Отец

Сын

К осени 1941 года в Марковке остались старики да бабы. Правда, гонялась ещё по улицам беззаботная детвора, а по вечерам по привычке собиралась возле клуба сельская молодёжь. Но уже не разливались по притихшей деревне весёлые переливы гармони и не неслись высоко в небо душевные песни или задорные частушки. Затихла деревня, затаилась. Страшное дыхание далекой войны пришло в неё после первой похоронки. А получила её сельская учительница Нина Петровна на единственного сына Анатолия, геройски погибшего где-то в Белоруссии.

С тех пор сам не свой ходил Сашка: Толик всего на полтора года был старше, а уже повоевал, бил фашистов и погиб. А он, Сашка, хоть работает в колхозе как взрослый, а вот на фронт не попадает за малостью лет. Так и женщины тоже тяжко работают от первой до последней зорьки. А он-то мужчина, вот даже тайком успел побриться отцовской бритвой.

Как-то вечером, после нехитрого деревенского ужина, завёл Сашка разговор о войне. Отец сразу подхватил тему. Из фронтовых сводок, которые ежедневно выдавала радиоточка, он знал обо всём, что происходило на фронтах. Более подходящего момента не было, поэтому Сашка без всяких предисловий, как-то совсем буднично сказал:

— Я того, батя, в военкомат ходил.

Мать, собирающая со стола посуду, от неожиданности выпустила миску, которая, покатившись по полу, затихла у самого порога. Яков Андреевич, скрывая волнение, спросил:

— Ну и что тебе там сказали?

— Молодой ещё, приходи через год, — видя спокойствие отца, осмелел Сашка. — Батя, так война кончится через год, а я не успею побить фашистов.

— Хватит на твой век, сынок, войны. Ты тут сейчас нужен. Так что брось эти мысли и работай.

Мать ничего не говорила, только тихо вздыхала да украдкой кончиком платка вытирала слёзы.

Рано утром засобирался Яков в поле. Запряг во дворе лошадь, сложил в мешок собранный женою обед и пошёл будить Сашку. В комнате сына было пусто. По аккуратно убранной постели, нетронутой кружке вечернего молока было видно, что спать сын не ложился и, скорее всего, ещё ночью ушёл из дома. На старой газете, которой был застелен небольшой деревянный стол, лежал карандаш. Над пожелтевшим "Правда" было написано ровненькими буковками: «Я ушёл в райцентр. В военкомат».

Так Сашка, приписав себе год, в семнадцать лет всё-таки попал на фронт. А вот чтобы хоть немного успокоить родителей, написал, что работает на военном заводе глубоко в тылу. Правда, через полгода Яков и Мария узнали правду: их сын уже воюет с врагом, защищает Родину. Не проходило ни дня, ни ночи, чтобы мать не молилась, не просила Богородицу защитить, уберечь её единственного сына — позднего, долгожданного, вымоленного на коленях в монастырях.

Сильный, выносливый сельский паренёк попал в разведку. Его пытливый ум быстро схватывал все премудрости военной разведки, а ещё недавно по-мальчишески восторженный взгляд стал теперь внимательным, сосредоточенным. Сашка почти неслышно ходил по земле, научился читать следы, замечать шевеление листвы, отличать различные звуки. Даже бывалые бойцы поражались его звериному чутью на опасность, умению принимать быстрые решения в самых опасных ситуациях. Паренёк просился на самые трудные задания, часто приводил «языков», давал точные координаты вражеских огневых точек и живой силы.

Воевал Александр Захаров хорошо, не лез на рожон, проявлял в воинском деле рассудительность и смекалку. В суровых фронтовых буднях — жестоких и беспощадных — стремительно взрослел вчерашний мальчишка. Каждый день, проведенный на фронте, становился очередной непростой страницей его учебника жизни.

Фартовый был Сашка. Сколько бы сложных и важных заданий не выполнял, в каких бы боях не участвовал — ни разу не был ни ранен, ни контужен. Видимо, сильной была материнская молитва, не знающая границ и преград, летящая по каким-то своим, неведомым другим, высям.

В августе 1942-го их группа, выполнив обычную фронтовую работу, уже на подступах к своим попала под обстрел. Завязался бой — обычный, местечковый, небольшой. И всё бы ничего, но в нескольких метрах от Сашки разорвалась мина: острая, горячая боль в руке, потом в груди — и весь мир вокруг погрузился в густой, тяжёлый туман. Он не вскрикнул, только почувствовал, как сильное, натренированное тело стало ватным, чужим, накрытым волной тошнотворной слабости.

Бой стих. Где-то далеко проехали танки. Солдат лежал в воронке, пахнущей сырой землёй и дымом. Он видел над собой медленно плывущие облака в бесконечно высоком небе. В их воздушном хороводе показалось лицо матери, в белом, повязанном под подбородком платке. Она ласково смотрела на сына, и он слышал её молящий шёпот:

— Держись, сынок... Держись, родименький...

Теряя сознание, увидел Сашка, как в уплывающих облаках мамино лицо поднималось всё выше, выше, пока не закрыла его тёмная туча. Ему не было страшно. Бесконечно жаль было, что жизнь его так просто, буднично оборвётся здесь, в грязной, исковерканной взрывом яме.

Когда стали сгущаться сумерки, солдата нашла медсестра. Она с санитарами после боя вернулась на поле, выискивая среди мёртвых живых. Внимательный, цепкий взгляд медсестры выхватывал в полумраке малейшее движение. Проползая мимо большой воронки, она услышала слабый стон.

— Живой! — крикнула девушка санитарам и подползла к Сашке.

Тот сквозь пелену увидел над собой девичье лицо. В огромных зелёных глазах — сосредоточенность и усталость. Из-под пилотки выбивались непокорные пряди огненно-рыжих волос.

— Сестричка... нашла, — еле слышно прошептал Сашка и потерял сознание.

— Что же ты, родненький? — но солдат уже не слышал хриплый от усталости голос сестрички.

Маленькие сильные руки работали быстро. Разрезав гимнастерку, она начала перевязывать рану. От острой боли Сашка застонал.

— Потерпи, солдатик, потерпи ещё немного, — говорила сестричка, а сама липкими от крови руками быстро бинтовала его грудь. — Сейчас вытащим тебя. В госпиталь отправим, а там тебя так подлатают, будешь как новенький... Ты только потерпи.

И он терпел. Стыдно было стонать перед этой девчонкой.

— Как звать-то тебя, сестрёнка? — на всякий случай спросил Сашка.

— Рая, — завязав бинт, устало ответила она.

— Раечка, Раечка, — пересохшими от боли губами шептал солдат, пытаясь запомнить имя своей спасительницы.

Санитары осторожно переложили его на плащ-палатку. Когда Сашку понесли, он ещё раз увидел медсестру. Она, поправив непокорные волосы, поползла дальше, к следующему тёмному силуэту.

Очнулся Сашка после тяжёлой операции уже в палате. Тишина здесь была тяжёлая, густая, прерываемая стонами и хриплыми вздохами раненых. Страшно болела голова. Рука — перебинтованная, неподвижная, отяжелевшая — отдавала тупой болью. Это сколько же он здесь уже лежит?

— Эй, земляк, — тихий голос донёсся справа. — Живой-то, очнулся? Третий день как молчишь.

Сашка медленно повернул голову и встретился с взглядом кареглазого соседа. Тот сидел на койке, рядом подпирали стену костыли.

— Ребята, оклемался наш разведчик, — бойкий голос разрезал гнетущую тишину палаты.

Сразу одновременно заговорили все, радостно приветствуя Сашку. И узнал он в этом многоголосье, что почти три дня пролежал после операции; что военврач сказал, что не столько от ран, а от большой потери крови он мог помереть; что один раз его навещала рыжеволосая медсестра.

И радостно, тепло стало Сашке от того, что не одинок он, что переживали за него совершенно незнакомые люди. От участия таких же раненых бойцов навернулись слёзы. Кажется, даже боль отступила и дышать стало легче. Тьма и одиночество в пропитанной болью, лекарствами и кровью палате уступили место свету фронтового братства. Сашка успел уже со всеми перезнакомиться и, посматривая на соседей, слушал разные фронтовые байки.

— Забыли, что ли? Сегодня день письма! — Матвей достал из тумбочки бумагу и карандаш. — Кому первому пишем?

— Что это за день такой? — поинтересовался Сашка.

— Мы каждый четверг пишем письма домой. И ребятам своим, однополчанам, тоже отправляем. Надо же знать, как они там, на фронте, бьют проклятую немчуру.

Сашка посмотрел на свою неподвижную руку. Матвей перехватил его взгляд:

— А что, разведка, есть у тебя мамка и батя? Или, может, жёнку успел завести?

— Есть. Мои родители живут в деревне. Один я у них, — дрогнул голос у парня. Но тут же, подхватив настроение Матвея, добавил: — А вот женой пока не обзавёлся, не успел. Да и рано мне жениться. Молодой ещё.

Вспомнил Сашка, как тайно, не попрощавшись, убежал на войну. У него даже фотографии родителей нет. И невесты тоже нет. Взгрустнулось, что не успел ещё погулять. Правда, один раз провожал он после танцев в клубе Нинку-одноклассницу и даже осмелился поцеловать её, за что получил звонкую пощёчину. Так и закончились его ухаживания, не успев начаться. Война всё прервала, разрушила. Вот вернётся он героем...

— Санёк, давай диктуй письмецо. Колька у нас писарь, напишет за тебя, — прервал Сашкины воспоминания Матвей.

В палате стало тихо. Даже тяжелораненый Семён перестал стонать, прислушиваясь к разговорам.

Задумался Сашка. Что написать домой? О чём рассказать, чтобы не тревожить родителей? Нет, не будут они знать о том аде, тьме, через которую он прошёл. Колька нетерпеливо слюнявил карандаш, приготовился писать.

— Дорогие мои мама и отец, — прошептал Сашка.

Колька, сосредоточенно посапывая, старательно выводил карандашом на обрывке бумаги всё, что несмело проговаривал Саша:

— … у меня всё хорошо. Получил лёгкое ранение, лежу в госпитале. Заживает всё… нормально. Кормят здесь сытно. И врачи хорошие, лечат добре. Правда, пока не хотят выписывать. Не волнуйтесь за меня. Побью фашистов и вернусь домой. Героем.

Он замолчал. Каждый боец, слушая письмо Сашки, вспоминал и свой дом, и тех, кому можно вот так просто, буднично рассказать о себе.

— У меня здесь много друзей появилось: Матвей, Колька, Гиви, Сандро, Левон, Семён. Вы не пугайтесь, что не я пишу это письмо. Мне немного царапнуло руку, не могу держать карандаш. Пишет вам Колька, почерк у него красивый, видать, хорошо учился, грамотный. Он из Кубани. Все мои братья-товарищи передают вам привет. Обнимаю вас и крепко целую. Ваш сын Сашка.

— Не, я написал Александр. Так солиднее, — улыбнулся Коля и любовно посмотрел на написанное его красивым почерком письмо.

В палате было тихо. Кто-то самостоятельно писал, кто-то поджидал своей очереди, посматривая на шустрого Кольку. А тот сложил маленький желтоватый листочек в треугольник и оставил на тумбочке, где уже лежали три подобных письма. В каждом из них — своя солдатская судьба, своя история.

— Колька, а отчего ты нам всё пишешь и пишешь? Когда от себя пошлёшь родным весточку? — раздался в тишине голос всегда молчаливого Левона.

— А мне некому писать. Детдомовский я, — на минутку задумался Колька и тут же громко спросил: — Кто следующий?

О многом заставили задуматься эти слова. Понял Сашка, как же важно, когда есть кому сказать «мама», «отец», кому можно написать «не волнуйтесь за меня». А он, дурак такой, так редко писал домой. Они там, в далёкой Марковке, небось, извелись от неизвестности. Неведомая доселе тёплая волна нежности накрыла его с головой. До слёз. До кома в горле...

Отец

Серая, промозглая осень пришла в Марковку. Низкое, хмурое небо неподъёмной ношей давило не только на деревню, но и на людей, обнажая все беды и горести военного времени.

Дом Захаровых стоял в конце самой длинной деревенской улицы. Построенный ещё до революции дедом Якова, он, немного уставший от времени, дышал покоем и извечной крестьянской простотой и степенностью. Этот дом ничем особо не отличался от других сельских построек, но была в нём какая-то прочная, вековая красота, наполненная неторопливым, осмысленным бытом, мудростью лет, прожитых в тяжком труде и тихой молитве. Пахло в нём хлебом и сушёными травами, висящими в сенях под потолком, где перекликались пучки душицы, мяты и зверобоя.

Мария, вытирая руки, подошла к окну. Некрашеные половицы при каждом шаге поскрипывали, как старые кости. Почерневшая от времени рама и икона в углу были теперь свидетелями её ожидания и страха за судьбу Сашеньки. Болело материнское сердце, разрывалось от тоски и безызвестности. Особенно тяжело было по ночам, когда после трудового дня немолодое, натруженное тело просило отдыха, а измученное сердце, не зная покоя, рвалось из груди. Не спалось. В коротком сне-забытьи виделся ей сын: в гимнастёрке, сбитой набок пилотке с красной звездой. Он улыбался матери во сне, но чуяло её сердце, что больно, тяжко её кровиночке. И слышала Мария, как почерневшими от боли губами сын звал её. Тогда она тихо, чтобы не потревожить Якова, вставала и, не зажигая лампы, наощупь шла к иконам. Они, оставшиеся в наследство от бабки, в страшные годы беспощадной борьбы с верой лежали до поры до времени в тайнике, а сейчас вернулись на своё место. Вымаливала она в материнской молитве здравия сыну. Просила Николая Чудотворца уберечь его от пули вражеской, от глаза злого. Бывало, до первой зорьки шептала она молитвы, не замечая слёз, не чувствуя холода.

Не легче было и Якову. Каждый раз, думая о сыне, он вновь и вновь возвращался в тот вечер, когда запретил ему и думать про войну, когда убеждал то ли себя, то ли его, как важна работа в тылу. Из-за этого упрямый Сашка (весь в него!) убежал в военкомат. Мучился отец, что не проводил сына, не попрощался по-людски.

И слились теперь для Якова все дни в одно сплошное ожидание. Каждое утро он первым делом смотрел на дорогу, не покажется ли почтальон. Писем не было. Уже месяца два, виновато опустив глаза, проходила мимо их двора Глаша-почтальонша. Вот и сегодня, увидев её возле соседского дома, Яков Андреевич замер в ожидании. Видя, как она замедлила шаг, старик в одночасье сгорбился, повернулся и пошёл к дому.

— Яков Андреевич, — услышал за спиной голос Глаши. — Погодите, письмо вам.

Яков повернулся и увидел, как почтальонша протягивает ему мятый, испачканный треугольник. Видно, долгий путь он прошёл. Сердце так сильно забилось, что в глазах потемнело. А Глаша, передав письмо, быстро пошла дальше: ей ещё похоронку соседям Захаровых нужно отдать.

Долго смотрел Яков на маленький треугольник, подписанный незнакомым почерком, и боялся открыть. «Пока не вышла старуха, надо прочитать, а то кто знает, что скрывается за чужой рукой. Может, и не надо знать ей... пока», — размышлял старик, дрожащими пальцами поглаживая мятый листок.

«У меня всё хорошо. Получил лёгкое ранение, лежу в госпитале», — на этих строках Яков глубоко вздохнул, перевёл дыхание. Слёзы мешали читать дальше. Живой! Живой его Сашка!

Несколько раз перечитал отец письмо. Горечь, боль, радость, гордость смешались в один крепкий клубок и накрыли его с головой. «Ай-да Сашка, ай-да сорванец! Весь в отца, — скупо улыбнулся Яков, перечитывая уже отдельные строки: «Не волнуйтесь за меня. Побью фашистов и вернусь домой. Героем».

Видела Мария, как почтальонша дала письмо Якову. Окаменела она в ожидании, ноги не слушались. Так и стояла у окна, смотрела на сгорбленную спину мужа, присевшего на старую скамейку под высохшей вишней. Но как только он встал, направился к дому, всмотревшись в его лицо, поняла мать, что самое страшное прошло мимо их двора. И где силы только взялись! Кинулась она навстречу мужу, выхватила мятый листок и, вытирая слёзы уголком фартука, читала, беззвучно шевеля губами, долгожданное письмо.

Больше ничего не нужно было родителям. Они уже вдвоём, перебивая друг друга, перечитывали сыновье послание, пока каждое его словечко не врезалось в память.

— Вот что, мать, собирай-ка мешок, — пряча письмо за икону, сказал Яков. — Поеду в Ростов. К сыну. Сам хочу посмотреть, как он там, в госпитале...

Закрутилась, завертелась по избе, собирая мужа в далёкую дорогу, Мария. Казалось, и лицо разгладилось, посветлело, и глаза по-особому загорелись. Наполнялся большой холщовый мешок нехитрой деревенской снедью: солёным салом, домашним хлебом, сушёными яблоками и ягодами, мёдом, пучками лекарственных трав, свежими пирогами. Многое, что считала необходимым, нужным, пыталась передать Сашке мать. Да не всё брал отец, считая, что сыну-воину не нужно многое из мешочков-узелочков, любовно приготовленных женой.

На другой день, чуть свет, собрался Яков в дорогу, напрочь позабыв про свою больную спину. Мария проводила мужа до самой околицы, попрощалась, перекрестила и долго смотрела вслед, пока не скрылся он в густом утреннем тумане.

Дорога в Ростов была пыткой. Около двух месяцев добирался Яков Андреевич из далёкого села Марковка до Ростова. Иногда ему удавалось протиснуться в поезд, иногда ехал в товарняке. Но в основном шёл пешком. Тревожная, суетливая дорога отнимала много сил. Помогала вера, что увидит Сашку — пусть раненого, но живого. Всякое было в этой трудной дороге. Одежда износилась, сапоги прохудились. Еда, приготовленная Марией, закончилась, а гостинцы для сына отец не трогал.

Поздней осенней ночью Яков Андреевич попал наконец-то в Ростов. Ночь провёл на шумном вокзале. Казалось, весь мир собрался в одном месте и пытался выжить среди чемоданов, криков и детского плача, паровозных гудков и уставшего голоса из репродуктора.

Утром добрые люди подсказали, как найти госпиталь. Им оказалось большое здание бывшей школы. Яков Андреевич, шатаясь, подошёл к столику дежурной.

— Скажи, милая, как найти мне Александра Захарова? У вас он здесь, раненый, лечится.

Ему указали палату на втором этаже. Бесконечно длинной была лестница, каждая ступенька давалась с большим трудом. Наконец нашёл нужную дверь. Исхудавший, измождённый отец вошёл в палату, увидел растерянное, удивлённое лицо сына, услышал такое родное «батя». Яков улыбнулся, хотел ответить, но ноги подкосились, комната поплыла перед глазами, и он потерял сознание.

Очнулся старик в кровати. Оказалось, в дороге он заболел воспалением лёгких. Напротив сидели незнакомые ребята, а Сашка сидел рядышком — такой близкий, родной, ничуть не повзрослевший. Не скрывая мальчишеских слёз, он плакал, приговаривая:

— Как же ты здесь, батя? Как?!

А Яков гладил похудевшей жилистой рукой сына, и не было сейчас для него большего счастья. Сашка, взволнованный, растерянный, в который раз повторял:

— Ребята, это батька мой. Издалека добирался... Да слёг вот...

Яков Андреевич виновато улыбался, рассматривая поочерёдно всех, кто собрался вокруг его койки. Он словно извинялся, что так невовремя занемог.

— Как вы? — участливо спросил шустрый Колька.

— Ты не спрашивай, лучше водички принеси ему, — по праву старшинства распорядился Матвей.

— Нет, лучше кипяточку, — раздался голос Семёна.

— Да, — поддержал того Гиви, — с сахарком.

Он полез в тумбочку и, разматывая газету, достал кусок сахара.

Яков лежал и смотрел на них, на этих чужих мальчишек и мужчин, искалеченных войной. Как за близким, родным человеком они хлопотали вокруг него. Левон осторожно подтянул одеяло, поправил подушку, Колька принёс кипяток, Сандро намочил повязку и положил на горячий лоб. Все они называли его "батей", "отцом". И было в этом такое единение, родство, что редко бывает даже по крови. Они, сами едва стоящие на ногах, не залечившие фронтовые раны, нашли в себе силы позаботиться о старике, который приехал к своему сыну и сам свалился. По впалым щекам Якова катились слезы. Нет, не от боли или жалости к себе. Это были слезы гордости отца за этих ребят, за то, что они такие настоящие, добрые, не растерявшие в беспощадном огне войны нечто человеческое, тёплое.

Через несколько дней жар спал, дыхание уже не было таким тяжёлым, прерывистым. Яков, всё ещё слабый, приподнялся на локте. Солдаты, увидев это, улыбнулись.

— Ну что, батя, полегчало? — услышал голос Сашки.

— Тут врачи что надо! — донеслось из соседней кровати.

— Спасибо вам, сынки, — сдерживая слезы, растрогался от такого внимания Яков.

— Да что ты, отец, к сыну ведь как трудно добирался, — ответил за всех Колька.

— Все вы сыновья... наши...

Яков перевёл взгляд на сына. И так спокойно на душе у него стало от того, что в этой тёплой палате боль и страх уступили место простому человеческому участию. Совершенно незнакомые доселе люди стали близкими и родными.

Слух об отце Сашки-разведчика разнёсся по всему госпиталю. В палату частенько заглядывали не только любопытные медсёстры, но и ходячие раненые со всех этажей. Даже несколько раз навещал старика строгий, бесконечно уставший военврач.

Отца подлечили. Он понемногу расхаживался и помогал тяжелораненым: подавал воду, лекарства, поправлял подушку или сбившееся одеяло. А самое главное, много времени проводил с сыном.

Наступил день, когда Яков Андреевич выздоровел и засобирался домой. Всем госпиталем его снаряжали в обратный путь: подобрали добротные сапоги, тёплую одежду. Раненые делились своими солдатскими пайками. Каждый из друзей Сашки старался что-то передать от себя, будто эти нехитрые гостинцы прочно связывали их с той мирной жизнью, которая была там, далеко, откуда они когда-то ушли и, быть может, не вернутся.

Провожали Якова Андреевича и раненые, и медперсонал. Он, не сдерживая слёз, по-отцовски прощался с каждым. За это время они все стали ему родными. Его отцовской любви хватило на всех. Так много хотелось Якову сказать этим ребятам.

— Прощайте, сынки, прощайте, родненькие... Бейте немцев, гоните их с земли нашей и возвращайтесь живыми. Вас ждут. Вас очень ждут, — только и смог сказать. Правда, уже на пороге повернулся к Кольке. — Ты того, сынок, к нам после войны приезжай. Места всем хватит.

Сашка, провожая отца, вышел с ним на крылечко.

— Давай, сынок, прощаться. Береги себя. Ждём мы тебя с мамкой, очень ждём. Ты только возвращайся...

Запершило в горле у Якова, дрогнул его голос. Крепко обнял сына, вдохнул напоследок родной запах и отпустил.

Сашка ещё долго стоял и смотрел на удаляющуюся сгорбленную фигуру отца, и тёплая волна нежной, скупой сыновьей любви накрыла его с головой...