс» с подвесным мотором «Вихрь-20», лучше «Вихрь-30».Зачем?Для оперативности. Вы не волнуйтесь, я умею управлять и имею на это право. Ещё, когда учился, получил права судоводителя-любителя. – расхвастался Петр. Как чувствовал, что это задание как раз по тебе! Не обманулся. Ну, хорошо, капитан.Товарищ генерал! Вы забыли, я – уже майор.А будешь капитаном, - засмеялся генерал. – Капитаном нашей флотилии. Шучу. Если выполнишь задание в срок, заберу в управление. Начальником монтажного отдела, согласен? Должность полковничья. Рано об этот говорить, товарищ генерал. Как бы действительно не стать капитаном. Да, задание не простое. Ладно, конец связи.

Через два дня приехал проектировщик, всё обмерял, оценил, уехал. Через две недели стали поступать по железной дороге конструкции для дебаркадера. Через месяц пришли части будущих барж, переделанные из понтонов. Собирали баржи на месте. А вот с катерами была загвоздка. Но, как сказал генерал, «выкрутимся» и получилось. Ибо вся жизнь военных строителей как раз и состояла из того, что постоянно возникали, казалось, непреодолимые преграды, но как всегда всё-таки выкручивались, потому что в армии приказы не обжалуются, а выполняются, любой ценой. Поэтому наша армия самая непобедимая.

Два небольших катера-толкача всё же нашли, притащили на трейлерах. Спускали на воду по аппарелям. К тому времени и дебаркадер соорудили. Недели две ушло на сборку барж и их ходовые испытания. Собирали рабочие с какого-то ремонтного дока.

Все делали параллельно. Плюс Русенко мотался с ГЭС на ЛЭП и обратно. Чуть не раздвоился. Добился, чтобы необходимую технику дали со стройки и из Дирекции. Уговорил генерала не оголять ЛЭП, оставить всю технику, взять на ГЭС только взвод солдат, сварщика да четырёх гражданских монтажников.

Начало прокладки кабеля, чуть не стало трагическим. Что-то всё-таки по неопытности не просчитали, хотели быстрей, с главка торопили, а спешка, как известно, ненадёжный товарищ.

Когда баржи начали отходить от дебаркадера, на котором один конец кабеля был жестко закреплён, сорвало тормоз на кабелеукладчике, барабан начал раскручиваться, и кабель ушёл на дно. Сцепку между баржами сорвало и подкинуло вверх. Нос второй баржи так вздыбился, что всё полетело с неё в воду, люди – тоже. Слава Богу, никто не погиб, никто ничего не сломал. Ну, ушибы, купание в воде – это было. Но страху натерпелись. Русенко тогда подумал: «Теперь точно капитаном буду. Накаркал генерал».

Прислали конструктора, по его эскизам всё укрепили, усилили, и работы продолжили. Но об этом инциденте начальник стройки сразу же сообщил в Москву. Генерал отстоял Русенко, его очевидной вины не было. Если бы кто-то погиб, то вот тогда Русенко обязательно обвинили бы в преступной халатности. Хотя виновата была система. Система спешки, угодничества, обмана.

На каждой планерке Закирян насмехался над военными, всё расписывал, как Русенко и его начальство будут подвешивать за я-ца, снимать звезды с погон и папахи с голов. Петр докладывал на планёрках о ходе работ по-военному коротко. Сначала на уколы не отвечал, а потом как-то не сдержался:

Товарищ, Закирян, мы-то в срок укладываемся. А вот береговые подстанции у вас не готовы к приему кабелей. Более того, вы только начали монтаж первого гидрогенератора, а октябрь через месяц.Вы что себе позволяете! – заорал Закирян. – Не суйтесь не в своё дело! Идите, и больше можете не приходить. Мы и так знаем, что и как вы делаете. Нам ваши доклады не нужны.

«Ну, и слава Богу, - обрадовался Петр. – Баба с возу, кобыле легче».

После этого эпизода даже легче пошла работа. Вошли в график. Уложили кабели по воде и по суше в срок. Русенко сдал всё эксплуатационникам из дирекции станции, которые очень благодарили военных, много подарков надарили и обязались сами подключить кабели к береговым подстанциям, когда они будут готовы. ЛЭП тоже окончили в срок.

Впереди светила блестящая карьера.

Но на удивление всех от предложения своего учителя майор Русенко отказался и перевёлся в «Военпроект», куда его уже давно приглашали.

Первую очередь электростанции сдали в эксплуатацию только весной следующего года, но в это время Закирян уже полгода строил другую станцию где-то за рубежом.

9. Дети Победы

Маленький мальчик с печальными глазами сидел у слегка заиндевелого окна и грустно смотрел вдаль. Стоял яркий морозный день. Солнце зайчиками отражалось от оконных стёкол, во дворе искрился снег, ребята играли с лохматой собачкой. Несколько вдали между домами виднелась центральная площадь этого небольшого пермского городка, куда они недавно переехали по новому месту военной службы отца. На площади уже стояла новогодняя ёлка, большая, пушистая, вся в разноцветных игрушках. Вокруг бегали мальчики и девочки, играли в догонялки, резвились. Малышу так хотелось быть вместе с ними, но… Но он был болен, простыл, и все новогодние праздники ему предстояло сидеть дома.

Через некоторое время его внимание стал привлекать двухэтажный дом с колоннами посередине и широкой в несколько ступенек лестницей. «Какой-то странный дом…» – подумал малыш. Действительно, перед окнами этого дома, переминаясь с ног на ноги, топтались мужчины, женщины, кому-то махали руками, радостно приплясывали, вроде бы что-то кричали. Иногда на ступеньках возникало суматошное движение: осторожно держа под руки, в дом заводили толстых женщин, при этом из здания выбегали люди в белых халатах, хлопотали вокруг очередной тёти. А иногда у ступенек собиралась толпа, и через некоторое время в сопровождении людей в белых халатах выходили радостные красивые женщины с большими белыми, розовыми или голубыми свёртками. Все обнимались, целовались, что-то кричали, фотографировались, уезжали на машинах или уходили пешком, постепенно исчезая из поля зрения мальчика.

На кухне хлопотала мама. Оттуда распространялся по квартире волнующий аппетитный запах. Как всегда, мама напевала свою любимую песенку. Она так часто её пела, что со временем малыш на всю жизнь запомнил припев:

Что тревожиться, что надеяться,

Что печалиться? Всё развеется.

Где теряются, там находятся,

Где знакомятся, там и сходятся.

Подошла весёлая, улыбающаяся мама. В руках она держала тарелку, полную свежих крендельков. Румяные, посыпанные ванильной пудрой, они так и просились, чтобы их съели.

Ну-ка, сынок, попробуй. Только что спекла, они ещё горяченькие.

Мальчик осторожно взял кренделёк, откусил и восхищенно воскликнул:

Как вкусно! Такие ты раньше не делала. Соседка научила. Это пермские крендельки. На юге, где я родилась, у нас в основном пекли пирожки, да варили вареники, а здесь пекут крендельки, а ещё какие-то расстегаи, кулебяки. Обязательно научусь и буду ими тебя с папой потчевать. Мама-Вера, а почему ты всё время одну и ту же песню поёшь? О, это старинная песня. Её часто пели моя бабушка и моя мама, особенно перед праздниками. Это – вещая песня. Онавсегда сбывается. У меня сбылась и у тебя, сынок, сбудется. А что ты высматриваешь в окне? Да какой-то непонятный дом. Вон видишь. Что это?

Мама сначала хотела ответить уклончиво, но подумав, что всё равно рано или поздно узнает от ребят во дворе, да как-то не так. Потому ответила прямо, как есть:

Это роддом. А что такое роддом? Там рождаются мальчики и девочки. Как? Они же родятся в капусте! Ну, или их приносят гуси-лебеди! Ты, что не знаешь, мам-Вера?! Ну…, ну…, - и наконец, найдя подходящий ответ, мама сказала, - это было раньше, сейчас другие времена. Теперь женщины, которые хотят иметь детей приходят в роддом и там у них рождаются мальчики или девочки. Да-а? – переспросил мальчик. Да-да, малыш. Вон, смотри. Видишь тётя стоит на крыльце, а на руках маленький мальчик, завернутый в одеяло, перевязанное голубой лентой. А откуда ты знаешь, что там мальчик? Если девочка, то или одеяло было бы розовым, или его перевязали бы розовой лентой. Так заведено. Мам-Вера, а сходи и роди мне сестру. Ну, малыш, ты даёшь! Я уже старая, рожать могут только молодые женщины. Какая ты старая? Ты – не старая, ты молодая! Ты такая красивая! Мамочка, я так люблю тебя! Ну, сходи, роди мне сестренку! Сходи! Это же рядом!?

Малыш тогда ещё ничего не знал…

Вера со своим мужем Колей была знакома с самого детства. В станице их дома находились на одной улице. Дружили родители, и они тоже подружились, как брат и сестра. После семи классов Коля уехал в Астрахань учиться на механика, а Вера в Сталинград на курсы бухгалтеров. Потом они вернулись, а через некоторое время и свадьбу сыграли. Но вскоре их вызвали в райком комсомола и по разнарядке, как тогда говорили по комсомольской путевке, от которой нельзя было отказаться, направили на важный оборонный завод недалеко от Краснодара, там остро не хватало специалистов. И строго предупредили: «А с детьми пока повремените. Вот завод пустим в строй, тогда можно». Им дали комнатку в заводском деревянном бараке. По тем временам жизнь впереди представлялась прекрасной. Рядом большой город, задумали продолжить учебу. Хотя работали много, но по воскресеньям ходили на танцы, в кино, ездили в Краснодар в театр, особенно любили оперетту…

Их счастье прервала война. Коля сразу же добровольцем ушел на фронт. До прихода немцев в 42-ом году они ещё переписывались, потом связь прервалась. Немццы наступали быстро. Завод полностью не успели эвакуировать, цеха заминировали, но взорвалось не всё. Вере и ещё двум женщинам поручили сжечь документацию, различные бумаги, которые уже не успевали отправить в тыл. Так она попала в оккупацию. Через какое-то время немцы стали забирать тех, кто работал на оборонзаводе. Начали с двухэтажных каменных домов, где жили инженерно-технические работники. Стало понятно, что скоро придут и в их барак. Уже была зима. Вера стала пробираться в станицу к родителям…

Обессиленную, едва не замерзшую, её подобрали добрые люди на окраине какого-то хутора. Выходили, спасли. Когда части Красной Армии вернулись, на тряской подводе отвезли Веру в родную станицу.

Николай и Вера ничего не знали друг о друге почти два года. Николай был тяжело ранен на Курской дуге, десять месяцев по госпиталям, потом опять воевал. Ещё после освобождения Варшавы из письма он узнал, что Веру привезли домой какие-то хуторяне. Так как после взятия Берлина его оставили служить заместителем начальника штаба полка при Командовании Советской оккупационной зоны в Германии, то вырваться домой на побывку смог не сразу. Как только отпустили, нашел Веру исхудавшей, ослабленной, больной. Он увёз её с собой в Германию. Показывал лучшим нашим и немецким врачам, но окончательный вердикт был неутешителен: «Здоровье постепенно восстановится, но детей рожать больше никогда не сможет».

В послевоенные два-три года, по мере возвращения солдат и офицеров из армии, резко возросла рождаемость. Маленькие мальчики и девочки появлялись на свет как восхитительные плоды безмерной радости от долгожданных встреч, завершения мук расставаний и ожиданий, обретения любимых, и конечно, окончания войны. Эти малюсенькие комочки в народе стали олицетворением Победы. Их так и называли «дети победы», в отличие от «детей войны», чьё детство пришлось на страшное военное лихолетье. Николай, как и другие, тоже мечтал о ребёнке, ребенке победы, продолжателе, но главным для него всё же было здоровье Веры, которая действительно потихоньку поправлялась.

Однажды Николаю пришло письмо от его друга Сергея, детдомовца, с которым они подружились ещё на краткосрочных курсах младших лейтенантов в Краснодаре в июле 41-го. Почти в конце войны при переправе через Одер он попал под артобстрел, лишился ноги. После госпиталя вернулся в Краснодар, как тогда говорили с фронтовой женой, медсестричкой Валей из их батальона, уже бывшей в положении.

Сначала они жили в разбитом доме. Работы не было. Поэтому поехали в деревню в Воронежскую область, где от умерших ещё до войны родителей жены должен был оставаться дом. Однако, деревня в войну вся выгорела, вернулось только несколько семей. Кое-как построили лачугу, завели огород, кур, потом удалось достать козу. Так вот и жили.

Предыдущие письма были довольно оптимистичные: мол, работаем, трудно, но живем. Другим-то не довелось довоевать до мирной жизни, а мы живы, слава Богу. Но это письмо было коротким и тревожным. В письме Сергей, не объясняя причины, умолял срочно приехать: дескать, нужна помощь, а больше не у кого просить. Николай сказал командиру, что друг в беде, и тот, сам знавший цену потерь, без проволочек отпустил его.

Беда оказалась большой. Всего как три месяца умерла Валя, жена Сергея, она в войну два ранения получила, вытаскивая на себе раненых бойцов, видимо уже тогда надорвалась, вот и оставила Сергея с трёхгодовалым малышом. А у Сергея протез сломался, на костылях много по хозяйству не наработаешь. Потому Сергей попросил Николая:

Ты, Коля, за меня не беспокойся, выдюжу. А с мальцом не смогу. Нет у меня ни сил, ни сноровки двоих тянуть… Вот, видишь и Валюша не смогла троих тащить… Не смогла… Ты пацана отвези в детдом. В Воронеже есть такой. Я вырос в детдоме, ну и пацан сможет. Давай, Коля, подсобляй. А за меня не боись. Сбегай в сельсовет, приведи председателя, пусть засвидетельствует на бумаге, что отдаю сына в детдом, и доверенность на тебя выпишет, да пусть печать не забудет с собой захватить.

Так и сделали. Николай, что сумел, помог по дому, поправил крышу, ступеньки, перебрал печь, оставил деньги. Взял малыша, и поехали они в Воронеж. Пока добирались на перекладных, Николаю стало жалко отдавать Сергеева сынка в детдом. Да к тому же звали его Виктор, «победитель» значит. И привёз Николай маленького Витюшу в Германию, где в Олимпишесдорфе они жили в одном из пустых флигелей. Вера была восхищена решением мужа. Обцеловала, обласкала Витю, как никогда и никого прежде. Радость была настолько велика, что и здоровье Веры стало поправляться быстрее.

Где-то через месяц на последнее безответное письмо Сергею пришёл ответ из сельсовета о том, что Сергей покончил с собой. Тут-то и открылся его страшный замысел…

По прошествии некоторого времени они усыновили Витюшу. Теперь, как и другие, Николай тоже имел дитя Победы, как он с гордостью говаривал – продолжателя. В конце 1950-го Николая перевели начальником штаба полка в тот самый небольшой пермский городок.

Ничего этого Витя тогда не знал. Он изматывал и Веру, и Николая, чтобы они родили ему девочку, сестренку. Что происходило в душе этого маленького человечка, они не понимали. Чего-то ему не хватало, а чего? Детский врач, наблюдавший Витю, уже и не знал, что говорить: «Тяжёлый случай. Возможно, это результат стрессов от потери матери, расставания с отцом, перемены места, новая семья. А может он чувствует, что и отца нет в живых. Что? Не верите? Ой, в жизни не то ещё бывает… А вообще, его надо отвлекать. Пробуйте! Перебирайте всякие варианты. Будьте в этом оригинальны, изобретательны. Иначе будет срыв».

И пробовали. Поменяли квартиру подальше от роддома. Водили Витюшу в разные места, гуляли по городу, выезжали в лес, на речку, знакомили с новыми соседскими ребятами, ходили в кино, возили в областной центр в зоопарк, цирк, детский театр, музей. Завалили всякими игрушками, разными кубиками, машинками, конструкторами. Ничего не помогало, малыш становился всё раздражительней. Было страшно за его будущее.

Однажды перед Новым годом Николай, отчаявшись купить сыну что-то особенное, поехал в областной центр в магазин для детей. Там его внимание привлекли необычные для того времени две огромных размеров куклы: бравого мальчика в военной форме красноармейца и белокурой девочки в нарядном бело-розовом платье. Это были не простые куклы. Если им голову наклонить, а потом быстро возвратить, то они говорили слова: мальчик произносил «папа!», а девочка – «мама!». Но ещё при этом они моргали глазами. Николай решил купить куклу красноармейца, но пока стоял в очереди «красноармейцы» закончились. Николай долго колебался, брать ли «девочку», но вспомнив, как Витя просил родить сестренку, решился и привез домой эту куклу. В Новогоднюю ночь, когда Витя заснул, Вера и Николай уложили под ёлку несколько подарков, а куклу положили рядом с ним в кровати. Вера спела мамину песенку.

Как ни странно, кукла Вите понравилась, дома он не расставался с ней, играл, разговаривал. И вообще эта игрушка в его жизни действительно стала особенной.

После окончания института Виктора направили на работу в старинный русский город, раскинувшийся по обоим берегам широкой реки Волги. Ему дали небольшую комнатку в коммуналке на верхнем этаже двухэтажного дома номер 25 по улице имени крупного драматурга.

В полуподвальном первом этаже жила семья бригадира с льнофабрики, Володи Никонова. Его детство пришлось на военное деревенское лихолетье: в шесть лет стал пастухом, в девять – помощником конюха. После школы поступил в техникум в областном центре. Жена Маша Белокурова была на три года моложе, работала прачкой. Родители переехали в областной центр из самого северного района области, с Пеженги, сразу после войны к тяжело болевшему одинокому дяде Пете, инвалиду войны, чтобы помогать ему жить, а вернее выживать. Вскоре дядя умер, эта квартирка так и осталась за ними. Володя был из той же деревни, что Маша, потому часто наведывался к ним, привозил от маминой сестры из их деревни картошку, капусту, соленья. Из-за Маши Володя тоже остался в городе, а через какое-то время они и поженились. Оба были счастливы, но часто с грустью вспоминали свой далекий край на реке с ласковым названием Пеженга и много рассказывали о нем.

У них была девочка лет пяти, белокурая, пухленькая, ну как его любимая кукла. Голосок у неё был тоненький, нежный. Девочку звали Надя. Во дворе детей её возраста не было, потому она всегда игралась одна. Там они и познакомились, когда однажды Виктор сидел на лавке под рябиной и читал книгу. Настя копошилась возле Виктора, предлагала ему какие-то фантики, черепушки, поломанные игрушки. Он постепенно включился в её игру. Так они и подружились.

Володи вечно не было дома, приходилось браться за любые предложения, чтобы прокормить семью. Маша весь день пропадала в прачечной, да ещё и подрабатывала швеёй. Витя с удовольствием по вечерам играл с Надей, ухаживал за ней. Когда Надя пошла в школу, Виктор помогал ей делать домашние уроки, читал сказки, рассказывал разные истории. Как-то поведал и про свою судьбу, про родителей, как появилась его кукла, как папа хотел купить такую же большую куклу бравого красноармейца, но ему досталась кукла девочки, которая стала его любимой игрушкой. Конечно, рассказывал и то, что помнил о Германии, и то, что знал о войне со слов мамы-Веры и папы-Коли.

Частенько, проходя мимо конфетной фабрики, расположенной на этой же улице в одноэтажном угловом доме № 17, всего в квартале от них, Виктор стучался в маленькое окошко, говорил приветливые слова работавшим там женщинам, и они продавали ему ещё горячие ириски, леденцы, разные подушечки, которыми он баловал Надюшу.

Через несколько лет Виктору удалось добиться перевода на работу в Новосибирский Академгородок. Перед отъездом Виктор подарил Наденьке свою куклу девочки, которая когда-то его спасла. Она уже не моргала глазами, не разговаривала, исчез румянец на щеках, пплатьице обветшало. Это был его талисман, память о родителях и о том пермском городке. Конечно, расставаться со своей игрушкой ему не хотелось, но у Наденьки ведь и кукол-то не было. Она неподдельно радовалась подарку, скакала, танцевала с куклой, но потом горько плакала, когда благодарные родители прощались с Виктором.

* * *

Минуло двенадцать лет.

Виктору стали предлагать разную работу на повышение в других институтах, но не хотелось уезжать из Академгородка. Однако, когда предложили работу по новому очень интересному направлению и как раз в том самом городе на Волге, что-то необъяснимо вдруг щёлкнуло в голове, и он согласился, может быть и потому, что здесь было много знакомых, да и город оставил о себе хорошую память. Квартиру ему дали не очень далеко от той улицы, где когда-то жил в коммуналке. Виктор как-то зашёл туда, но Надина семья там уже не жила. Сказали, что им дали квартиру где-то за Волгой, но не знали, где, фамилию их не запомнили, и он тоже, к сожалению, забыл. Несмотря на большую загрузку, он продолжал поиски Надиной семьи, однако, пока не удавалось. Судьба сама шла ему навстречу.

Однажды, Виктору Николаевичу стало плохо: острая боль, рези внизу живота. Увезли на скорой помощи прямо из института. Гнойный аппендицит, срочная операция, тяжелая. Из операционной на каталке его, голенького, в трубках, под капельницей, накрытого одной простыней везли два врача и сестрички. Когда в палате Виктора переместили с каталки на кровать, одна из сестричек с возгласом: «Боже! – кинулась ему на грудь, и, всхлипывая, запричитала, – «Господи!.. Куда же вы пропали, дядя Витя!.. Я вас искала… Господи!..». Сестричку с трудом оттащили от постели, успокаивали…

От наркоза Виктор отходил тяжело. Перед глазами проплывали какие-то видения, мама, папа, кукла, Надино лицо. Потом всё исчезало и опять повторялось. Он уже понимал, что операция прошла, и надо открыть глаза. Его упрашивал проснуться какой-то нежный, милый голос из далекого прошлого. Наконец Виктор открыл глаза и увидел лицо, очень похожее на личико девочки Нади с той давней улицы. Не может быть! Это сон. Глаза опять закрывались. Так продолжалось несколько раз, пока он наконец не пришёл в себя и не понял, что перед ним повзрослевшая, прекрасная своей девичьей свежестью чуть заплаканная та самая Надя из его юности.

Она только недавно окончила медучилище и работала в хирургическом отделении, которое и свело их вновь. Надя днем и ночью не отходила от выздоравливающего Виктора. После больницы они встречались, гуляли, ходили в кино, театр, а потом как-то дело дошло и до свадьбы. Мечтали о детях. Виктор просил Надю, чтобы было две девочки. А Надя хотела, чтобы было два мальчика. Ну, и решили, что будет у них не менее четырёх детей.

К огромной радости Виктора первой родилась девочка. Назвали Леной. Николай приговаривал: «Вот, Елена Прекрасная». Когда подошёл Новый год, Виктор положил рядом с подушкой Леночки подарок – красивое розовое платьице. Подошла Надя с большим свёртком из старых газет и вынула ту самую куклу, которую ей когда-то подарил Виктор.

О! Как ты сохранила эту древность?! Это не древность, любимый мой дядя Витенька, – шутливо сказала Надя, и потом уже серьёзно, – Витюша! Это моя любовь. Я помнила все твои рассказы». Куклу тоже положили рядом с маленькой Леночкой. Это была почти та самая его кукла. Но совсем новая, с румяными щечками, в крохотных пинетках на ногах и в новом белоснежном платье с розовыми оборками. Виктор Николаевич был ошеломлён. Разве это та самая кукла? – усомнился он. – Наверно ты просто купила такую же? Нет, Витюша. Это та самая. Мы с папой отдали её на реставрацию, и теперь она наверно такая же, как купил её твой папа вместо куклы красноармейца. Я и это помню. Ой, ля-ля! В это трудно поверить!Я всё помню, Витюша! – и запела:

Что тревожиться, что надеяться,

Что печалиться? Всё развеется.

Где теряются, там находятся,

Где знакомятся, там и сходятся.

Виктор Николаевич умиленно смотрел на лежащих рядом дочку и куклу...

На цыпочках, потихоньку, они перешли из детской в залу. Там, не сговариваясь, их взгляды остановились на висевшие на стене пожелтевшие фотографии первых родителей Виктора Николаевича, Валентины и Сергея, которых он почти и не помнил, на двойные портреты мамы-Веры и папы-Коли, и рядом – Надиных родителей. Отдельно висели портреты Надиных бабушки Ани и дедушки Пети, Петра Тимофеевича Белокурова. На его груди выше всех других орденов и медалей висели три Ордена Славы, всех трёх степеней. Это, чтобы ухаживать именно за ним, мама Нади переехала сюда, навсегда покинув свою милую родину – Пеженгу. Дед Петя передвигался с трудом на своих протезах, при этом опираясь и на костыли. Ещё, когда его привезли в родную деревню после госпиталя, он наотрез отказался передвигаться на площадке с колесиками. Потребовал, чтобы дед Степан сделал ему и протезы, и костыли. Пусть протезы прямые, но зато, опираясь на костыли, Петр Тимофеевич научился, нет не ходить, но напрягая руки так, что вспухали вены, просто кое-как передвигаться. Сначала по дому, потом по мастерской, которую ему построили односельчане и наполнили её необходимым инструментом. Однако через лет десять силы стали сдавать, положили его в гарнизонный госпиталь. Так он и остался в Костроме.

Виктор и Надя долго молча смотрели на фотографии своих родных и что-то видимо вспоминали своё, особенное, сокровенное. Виктор обнял Надю, прижал к себе и взволнованно произнес:

‒ Наденька! Какой у нас сегодня счастливый день! Смотри – мы все вместе: и наши родители тут, и дедушка с бабушкой, и мы с тобой, и Леночка, наше детство и наши мечты – всё вместе.

Восторженно глядя на своего дорогого мужа, Надя прижалась к нему, но всё же с грустью прошептала:

‒ Как жаль, что их сейчас нет с нами.

‒ Нет, Наденька, они с нами! Они чувствуют нашу благодарность. – и подняв глаза на фотографии, продолжил. – Спасибо, дорогие! Вы дали нам жизнь, воспитали, помогали. Теперь наш черед продолжать то, что совершить вам помешала война. Мы – дети Вашей Победы!

Виктор немного помолчал, а потом, словно очнувшись, воскликнул:

‒ Слушай, Наденька!.. Нет, не только те, кто родился сразу после войны, например, как я, или в твоё время, но и позже, да хоть и сейчас – все мы дети Победы. И Леночка, и её будущие дети. И дети, внуки всех живущих сегодня и будущих людей – все мы Дети Победы! Главное, Надюша, не потерять то, что нам передали они.

Наступал 35-й год со дня окончания Великой Отечественной войны 1941-1945 годов.