Она не узнала его голос

Глава 1

В трубке трещало, шипело, и сквозь эту помеху пробивался чужой, старческий, дребезжащий звук. Он называл её имя — то самое, детское, которым её не называли уже лет тридцать. Она хотела сбросить, подумала на мошенников, но что-то в этом голосе, в его отчаянной, хватающей за жилу интонации заставило её замереть.

— Машенька, — повторил голос. — Это я. Твой отец.

Она чуть не рассмеялась. Отец умер десять лет назад. Она сама закрывала ему глаза. Она помнила тяжесть его холодной руки, синеву под ногтями, странный, сладковатый запах, который появляется в комнате, когда из неё уходит жизнь. Она помнила всё до мельчайших подробностей. И этот голос был ошибкой, жестокой игрой её собственной уставшей психики.

— Послушай, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Я не знаю, кто ты и что тебе нужно. Моего отца нет.

— Я знаю, — ответил голос, и в нём послышалась такая древняя, вселенская усталость, что у Маши перехватило дыхание. — Я знаю, что я умер. Я помню это. Я помню, как было темно, а потом стало светло. Слишком светло. Как будто смотришь на солнце через увеличительное стекло. И я помню, как я скучал. Там нет времени, Маш. И нет запахов. Нет вкуса. Есть только ожидание. И сегодня мне сказали, что я могу позвонить.

Маша села на край кровати. В комнате было темно, только экран телефона освещал её побелевшее лицо. За окном выл ветер, швыряя в стекло горсти сухого снега.

— Зачем ты звонишь? — спросила она шёпотом.

— Я должен был сказать тебе одну вещь. Всю жизнь я хотел её сказать, но не умел. Я думал, что слова — это слабость. Я думал, что если я буду таскать тяжёлые вещи, чинить крыши и молчать, ты поймёшь сама. Я кормил тебя. Я дал тебе кров. Я защищал тебя от хулиганов во дворе. А нужно было просто сказать.

В трубке зашипело сильнее. Маша прижала телефон к уху, боясь потерять нить.

— Что сказать, пап?

На другом конце провода стало тихо. Так тихо, что она слышала, как бьётся её собственное сердце, гулко и тяжело, как молот по наковальне. А потом этот голос, преодолевая расстояние между жизнью и смертью, между обидой и прощением, сказал просто, без затей, как говорят самые сильные люди на свете:

— Я гордился тобой. Каждый день. Даже когда ругал. Я просто не знал, как это облечь в слова. Прости меня за это. Прости меня за мою немоту.

Маша открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только всхлип. Слезы хлынули горячим потоком, обжигая щёки. Она хотела сказать, что любит, что всё понимает, что он был лучшим отцом, несмотря на его железный характер и вечные "не ной". Но она не успела.

В трубке раздался долгий, непрерывный гудок. Связь оборвалась.

Она сидела в темноте, прижимая к груди мёртвый телефон, и плакала. Плакала впервые за долгие десять лет, выплакивая всю ту боль, которую копила, обиду на невысказанные слова, и счастье оттого, что эти слова, наконец, были сказаны. Она плакала, чувствуя, как внутри разжимается тугой узел, который она носила с самого детства.

Когда слёзы кончились, она подошла к окну. Снег перестал. В чёрном небе проступила одинокая, невероятно яркая звезда. Маша улыбнулась ей сквозь мокрые ресницы.

Она встала, подошла к старому шкафу и достала с самой верхней полки потрёпанный альбом с фотографиями. Открыла его на том месте, где отец держал её, пятилетнюю, на плечах. Она была в панамке, а он смеялся, запрокинув голову.

— И я горжусь тобой, — сказала она тихо в пустоту комнаты. — Спасибо, что позвонил.

За её спиной в коридоре скрипнула половица. А может, и нет. Может, это просто дом вздохнул, освободившись от долгого, горького молчания. Но Маша знала — она услышала. Всё. Что нужно было услышать.

«Сказочник» — ха-ха-ха, ты от меня никуда не денешься