Осенью 42-го

Глава 1

Холодный осенний ветер тоскливо завывал за окнами палаты, и Рите хотелось выть вместе с ним. Она – молодая, боевая, отличница снайперской подготовки – прикована к койке на неизвестный срок в самый разгар войны, пока другие ребята из разведшколы (и Лёшенька) делают вылазки в немецкие тылы.

Ходить она не могла, садиться ей запретили. Можно было только лежать и время от времени ворочаться с боку на бок. Худшего времяпрепровождения придумать было нельзя. Врачи утешали: это не навсегда, после лечения подвижность вернётся. Но ей хотелось плакать от тоски и досады: как она могла не заметить ту растяжку, ведь даже боя не было, вот дура-то… Первая слезинка пробежала к виску, оставив щекотную дорожку; за ней вторая, третья… Рита не торопилась их вытирать. В окна забарабанил мелкий дождь, будто отвечая её настроению.

– Курсант Берёзкина, отставить сырость!

Рита вздрогнула и обернулась. В дверном проёме, тяжело опираясь на костыли, стоял человек в казённой пижаме и бинтах на пол-лица.

– Товарищ капитан! – сердце встрепенулось, как птица, и застучало быстро-быстро: это был начальник её курса в разведшколе, погибший – как считалось – в тот же день, когда она подорвалась на растяжке.

Забывшись от радости, она приподнялась на локтях и во все глаза смотрела, как он еле ковыляет к стулу возле её койки.

– Я думала, вы погибли!.. Мне сказали, вы выводили группу и, – тут она немножко смутилась, – пожертвовали собой…

– Пожертвовал, да не целиком, – весело ответил командир, приставил костыли к стене и с облегчением вытянул ноги. – Я что тот зайчик: «принесли его домой, оказался он живой».

Рита расхохоталась впервые за время пребывания в госпитале. С внезапным появлением капитана в палате словно стало светлее, а осенняя серость за окном перестала давить тяжестью. Да и сам командир переменился: в школе он всегда был серьёзен и даже строг, за провинности наказывал сурово, а проваливших учебные задания отчислял без всякого сожаления. Курсанток, конечно, сильно не допекал (да они и повода не давали), но ребята от него терпели будь здоров. Даже Лёшеньке доставалось, хотя он всегда был лучшим на курсе.

Теперь же, в больничной обстановке, капитан оказался совсем другим, совсем... человечным.

– Докладывай, Берёзкина, как ты тут?

– Ужасно, товарищ капитан! Соседей нет, радио нет, ничего нельзя, лежать ещё не меньше месяца, пока хотя бы сесть не разрешат!.. Война идёт, а я валяюсь! Я же здесь помру с тоски!

– Ты мне это дело брось, – сказал командир. – Не для того мы вас учили, чтобы вы потом в госпиталях с тоски мёрли.

И следующим же утром приковылял к ней с кипой газет.

***

Погода налаживалась, как наладилась благодаря товарищу капитану и Ритина жизнь в госпитале. Он приходил к ней каждый день и отлучался только на время своих или её процедур. Читал вслух газеты и книги, которые сумел достать; рассказывал новости с фронта и из их разведшколы. А как-то раз, когда унялись дожди, принёс с территории охапку мокрых кленовых листьев. Листья пахли землёй и свободой; Рита нюхала их, что букет роз, и хохотала в голос, а командир смотрел и улыбался.

Санитарка потом ужасно ругалась, что грязь в отделение тащит и вообще своими посещениями нарушает распорядок госпиталя. Рита даже успела испугаться, что ему запретят приходить. Но товарищ капитан ответил строго: пока боец находится на лечении, командир обязан поддерживать его боевой дух, – и вернулся к Рите в палату. Даже листья обратно принёс. Санитарке осталось только неодобрительно ворчать.

***

Установились погожие солнечные деньки. Может, последние перед октябрьским похолоданием. Рита очень хотела успеть на улицу и выполняла упражнение для укрепления спины – лечащий врач пообещал, что разрешит сесть в кресло-каталку, если она будет хорошо стараться. И Рита старалась.

Она поднимала маленькие гантельки и посматривала на открытый дверной проём. Наверное, чаще, чем следовало, потому что натирающая полы санитарка бросила ей, не глядя:

– Да на осмотре ухажёр твой, скоро придёт.

Рита смутилась:

– Что вы такое говорите…

– А и чего такого? Ты не тушуйся, что он старше. Мой-то муж тоже был старше на девять лет, так мы с ним душа в душу, пока его кондратий не хватил... Главное, чтоб любил! А твой тебя любит, уж я-то такие дела вижу...

– Товарищ капитан никакой мне не ухажёр, – рассердилась Рита, – а начальник моего курса. И ничего такого, как вы говорите, между нами нет.

Санитарка плюхнула тряпку в ведро и удивлённо распрямилась:

– Вот те на! Что ни день таскается к тебе из другого крыла через две лестницы, книжки читает, цветочки вон носит, и не ухажёр? Эка! Всем бы таких командиров.

Рита помрачнела. Только сейчас она поняла, что уже давным-давно не спрашивала о Лёшеньке. Да и он писем не слал, хотя она точно знала, что занятия в школе идут по штатному расписанию и свободное время у него было. Рита напомнила себе, что скучает и любит; что как только она снова начнёт ходить, а он получит отпуск, будут они вдвоем гулять под ручку по территории госпиталя и болтать обо всём на свете… Но предательская фантазия подсунула прогулку совсем с другим человеком. Рита сердито тряхнула головой. Она не какая-то там легкомысленная дурочка, которая влюбляется в разных! Она любит Лёшу и собирается за него замуж после войны, а если товарищ капитан что-то себе надумал в её отношении, то придётся его разочаровать. Она девушка верная и честная!

Когда командир наконец появился – ходил он ещё на костылях, зато раны на лице почти зажили, – Рита принялась всем видом показывать, что ни на какой любовный интерес с её стороны он может не надеяться. Она молча делала свои упражнения, отвечала прохладно и односложно и на капитана совсем не смотрела. Такая перемена заметно его озадачила.

– Берёзкина, случилось чего? Доктор опять прогулку откладывает?

Она ответила не сразу, выдержав многозначительную паузу:

– Доктор здесь ни при чём. Ничего не случилось, и я рассчитываю, что вы, как советский человек, понимаете, что ничего не могло и не может случиться.

Товарищ капитан сказал, что ничего не понял, и продолжал расспрашивать до самого вечера. Но Рита, проявляя выдержку опытного снайпера, ничего ему не отвечала, а только сыпала достаточно ясными намёками на невозможность чего бы то ни было между ними. Капитан намёков не понял и ушёл раздосадованным.

На следующий день появился с опозданием – Рита не знала, что он расспрашивал лечащего врача о причинах её состояния. Как обычно устроился на стуле у её койки, привычно отставил костыли к стене и вытянул из кармана сложенную трубочкой газету. Как ни в чём не бывало рассказывал о затишье на фронтах. Рита занималась с гантелями и ничего не отвечала. Вскоре повисло напряжённое молчание.

Наконец, капитан спросил тихо:

– Рита, я вас чем-то обидел?

Он впервые назвал её по имени, и у Риты вдруг тоскливо сжалось сердце. Ей подумалось на секунду, что, может быть, зря она это затеяла… Но мысли о Лёше придали ей решимости: она должна быть верной и порядочной. Поэтому Рита молчала, сосредоточенно поднимая и опуская гантели. Товарищ капитан взялся за костыли.

– Не буду отвлекать, – сказал он и ушёл.

Стук костылей по коридору удалялся, и вместе с ним умирало что-то внутри Риты. Руки с гантелями безвольно упали на одеяло. Она уставилась в окно: солнце скрылось за тучами, с деревьев облетали последние желтые листья.

***

Ноябрьский воздух был холоден и сыр. Оголённые ветви деревьев мотались яростно на ветру, под ногами хрустело: ударившие ночью заморозки прихватили грязь искрящейся коркой.

Вдалеке уже отчётливо слышались звуки канонады. Госпиталь стоял на ушах: мимо сновали люди, переносили вещи и раненых, машины сигналили и рычали моторами, начальник госпиталя раздавал приказания, перекрикивая шум и голоса. Эвакуация. Немец на подходе.

Рита с вещами ждала на лавочке в стороне от парадных дверей, кутаясь от ветра в колючее казённое одеяло. Костыли аккуратно стояли рядом. Ей уже удавалось сносно ходить без посторонней помощи, но до полного выздоровления было ещё далеко. Пока рано было думать о жизни после госпиталя, но замнач по кадрам дал понять, что с таким ранением её, вероятнее всего, комиссуют в тыл, несмотря на снайперскую подготовку. Прежняя Рита возмутилась бы и стала убеждать, что готова идти бить немца прямо сию минуту и никакие костыли ей в этом не помеха. Но не теперь. Теперь ей было всё равно.

Семьи у неё никогда не было, товарищи по детдому растерялись. Ехать ей было не к кому и не с кем искать встречи. Территория, где находилась их разведшкола, была оккупирована немцами: школу эвакуировали, курсантов перевели в другие округа. Товарищи по учёбе уже выпустились и воевали где-то на передовой.

Своего капитана она с того дня не видела. Узнала потом: его перевели в госпиталь штаба армии на сложную операцию. Когда выписали – уехал на Карельский фронт. Рита собирала любые сводки оттуда, надеясь увидеть его имя в новостных листах или списках награжденных. И с замиранием сердца читала списки погибших. Ни в тех, ни в других он не значился.

К отдалённым звукам артиллерии присоединился гул авиации. Красная армия мужественно сдерживала натиск врага, неся большие потери, но всё-таки отступала. Несознательные бойцы в госпитале болтали, что к концу года фашист опять пойдёт на Москву. Разумеется, Рита им не верила, но иной раз ей становилось страшно: что же будет с Родиной и с нами?..

Прибыли машины для легкораненых и выздоравливающих. Рита взяла костыли и тяжело поднялась. Колючее казённое одеяло сползло с плеч и бесформенной кучей упало на дорожку. Рита чертыхнулась, переложила костыли в одну руку и наклонилась за одеялом. Движение было забытое, неловкое, и, уже теряя равновесие, Рита подумала, как нелепо сейчас разобьёт нос о смёрзшуюся в камень землю.

Чудом не разбила: какой-то офицер проходил рядом и вовремя удержал крепкой рукой.

– Ох, спасибо! – она выпрямилась и подняла глаза на офицера. – Так неловко выш…

Рита осеклась на полуслове: перед ней стоял её капитан. Красивый, в новой форме – получил майора. Уже совсем здоровый, даже шрамов на лице почти не было видно. Остался только тот, под левым глазом, самый глубокий. Раньше он был ярко-бордовым, и Рита беспокоилась, что так и не посветлеет, но ничего, затянулся…

Он наклонился за упавшим одеялом, и Рита, опомнившись, отвела взгляд.

– Здравия желаю, товарищ майор, – сказала она тихо, глядя в землю. Так было неправильно, но на громкое уставное приветствие у неё вдруг не стало сил. Всё это время ей так хотелось объясниться перед ним, извиниться за глупую выходку, чтобы не держал обиды… А теперь не могла и слова из себя выдавить. Горло перехватило.

Бывший командир встряхнул одеяло и накинул ей на плечи.

– Ну, здравствуй, курсант Берёзкина. А я за тобой.

– За мной? – Рита вскинула глаза.

– Написал на тебя вызов, но решил лично спросить: пойдешь ко мне в батальон после госпиталя?

– Пойду, – не задумываясь, сказала Рита. И добавила про себя: «За вами хоть на край света…»

– Хорошо, – майор улыбнулся. – Поезжай, долечивайся в эвакуации, а я всё устрою. С Бекетовым своим хочешь повидаться?

Рита даже растерялась на секунду: она не вспоминала Лёшу уже очень давно.

– Не хочу, – ответила равнодушно. – Мы виделись. Я сказала ему, что разлюбила и замуж за него не пойду.

Майор опешил.

– Это как так?

Рита устало опустилась на скамейку, командир присел рядом. Близился закат, заканчивалась эвакуация госпиталя. Последние раненые распределялись по машинам, которые должны были увезти их за многие километры от фронта.

– Когда вы уехали, я много думала, – заговорила Рита негромко. – Идёт война, любой миг может оказаться последним. Как вообще можно что-то загадывать, когда мы не знаем, доживём ли до рассвета? Глупо откладывать счастье на потом, если этого «потом» может не случиться. И вдвойне глупо идти замуж за нелюбимого человека, потому что так счастья вообще никогда не будет.

Рита закуталась плотнее в колючее одеяло. К вечеру становилось совсем холодно.

– А за меня замуж пойдёшь?

Она повернулась в изумлении; майор смотрел на неё совершенно серьёзно.

Рита подумала и ответила просто:

– За вас – пойду.

Командир рассиял улыбкой, подхватил вещмешок, помог Рите подняться и, поддерживая крепко и осторожно, повёл к машине, на которой приехал.

День клонился к закату. Ветер рвал голые ветки деревьев. С окраин доносился грохот взрывов вражеских бомб.