Опоздал

Глава 1

Бен Гамильтон подбросил монету. Он выхватил револьвер, пока та стремилась вверх. Когда та начала падать — он выстрелил. Выстрел был коротким и сухим. Он скромно разнёсся по пустому полустанку. Монета с дыркой посередине упала в пыль.

Бен Гамильтон сдул дым со ствола. Больше по привычке, чем чтобы произвести впечатление. Собственно, на него никто и не смотрел. Коммивояжёр в котелке следил за карманными часами. Дама вдали держала ридикюль. Слишком любопытного мальчишку мать оттащила за руку. Никто даже не похлопал. Коммивояжёр устало глянул поверх часов, видимо, предполагая, что сейчас Бен будет выпрашивать денег. Он не стал.

Бену было двадцать. Он был худой, неприметный и во всём средний. В нём выделялись только глаза — серо-светлые и слишком спокойные. И руки. Его движения всегда были аккуратными и точными, а ладони никогда не дрожали.

Бен гордился своими руками. Они были созданы для великих вещей. Например, для того, чтобы убивать. Например, первого человека он застрелил в пятнадцать, за карточным столом в Бисби. Тот лишь успел положить руку на кобуру и сразу упал с дырой во лбу.

В грошовых книжках этого наглого шулера звали Сонорским Мальцом. Его портрет печатали в дешёвых газетах рядом с историями, которые всегда казались Бену глупыми выдумками.

Двигаться и стрелять Сонорский Малый не умел, хотя и считался самым быстрым стрелком в Аризоне. Бена это смешило. Бен считал себя лучшим стрелком из всех, кто когда-либо рождался на свет.

Он поднял монету из пыли. Таких монеток у него было целое ожерелье — по одной дырявой десятицентовой с каждого города. Он нанизывал их на кожаный шнурок и носил под рубахой. Ему нравился этот амулет.

Поезд свистнул. Рельсы уходили на восток, ровные и бесконечные. Где-то там, говорили, строят дома в двадцать этажей. Бен сплюнул, поправил кобуру и пошёл искать пыльную дорогу. Ему нужно было на юг. Но сначала нужно было купить лошадь.

***

Рэнса Кобёрна он искал полгода. Нашёл в городишке у мексиканской границы, в грязном и вонючем салуне без названия. О Кобёрне писали книги. Девятнадцать человек на дуэлях, говорили одни. Двадцать один, говорили другие. Самый быстрый до Гамильтона. Бен вырос на этих книгах и проехал три штата, чтобы выйти против него. Эта дуэль должна была стать легендарной.

Кобёрн сидел в углу. Бен не сразу его узнал. Он не ожидал увидеть старика: седая щетина, слезящиеся глаза, дорогой когда-то жилет был в пятнах. Перед ним стояли бутылка и стакан. Стакан он держал обеими руками и всё равно расплёскивал виски. Его руки ходили ходуном, и он беззвучно шлёпал губами.

— Мистер Кобёрн, — поприветствовал его Бен.

Старик поднял мокрые глаза и улыбнулся беззубой улыбкой пьяницы. Видимо, он решил, что ему сейчас поставят выпить.

Бен бросил на стол монету. Сказал тихо и ясно, кто он и зачем приехал. Что он читал о Кобёрне. Что хочет встать против него честно, как было принято раньше. Потому как лучший стрелок на Диком Западе может быть только один. Салун затих. Бармен замер с тряпкой.

Кобёрн долго не мог сфокусировать пьяный взгляд. Наконец до него дошло. Он засмеялся, сипло и мокро, и потянулся к револьверу на поясе. Его рука тряслась. Ему не хватало силы и координации сжать рукоять револьвера. Он водил пальцами по кобуре и не мог её распахнуть. Наконец, вытащив револьвер, он не смог взвести курок. Кто-то засмеялся. Старик аккуратно положил оружие на стол. Затем посмотрел на револьвер со странным удивлением. Видимо, забыв, зачем его достал.

— Купи старику выпить, сынок, — наконец сказал Кобёрн.

Бен купил выпить им обоим.

Сидеть в салуне рядом с этой развалиной ему было противно. Он вышел на улицу, и его немного мутило от выпитого. Он поднял руку к глазам и растопырил пальцы против солнца. Несмотря на виски, его движения были чёткими и ровными, а ладонь не дрожала.

Он отправился дальше.

***

Там, где раньше степь бежала до горизонта, теперь тянулась колючая проволока. Её натянули на столбы и поделили прежнее открытое пространство на квадраты чьих-то пастбищ. Бен старался на проволоку не смотреть.

В Калифорнии он попал на «Дикий Запад полковника Мэйхью». Балаган под куполом из парусины. Городские платили по четвертаку, чтобы посмотреть, как ряженые скачут по кругу и палят холостыми. Индейцы в фабричных нарядах дважды в день по расписанию нападали на дилижанс. Затем падали замертво. Затем вставали и раскланивались. Ковбои ловили заранее выпущенных телят. Всё, что должно было стать его жизнью, стало дешёвым цирковым трюком.

Полковник подошёл к нему сам. Он был краснолицым, носил белую шляпу, и от него пахло выпивкой. Бен ещё по его походке понял, что полковник совершенно не умеет сидеть в седле.

Он показал ему фокус с монеткой.

— Сынок, — сказал полковник, жуя сигару, — с такими руками тебе цены нет. Два выхода в день. Купим тебе красный жилет и серебряные шпоры. Публика будет визжать. Назовём тебя… — он повёл рукой в воздухе, будто читая афишу, — «Малыш Смерть, гроза прерий».

За спиной полковника индеец в фабричной рубахе сплюнул и стёр грим. Бен не ответил. Он ушёл той же ночью, не взяв даже аванс. Потом он долго за это себя корил.

***

У резервации он видел старого апача. Может быть, того самого, что когда-то жёг ранчо и уводил лошадей у кавалерии из-под носа. Старик сидел у станции и продавал приезжим свои фотографии. Десять центов — настоящий дикий индеец. Его помощник смеялся и зазывал прохожих сфотографироваться, а индеец щурился куда-то вдаль.

Апача интересовала дорога. Он смотрел на неё с удивлением и восхищением. По новой дороге, кашляя и воняя, прополз первый на памяти Бена автомобиль. Лошади шарахнулись. Дети бежали следом и кричали от восторга.

Бен прикинул: сколько лошадей такой автомобиль стоит? Затем просто прикинул свои финансы. Деньги кончались. Дуэлей не было. Награды за его голову никто не давал: закон, который он должен был или нарушать, или защищать, тоже стал каким-то другим. Теперь правили телефоны, картотеки и люди в костюмах. Драться было не с кем и не за что. Умение быстро выхватить кольт оказалось никому не нужно.

Оставался восток. Бен продал лошадь, чтобы выручить деньги на билет третьего класса до побережья, и поехал туда, где, говорили, город вырос до самого неба.

***

Нью-Йорк пытался его раздавить.

Он вышел с вокзала и задрал голову. Дома шли вверх. Не на два и не на три этажа, а выше, чем он когда-либо видел. Стальные скелеты в лесах, облепленные людьми. Клепальщики перекидывали друг другу кованые заклёпки, и кто-то на десятом ярусе ловил их ведром. Грохот стоял такой, будто ковали весь мир разом. Над улицей по железной эстакаде с лязгом прошёл поезд, прямо над головами. Посреди мостовой рыли яму, чтобы пустить поезда ещё и под землёй. Земля дрожала от автомобилей, которых Бен инстинктивно пугался.

И толпа. Она текла мимо и смотрела куда угодно, но только не на него. Тысячи людей, десятки тысяч — никто не поднимал глаз. Никто даже не удостоил его взглядом. В пустыне Бен Гамильтон был законом и смертью. Здесь он был никто. Хуже — он был смешон. Мальчишка в пыльной шляпе и разбитых сапогах, с музейной железкой на поясе, посреди места, где строилось будущее.

Он опустил руку на рукоять «кольта», по привычке, чтобы найти опору. И впервые ничего не почувствовал. Кусок стали, тёплый от солнца. Против этих башен, против этого котлована, против этой реки людей его револьвер не значил ничего. Он мог бы стрелять по монеткам до второго пришествия. Здесь это никого бы не удивило.

Бен понял это разом и быстро. Затем он почувствовал обиду и злость. Затем он выпил и успокоился. Он просто опоздал к своей эпохе — подумал он. Это была не его вина. Его мира просто не было.

Как-то днём он зашёл в музей Метрополитен и рассматривал старые доспехи, мечи и кости каких-то чудовищ. Наверное, его место было в этом ряду.

Он снял комнату за доллар в неделю. Вырученные за лошадь деньги вышли быстро. Потом он продал золотой портсигар. Затем он снимал со шнурка простреленные монеты и расплачивался ими. Каждая такая монета обозначала город, где ему довелось иметь приключение. Последнюю монетку он оставил себе — ему было физически больно её отдавать.

***

Когда объявили набор добровольцев за море, Бен пришёл одним из первых.

Нет, флаг ему был безразличен, как и эти странные немцы с их кайзером. Просто он вычитал в газетах, что там ещё стреляют.

На призывном пункте его побрили налысо и выдали униформу болотного цвета. Ботинки ему понравились — они были крепкими, а вот сама форма — нет. Затем ему выдали винтовку, которая сразу показалась Бену слишком громоздкой.

Дальше была Фландрия. Там не было ни белой пустыни, ни голубого неба. Была серая жижа до горизонта, плавно переходящая в такое же серое небо.

Он просидел в этой жиже много дней. Дождь во Фландрии шёл не переставая. В глине жили крысы и вши, которые быстро стали его «лучшими» друзьями.

Этой войны он не понимал. Здесь не выходили один на один. Не было ни лица врага, ни честной дистанции в десять ярдов, ни той секунды, когда звонит колокол и лишь твоя скорость решает: жить тебе или умереть. Не было ни погонь, ни коварных засад, ни злодеев, ни героев. Зато была проволока — та самая колючая проволока, что раскроила его степь на ровные квадраты пастбищ. Только теперь колючка шла покосившимися рядами куда-то за горизонт.

Ещё тут были снаряды. Они падали откуда-то сверху, визжали и оставляли после себя воронки. А ещё за бруствером было пулемётное гнездо. По ночам он слышал его ровный стрёкот, похожий на работу швейной машинки. Пулемёт косил людей, не глядя и не оставляя шансов. И ему было без разницы, насколько хорошо ты умеешь стрелять.

Сослуживцев Бен тоже не понимал. Они почему-то называли его ковбоем. Он пытался им объяснить, что ковбой — это погонщик скота и что он — ганфайтер, но эти уставшие парни с рабочих окраин Нью-Йорка, кажется, совсем не улавливали разницу.

***

Бен поучаствовал в паре атак, но запомнилась ему только последняя. Это был ноябрь восемнадцатого. Взвизгнул свисток, и его батальон полез из окопа. Солдаты спотыкались, падали и цеплялись широкими шинелями за колючую проволоку. Спотыкался и Бен.

Он выбросил неудобную винтовку в грязь, когда укрылся в очередной воронке. Без винтовки стало легче — она была слишком громоздкой и больше мешала. Затем он достал кольт. Его руки не дрожали, а движения, как всегда, были плавными и точными. Как всегда раньше.

Сто ярдов до немецкой траншеи Бен Гамильтон перемахнул в один присест. Он слышал свист пуль и осколков, но верил, что ему повезёт.

Он ворвался в траншею как дьявол, только та оказалась пуста. В ней было всего два убитых немца. Один был стариком, а второй — совсем каким-то мальчишкой. Стрелять он не стал. Стрелять было не в кого. Это понимали и все вокруг. Бой стихал.

Бен принялся обыскивать трупы и немудрёные немецкие пожитки. Ему очень хотелось пить, а его фляга оказалась пробита осколком и полностью вытекла. Чистой воды у немцев он не нашёл. Зато нашёл у мелкого немца маленькую и жалкую медную монетку.

Тогда Бен подбросил её и прострелил в тот момент, когда она начала падать. Монетка упала в грязь, и он понял, что это было последнее его приключение в жизни.

Его это испугало. Бен высунулся из окопа и встал во весь рост. Ему страшно захотелось, чтобы его срезала пулемётная очередь или просто прихлопнул шальной осколок. Только этого не произошло.

Бой затихал, и Бен уже слышал крики лейтенанта и своих сослуживцев, которые пробивались к захваченной траншее. Бен оглянулся. Серые, едва различимые фигурки немцев перебежками двигались где-то вдали. Они уползали на новые позиции.

Тогда Бену показалось, что новой атаки он точно не переживёт. Только новой атаки не последовало — война кончилась через неделю.