Оседлать ветер

Глава 1

Легенда скифских степей, записанная одним безымянным летописцем, который слишком много пил кумыса и видел то, чего не могло быть, но что, однако, случилось.

───

На закате, когда солнце, похожее на раскалённую сковороду, опускалось в траву по пояс, степь начинала дышать иначе. Она не просто шелестела ковылём: она вздыхала, стонала, перекатывала под собой древние кости мамонтов и человечьи черепа, обглоданные временем. И в этом вздохе слышалось нечто бабье, влажное и повелительное. Именно тогда, говорят старые люди, скифские женщины выходили на охоту, но не за зверем, а за мужской гордостью, которая в те времена была ещё хрупче, чем сейчас. Было это в те годы, когда Дунай ещё не знал римских мостов, а венгерские равнины, ныне устланные виноградниками, были солончаковым морем, где трава росла выше стремян всадника. Там, у подножия невысоких холмов, что теперь зовутся Матра, жил род синеглазых воительниц, которые не носили железных панцирей, ибо железо, по их словам, это мужская ржавчина. Вместо этого они обмазывались глиной пополам с конским потом, и кожа их становилась скользкой, как у налима, и неуязвимой для стрел врагов. Глину эту они добывали из русла высохшей реки, которую местные звали Тиса, но воительницы называли её «Влагалищем Земли», и с этим названием не спорили, потому что спорить с ними было себе дороже. Предводительница этих женщин звалась Хорса, что означало «Кобылица, увидевшая молнию». Она была высока, тонка в талии, но бёдра её, обтянутые сыромятной кожей, могли задушить быка. Лицо её покрывала сеть мелких морщин, похожих на карту ночного неба, а волосы, заплетённые в тридцать три косички, звенели при ходьбе медными подвесками. Говорили, что она родилась от связи скифской царицы и степного жеребца, когда тот встал на дыбы перед грозой. Хорса никогда не опровергала этого слуха: напротив, она громко ржала по утрам, и это ржание собирало её отряд быстрее любого боевого рога. И вот однажды, когда летнее солнце стояло в зените и тени уходили под копыта, на горизонте показались всадники. Это были не их соплеменники, а чужаки с запада: кельты или сарматы, кто их разберёт. Пришельцы неслись в облаке пыли, потные, бородатые, с мечами, выкованными так грубо, что они больше походили на лопаты. Их было пять сотен, и они думали, что справятся с горсткой женщин, ибо мужской ум всегда ошибается там, где пахнет женщиной... Хорса стояла на холме и смотрела на приближающуюся орду. Она не улыбалась: улыбка была бы слишком простым ответом чужакам. Вместо этого она провела языком по верхним зубам, ощутив вкус соли и меди, и сказала своим воительницам: — Сестры, глядите: к нам скачут наши будущие сёдла. Каждая возьмёт себе по одному. Но помните: мужчина, который не роняет слезу при оседлании, не стоит и плети. А тот, кто молит о пощаде, — того мы берём в гарем. И воительницы засмеялись. Это был смех, похожий на треск сухой травы, в которую попала искра. Они разошлись по степи, как бабочки-капустницы, только вместо крыльев у них были короткие копья с железными наконечниками, на которых чернела какая-то мазь из мухоморов и женского молока. От этой мази враг терял волю и вожделел одновременно. Битва длилась не дольше, чем утренняя зорька. Мужчины налетели с гиканьем, но их кони внезапно вставали на дыбы, потому что воительницы свистели особым свистом: пронзительным, как крик орлицы, теряющей яйцо. Кони сбрасывали седоков, и те падали в высокую траву, где их уже ждали тёплые колени и цепкие руки.

Хорса лично повалила в траву их вождя: краснобородого здоровяка, который был так тяжел, что его конь хрипел под ним. Хорса наступила ему ногой на грудь, и мужчина зарычал, как медведь, у которого отняли берлогу. Но Хорса лишь присела на корточки, глядя ему в глаза, и сказала: — Ты будешь моим конём. Но не думай, что я возьму тебя сразу. Я сначала дам тебе выпить кумыс из своего копыта. Хорса достала из-за пояса деревянный ковш, который был не ковшом, а выдолбленной копытной костью, и влила в рот лежащему мужчине белую, пенящуюся жидкость. Краснобородый закашлялся, но глаза его затуманились, и он вдруг почувствовал, что его тело стало мягким, податливым, как глина. Он перестал быть вождём воинов: он стал просто тёплым существом, ждущим прикосновения. И тогда началось то, что в летописях называется «оседланием». Но не в том смысле, как мужчины оседлывают коней. Нет. Скифские женщины не надевали уздечку на голову. Они обхватывали бёдрами поясницу поверженного, садились на него верхом, пятками касаясь его живота, и начинали двигаться: медленно, ритмично, словно они скакали по степи, только скакуном был не конь, а плоть. Но это была не просто похоть, нет, — это был обряд. Каждое движение вперёд означало «я беру твою силу», каждое назад — «я возвращаю её в землю». И в такт этим движениям победительницы пели песню без слов: протяжную, как вой ветра в трубе.

Вот как описывала этот ритуал одна старая шаманка, которую потом сожгли за ересь, но слова её дошли до нас в обрывках: «Когда женщина оседлывает мужчину, она не удовлетворяет себя, а она переливает его мужество в свои бёдра, и тогда в её матке созревает не ребёнок, а новый ветер. Потому что мужчина, это просто сосуд, а мы — те, кто из этого сосуда пьёт. И если он хрипит, если он пытается сопротивляться, мы сжимаем колени сильнее, и его хребет начинает трещать, как сухой сук. И вот тогда он понимает: он не воин, он — конь из табуна, который мы пасём».

В ту ночь, когда битва стихла, степь была усеяна парами. Каждая воительница нашла себе мужчину. И воительницы сидели на них, как на поваленных брёвнах, покачиваясь в ритме, который мог бы свести с ума любого музыканта. Луна, круглая и жирная, висела над ними, и её свет лился на обнажённые спины, на которых мускулы перекатывались, как подкожные змеи. Некоторые мужчины плакали: их слёзы текли по траве, и там, где они падали, наутро вырастали красные цветы, которые до сих пор называют «слёзы жеребца». Другие, наоборот, смеялись необычным, сумасшедшим, освобождённым смехом, потому, что они вдруг осознали, что больше не надо думать, не надо воевать, не надо носить эту тяжёлую, проклятую одежду. Они стали просто скамейкой, табуретом, тёплым основанием для женского величия. Но среди всех была одна пара, которая отличалась от остальных. Это была сама Хорса и её краснобородый вождь по имени Барлог, что на их языке означало «Пень». Барлог был огромен, даже лёжа, и Хорса сидела на его животе, но не касалась его всей тяжестью: она лишь касалась его кончиками бёдер, словно пробовала воду. Барлог смотрел на неё снизу, и в его глазах не было ни страха, ни унижения. Там была ярость, но ярость, переплавленная в нечто иное: в странное томление, от которого его мышцы дрожали, как струны. — Ты думаешь, что победила? — прошептал Барлог. — Ты сидишь на мне, как на кобыле, но моя кобыла не знает, куда бежать. Хорса наклонилась к его лицу, и её грудь, обтянутая тонкой кожей, коснулась его бороды. Она дышала Барлогу прямо в рот, и её дыхание пахло мятой и утренним туманом. — Я не спрашиваю, куда бежать, — ответила она. — Я спрашиваю, кто из нас устанет первым. И Хорса начала двигаться, но не так, как остальные. Она делала круговые движения тазом, словно описывала спираль, которая уходит в землю. И под этим движением Барлог почувствовал, что его позвоночник начинает гнуться, как корень старого дуба, который ветер пытается вывернуть из земли. Только вместо боли он ощутил тепло, разлитое по животу, по бёдрам, по пальцам ног. Он вдруг понял, что не лежит, а парит. А Хорса не сидит на нём, а ведёт его, как поводырь ведёт слепого, только путь этот был бесконечен, как степь. Они двигались так до полуночи, пока другие пары уже закончили, и их мужчины лежали без сил, словно мешки с овсом. Хорса же и Барлог всё ещё были в центре круга, и все воительницы смотрели на них, затаив дыхание. Потом, когда первая звезда упала, Хорса вдруг остановилась, и Барлог застонал, но не от боли, а от внезапной пустоты. — Встань, — приказала ему Хорса. Барлог встал. И тогда Хорса слезла с него, встала перед ним на колени и нежно поцеловала его в пупок. И в этом поцелуе было столько нежности, сколько бывает только у матери, провожающей сына на войну. — Теперь ты мой, — сказала Хорса. — Но не раб, а союзник. Ты понял, что быть оседланным, это не стыд, это высшая честь? Когда женщина сидит на мужчине, она соединяет его с землёй, а земля — это мать. И только тот, кто познал это, может стать настоящим всадником. Всадником, возвысившимся не над женщиной, а над собой.

С тех пор прошло много веков. Те степи теперь засеяны кукурузой, а где-то там, под городом Дебрецен, археологи находят странные курганы, в которых скелеты женщин лежат верхом на скелетах мужчин, и кости их сплетены так, что не разберёшь, где чья. Учёные мужи спорят: то ли это захоронение любовников, то ли жертвоприношение. Но местные цыгане, ночью у костров, рассказывают детям легенду: «Когда женщины оседлали мужчин, они не унизили их, а вознесли. Потому что тот, кто служит опорой для богини, сам становится божеством. И хоть теперь всё перевернулось и мужчины снова скачут на конях, а женщины пекут хлеб, вы все же помните: если в полнолуние вы услышите топот, похожий на стук сердец, то знайте: это Хорса и её табун вновь скачут по небу, и они не ищут врагов, а ищут тех, кто готов стать их седлом. И благо тому, кто не боится этого прикосновения, ибо оно и есть единственная правда, которую не сотрёт ни один историк». Так гласит легенда. А вы, читатель, — если вдруг окажетесь в венгерской степи в июльскую ночь и почувствуете, как трава щекочет вам лодыжки, и как ветер, словно невидимая ладонь, гладит вашу поясницу, то не спешите прятаться. Может быть, это просто ветер. А может быть, это тёплое дыхание Хорсы, которая ищет новое седло. И тогда ваша жизнь разделится на «до» и «после», потому что быть оседланным, это не коконец. Это начало того, что древние называли счастьем, а мы называем забытым сном.