Откровение Ивана Петровича

Глава 1

И вот, когда Ивану Петровичу показалось, что все возможные перипетии человеческой жизни, все её горести и радости, все бесконечные, как волжская степь, разговоры о душе, о Боге, о грехе, о том, как надобно жить, и о том, почему люди, будучи созданными для любви, так упорно делают друг другу больно, были исчерпаны до дна в долгих беседах, которые велись то за самоваром во время полуденного зноя в тени беседки, увитой виноградной лозой, то в сумерках дворянской гостиной при свете тусклых масляных ламп, выдёргивающих со стен портреты предков, с равнодушным выражением лиц смотрящих на суету потомков, когда осенний ветер за окном, срывая последние листья с тополей, высаженных ещё при пра-прадеде, принес с собою вместе с запахом приближающихся холодов тоску по несбывшемуся, от которой так горько и одновременно сладко щемило сердце, Иван Петрович, человек уже немолодой, с припорошенными сединой висками и с глубокими морщинами у глаз, которые появляются у людей, много разочаровавшихся в жизни, но не потерявших способности к почти детскому удивлению перед её нелепостью, вдруг, встав со своего любимого кресла, обитого истёртым алым бархатом, и подойдя к окну, за которым темнел мокрый сад, где в серых, в тон осеннего неба, лужах дрожали на холоде одинокие верхушки деревьев, почувствовал с необычайной ясностью, что все эти годы он жил не своей жизнью, словно он вечно смотрел на себя со стороны, и что все его поступки и слова, все долгие споры о счастье и смысле жизни, все его романтические увлечения, столь же страстные, сколь и скоротечные, все книги, которые он с раннего отрочества читал взахлёб, — всё это было не более чем попыткой заглушить в себе вопрос, который, подобно занозе, сидел в самом сердце его души и который он боялся задать себе: для чего всё это, для чего эти муки, надежды и разочарования, для чего эта бесконечная, утомительная борьба с самим собой, если в конце ждут лишь такая же темнота и такой же холод, как те, что царствовали сейчас за мокрым от нескончаемого дождя стеклом, за которым и слышно-то было только завывание осеннего ветра меж крон деревьев да в арках усадьбы, похожее на плач собаки, брошенной по злому умыслу хозяином в грозовой ночи и не понимающей, за что её близкий человек поступает с ней так бесчестно и подло и почему он не хочет подойти, обнять её, почесать за мокрым ухом и увести в уютное тепло, пробивающееся в ночь мерцающим светом из окон, такое близкое и недосягаемое одновременно, для чего вся жизнь, если нет в мире ничего более мучительного, чем осознание собственной ненужности, — так что у Ивана Петровича перехватило дыхание от этого беспощадного откровения, и он даже зажмурился на мгновение, в котором была какая-то новая, неведомая ему доселе сила, которая не давала ему радости, но которая наполняла всё его естество ледяным спокойствием, какое бывает только перед смертью, когда человек уже отстрадал своё и готов смиренно принять всё, что ему назначено, и когда уже не страшны ни одиночество, ни небытие, о котором он думал с таким ужасом все предыдущие годы, а есть только тихое принятие своей судьбы, которая теперь, в эту самую минуту, показалась ему такой же ненужной и надуманной, как и все его прежние терзания, и вот тогда он вдруг, сам не зная зачем, отвернулся от окна и посмотрел на комнату, где тускло мерцала лампада перед старинным образом в углу, лишь слегка освещая любимое кресло, в котором он ещё час назад читал о том, что жизнь человеческая есть юдоль скорбей и что лишь в страдании очищается душа, и ясно понял, что все эти философствования, бережно собираемые им по крупицам из книг и бесед, на самом деле нужны были ему только для того, чтобы восхищаться красотой чужой мысли, позволявшей ему не думать о собственном страхе вечной пустоты — страхе перед тем, что он, Иван Петрович, вполне конкретный человек из крови и плоти, с ноющей болью в пояснице и с не проходящим чувством вины перед покойной женой, умершей в родах вместе с младенцем, которых он похоронил также, как и мечты о том, что детский смех однажды наполнит его дом, — что он есть лишь песчинка в бесконечном в своем равнодушии мире, где звёзды даже не думают погаснуть в знак сочувствия к человеческому горю, где рождаются и умирают миллиарды существ, и все они, от крошечной мошки, бьющейся о стекло, до самых властных владык мира, одинаково ничтожны перед лицом безликой силы, которую люди называют Судьбой, но которая на самом деле есть лишь бессмысленный круговорот событий, не ведающий сострадания и не имеющий цели, и, осознав это с невыносимой для живого сердца ясностью, Иван Петрович хотел было броситься на колени перед иконой, моля о чуде, но просто сел обратно в своё кресло и, глядя перед собой ничего не видящим взглядом, каким смотрят люди, пережившие невыносимое потрясение, понял, что единственное, что теперь остаётся ему, — это смиренно ждать последнего часа, который рано или поздно настанет для всего живого, и встретить его со спокойным безразличием, с каким старый кот, утомлённый долгой охотой, уходит из дома, чтобы в последний раз совершить акт неповиновения Судьбе, самому выбрав для себя место последнего пристанища, и закрыть глаза, чтобы уже никогда не слышать ни зова хозяина, ни шума ветра, ни даже своего собственного, усталого дыхания, а потому Иван Петрович взял с журнального столика гусиное перо и перочинный нож и неспешно, словно предвкушая, как по его усадьбе разнесётся заливистый детский хохот, стал чинить перо, а после, проверив пальцем результат работы, пододвинул к себе кособокий журнальный столик со стеклянными дверцами тонкого стекла в кованой оправе, достал оттуда лист пожелтевшей бумаги и заляпанную чернильницу, наклонился к столу и, макнув кончик пера в маслянистую жидкость, стал выводить витиеватым почерком самое важное, как ему самому казалось в этот момент, письмо в своей жизни, после чего, закончив, позвонил в медный колокольчик, подзывая молчаливого Еремея, даже в столь поздний час немедленно явившегося по зову барина, и отдал ему исписанный лист, приказав сложить его в конверт и отнести приказчику, а когда Еремей, поклонившись, покинул комнату с его письмом, в котором он, Иван Петрович Авдеев, завещал всё своё имущество, включая усадьбу, городскому детскому приюту с единственным условием, что приют вместе с детьми будет располагаться в его доме, Иван Петрович откинулся в своём любимом кресле, закрыл уставшие глаза, впервые после смерти жены искренне улыбнулся и, почувствовав, наконец, как заноза выходит из сердца его души, как одиночество отступает, — умер.