Омут небесный

Омут небесный

Степан Васильевич был не в духе. Утро началось с тяжелой головной боли, вызванной вчерашним обильным застольем и недосыпом. Свинцом давило в висках, бешено стучало сердце… «Не те уже года, — подумал он, — а ведь раньше мог целыми ночами…»

— Анна! — позвал он, стараясь придать голосу более жалостливый тон.

Дверь в комнату приоткрылась, и на пороге появилась Анна Николаевна, дама лет пятидесяти в строгом домашнем платье, какое и подобало носить по чину жене уездного исправника.

— Аннушка, попроси врача приехать… Андрея Петровича. Скажи, дурно стало с утра, мигрень окаянная замучила, спасу нет…

— Еще бы она не замучила! Половину ночи сидели, гоготали да все былые свои дела вспоминали. Домашние вон не выспались все, глаза красные, как у крольчат. Все тебе, Степан, разгулья устраивать да меры не знать. Поостерегся бы уже в свои года с молодыми акцизными равняться…

— Да уж, не рассчитал сил своих, голубушка. Да и как откажешь, коли люди такие в гостях были?

— Не знаю, какие там люди у тебя были, еле спровадила, пока ты почивать изволил, развалясь в креслах. Сплошь подхалимы да пьяницы одни, лишь бы выгоду какую для себя получить да забот не знать!

— Ну, мы обсуждали дела славные, военные…

— Да знаю я, какие вы там дела обсуждали! Все твои истории знаю назубок, только бутыли успевали подносить... Думаешь, коли пару раз в атаку сходил да благодарности в Петербурге высочайшие получил, так можно всю оставшуюся жизнь на прежних заслугах почивать? Не сегодня-завтра все твои протекции прахом пойдут: либо в отставку тебя отправят, либо, не дай бог, душу Богу отдашь — думаешь, помнить кто будет? Это ты раньше лихой казак был, смерти не боялся, а сейчас чарку чаще поднимаешь, чем шашку! Чуть кольнет где — врача сразу подавай... Поди уже и на коне, чай, забыл, как ездить.

— Цыц, баба глупая! — стукнул по столу отставной старшина. — Молодой был, глупый, без роду без племени — вот и не боялся смерти, терять нечего было! Да вот давно поумнел — вон какое хозяйство нажил, любо-дорого посмотреть! — Степан Васильевич широким жестом указал на обстановку комнаты. — Энто я раньше с конем в поле под шинелькой ютился, а с годами уюта уже хочется: дом исправный, жену заботливую да детей толковых, чтоб нужды не испытывали... Дел стало больше, всякая малость хозяйского глаза требует да личного присмотра... А как смерти-то не бояться? Она ведь невовремя приходит — посему и держать все надо строго, в порядке! И не тебе решать и думать, что, где и как мне делать! Хоть и сменил я войсковую папаху на исправническую фуражку, а за службу свою по-прежнему отвечаю перед Отечеством!

— Чаркой ты отвечаешь, Степан Васильевич, да здоровьем своим! Все свои дела служебные давно свалил на тех, кто помоложе да порасторопнее, а сам на лаврах почиваешь. Так лавры-то твои уже примяты давно.

— Если бы не лавры мои, не были бы мы теми, кем сейчас являемся, и уважением никаким не пользовались бы среди…

— Какое уважение, посмотри на себя… Знаешь, как тебя люди за глаза-то кличут? Степан-самодур! Может, ты раньше и был примером, а сейчас просто старый пьяница с большим самомнением. Я вон давеча со своими лавками управилась — сто двадцать рублей билетами с аренды в шкатулку положила, а ты все никак пузо свое вином не зальешь.

— Ну ладно, не начинай… Виноват, спорить не стану. Да и ты меня пойми: служба такая, догляда требует, да и в грязь лицом ударить нельзя перед подчиненными.

— Так оно у тебя и так уже в грязи. Меры не знаешь. Только одни былые походы обсуждать можете, а нынешние дела где? Ради чего поставлен тут?

— Ой, мать, не кричи, и так голова как колокол… Пошли лучше Яшку на бричке за доктором… Ох, и как же тяжко мне, тяжко, — поглаживая грудь смиренно и морщась, молвил Степан Васильевич. — Да дай Яшке рубля два, чтобы не отказал доктор-то.

— А может и откажет — не первый раз уже ты его с утра пораньше к себе зовешь, совести у тебя нет…

— Ну, смилуйся, матушка, пошли Яшку, а я пока тут чаем себя в порядок немного приведу, чтобы уж совсем худо не выглядел. А где мой вицмундир?

— Да там же, где и уснул — на креслах вон лежит. Все фасону наводишь перед людьми, лучше бы о домашних думал больше, — вздохнула Анна. — Яшка!

В дверях вырос моложавого, щегольского вида кучер.

— Вот, Яшка, тебе деньга на дохтура, — сказала Анна Николаевна. — Езжай на бричке нашей к Андрею Петровичу. Поклонись в ноги, скажи: плохо Степану Васильевичу, раны старые дают о себе знать. Да пожалостливее, пожалостливее! Дескать, просит не отказать в визите. Понял?

— Слушаю-с, Анна Николаевна, сделаю в точности! Степан Васильевич, не извольте кручины знавать, я мигом: одна нога здесь, другая там, не извольте сумлеваться!

— Да ступай уже, без тебя и так тошно, — ответил исправник, садясь грузно в кресло и накидывая вицмундир с орденами…

Медленно и осторожно луч утреннего солнца, пробившись через запыленные окна со ставнями и кружевные, пожелтевшие занавески, игриво скользил по комнате, освещая самые темные ее уголки в надежде увидеть что-то новое, невиданное прежде.

Но, увы — как и все последние годы, в комнате все застыло по-старому: длинный стол из обструганных березовых досок, стулья с резными спинками, длинная потемневшая лавка возле двери, скрипучий дощатый пол да пара массивных сундуков с коваными петлями. Скользнув мимо полок с плошками, кружками и глиняными корчагами, минуя стоящие в тени кадки, утренний луч на мгновение задержался возле небольших потрескавшихся от времени масляных портретов на бревенчатой стене — свидетелей былого достатка.

В застывших позах ощущалась почти благородная стать: лихой мужчина лет тридцати пяти, с пронзительным и вместе с тем спокойным взглядом карих глаз, окладистой бородой да смоляным чубом, выбивавшимся из-под фуражки, в застегнутом на все пуговицы мундире, с перекинутой через плечо перевязью шашки в обтянутых кожей ножнах; на эфесе оружия горел знак „Анны за храбрость“ за степной поиск под Раимом. На втором портрете он же стоял рядом с сидящей на стуле молодой, обаятельной женщиной с миндалевидным разрезом глаз и густыми ресницами, в богато украшенной жемчугом сороке, суконном расшитом сарафане и небрежно накинутом на плечи шугае; а на руках у неё улыбался пухлый малыш с наивным ангельским взглядом и кучерявым пушком на голове, в белой крестильной рубашонке с шитым воротом...

Наполняя пространство, луч солнца беззвучно отгонял тени прошлого, уступая место настоящему — разгорающемуся рассвету…

Старик нехотя открыл глаза, пробуждаясь ото сна и нежных, согревающих лицо прикосновений утреннего солнца. Зевнув и покряхтев, прочищая горло, он медленно потянулся. Откинув лоскутное одеяло, полусидя перекрестился. Не торопясь и осторожно, он спустился с лежанки видавшей виды, но не ставшей от этого хуже добротной печи на покрытый местами пылью пол — доски привычно скрипнули, принимая босые ноги хозяина.

— Вот и наступило ещё одно славное утро, — подумал Савельич, наматывая онучи.

Разминая повреждённое давным-давно в молодости плечо, старик направился к кадке с собранной ранее дождевой водой, чтобы умыться после спокойной ночи.

Старик насухо утер лицо вышитым рушником, прошелся редким костяным гребнем по волосам, усам да окладистой бороде и неспешно сотворил утреннюю молитву перед образами. С тихой душой он вернулся к печи, отодвинул заслонку и привычным движением ухвата вытянул из горнила чугунок с упревшим за ночь на углях рассыпчатым картофелем. На столе его уже ждала простая снедь: ломоть свежего хлеба, крепкая луковица да миска капусты, заквашенной еще в минувшую седмицу.

Вывалив дымящееся содержимое чугунка на щербатую местами купеческую тарель, искусно украшенную изображениями фазанов, Савельич отрезал от луковицы небольшую дольку, макнул в щепоть крупной соли и с хрустом отправил в рот. Причмокивая от удовольствия, он замер в тихом уединении.

В проеме окна раздалось какое-то шебаршение. Старик, подбоченясь, повернул голову на шорох, который так внезапно прервал его покой.

— А вот и Васька, явился-таки, приблуда, — старик увидел в проеме окна хорошо знакомого темно-рыжего кота, который объявился так же внезапно, как и всегда. — Ну заходи, коли пришел. На вот, а то опять всю ночь сновал, как неприкаянный...

Звук наливающегося в плошку молока не оставил Ваське иного выбора, кроме как спрыгнуть с подоконника и, задрав хвост вверх, медленной, полной достоинства, чуть раскачивающейся из стороны в сторону походкой, словно делая старику одолжение, подойти к предложенному слегка тёплому угощению.

Наблюдая за тем, как Васька жадно, давясь и глотая, поглощает молоко, Савельич пытался вспомнить, когда же точно возник этот кот в его жизни: казалось, эта рыжая шельма коротала с ним одиночество почти вечность.... Помнил только, что во время сильной грозы, читая «Отечественные записки» в колышущемся от сквозняка пламени свечи, он расслышал жалобное мяуканье возле запертой на засов входной двери. Приоткрыв створку, он увидел, как внутрь пронесся набухший от дождя, трясущийся от холода рыжий комочек, оставляющий за собой петляющие мокрые следы.

— Ишь какой прыткий, — подумал Савельич. — Обсохнешь — выходи, не обижу... — продолжил он, обращаясь к незваному гостю.

Вернувшись за стол и уже делая вид, что продолжает читать, Савельич с интересом наблюдал за местом между печью и стеной, которое выбрал его поздний гость, изредка посматривая на старые настенные часы с кукушкой в массивном темном деревянном окладе. Большая стрелка медленно завершила очередной круг циферблата, следы на полу почти подсохли, а гость так и не собирался выходить. Осторожно, на цыпочках, стараясь сильно не шуметь, старик подкрался к скрытому убежищу. Растянувшись во всю длину, там мирно спал рыжий, местами еще грязный замарашка. Похоже, его всё устраивало: шерстка уже подсохла и тепло светилась густым янтарем в отсветах свечи.

— Ну и наглец же ты... — добродушно покачал головой старик. — Ну что ж, не выгонять же тебя обратно в такое ненастье.

Допив молоко из плошки, Васька начал, не торопясь, вылизывать шубку, тщательно наводя кошачий лоск, чувствуя себя при этом особой, весьма важной и достойной всяческого почтения.

Кот скрашивал будни старика уже долгое время, каждый раз радуя своим появлением, и старик платил коту за это добрым отношением, проявляя заботу о своем давнем знакомце.

— Ну что, Васька, может, тебе свежей рыбицы? — спросил Савельич, обращаясь к коту. — А то вон как поистрепался… Весь в каких-то репеях... В каких токмо оврагах тебя нелёгкая носит!..

Васька замер на мгновение, словно обдумывая услышанное. Переменив позу, он продолжил умываться, но уже с поднятой задней лапой.

— Убедил, шельма!.. — рассмеялся Савельич. — Как есть убедил. Тут уж отказать никак негоже, будет тебе от пуза.

Подкинув в печь пару поленьев и засунув за пазуху пару картофелин, обёрнутых в платок, старик накинул залатанный армяк, натянул поверх онучей разношенные смазные сапоги и прикрыл голову старой форменной фуражкой. Захватив из сеней пару уд, лопату да плетёную пестерь, Савельич направился к реке, надеясь порадовать себя свежепойманной рыбкой.

Разведенный на берегу небольшой костер, легкий стелящийся туман в утренних лучах солнца, пробуждающий ото сна зябкий осенний ветерок и тихое журчание реки с кружащимися над темной водой последними сухими листьями — всё дышало покоем и умиротворением...

— Есть ли у тварей сих душа? — размышлял Савельич. Придерживая крючок негнущимися пальцами искалеченной руки, он с привычным терпением насадил наживку. — Быть может, и теплится в них некая искра... Вот нарыл я тебя — поймал рыбу, рыбу Ваське дал, тот мышей словил — зерно сберёг, из зерна я хлебца испек — и вновь бреду с лопатой к земле, к сородичам твоим... Перевязано всё невидимою нитью, и неспроста ведь всё так устроено. Может, живёшь ты на белом свете, чтобы польза была от тебя: и мне, и земле, и другим тварям? Или божий промысел в том положен, чтобы отдала ты свою безгласную душу в пищу иным, во исполнение воли Господней и для общего прокорма? Хотя есть ли у тебя сей выбор, или неизбывен твой удел?.

Время за неспешной ловлей текло незаметно, словно сама речная вода. Первые тонкие сучья в костерке давно прогорели, подернувшись седой золой. Солнце уже поднялось над дальним сосняком, припекая плечи сквозь старый армяк. Радуя глаз, в плетёной пестере, перемежаясь сорванной крапивой, лениво ворочался добрый десяток карасей да плотва...

Закинув уду, Савельич подкинул пару щеп в костер. Тот ответил ему небольшим снопом разлетающихся искр и переливающимся мерцанием тлеющих углей. Огонь дышал, словно живое существо, медленно погружая мысли старика в туманное былое...

— Господа офицеры, диспозиция перед началом боя ясна? — обратился к собравшимся над картой немолодой войсковой старшина, временно командовавший полком.

Офицеры молча склонили головы.

— Что до нашего Первого Уральского, — продолжил старшина, очерчивая карандашом складки долины, — распределение полка таково: три сотни ведем к первому и третьему редутам в подспорье наступающей пехоте Днепровского и Азовского полков. Главное дело наше — зайти неприятелю во фланг и тыл, отрезать пути отхода и не подпустить свежих сил со стороны Кады-Коя. Однако ж глядеть надо в оба: из штаба упредили, что за грядой развернулась английская кавалерия лорда Лукана — уланы, гусары да лёгкие драгуны. Пехоте генералом положено ударить с рассветом, ровно в шесть утра. Соседняя донская батарея поддержит огнем, коли крайность настанет. Пятьдесят третий Донской полк встанет на прикрытие пушек, а стрелковые цепи пойдут в обход по правой стороне долины. И еще одно, господа: давеча прискакал вестовой от пехотных командиров — просят подсобить при штурме, чтобы батальоны почем зря под картечь не подставлять. Какие будут соображения? — старшина обвел собравшихся вопросительным взором.

— Дозвольте слово, ваше высокоблагородие...

Из середины офицерского круга выступил рослый хорунжий с окладистой бородой и холеными усами, с морщинами на лице от вечного прищура на степном солнце и ветру.

— Хорунжий Топорков, — твердо отрекомендовался он.

— Слушаю вас, Матвей Савельич, — кивнул старшина. — Вы давеча с разъездом у самой Кады-Койской балки ходили, вам те бугры виднее нашего.

— Ваше высокоблагородие, а сколь пушек у неприятеля на редутах?

Старшина с интересом посмотрел на подчиненного.

— Точно счесть не вышло, увы. Рассмотреть в зрительную трубу нам не удалось — расстояние слишком велико, да и погода не способствовала. Посланные разъезды ближе двухсот саженей приблизиться не смогли: обстреляли их из дальнобойных штуцеров английские стрелки в пикетах, казаки еле успели отойти. Но доносят, что на первом — от трех до шести, а на третьем — пять али восемь орудий, все вроде как тяжелые двенадцатифунтовые, снятые с английских кораблей. А вот прислуга орудийная и пехота в укреплениях — турки.

— А наша пехота с какого расстояния на редут пойдет?

— С саженей девятисот али тысячи.

— Пехоте, стало быть, в лоб под прямой огонь идти… — нахмурился Топорков. — Положат роты под валами, коли картечью встретят. Да и далече до них для прямого штурма: ружья у турок в окопах хоть и простые, да с высоты вала они всё предполье свинцом выметут. Выкосят на подходе, аки траву под косой...

Тут вперед подался моложавый сотник, присланный для связи от соседнего Донского полка:

— Позвольте, хорунжий, уж не сомневаетесь ли вы в успехе?!

— Оставьте, пусть говорит, — сухо оборвал его старшина.

— Думаю я, — продолжал хорунжий, — ежели уж разъездные пушки так точно и не сочли, то, может, орудия иначе повернуты и не видны, либо до времени за валом скрыты?

Офицеры слушали внимательно, чувствуя резон за простыми, идущими от боевого опыта словами уральца.

— Продолжайте, — старшина подался вперед, сознавая, что хорунжий своею сметкой поворачивает дело совершенно иначе.

— Я вот как мыслю, ваше высокоблагородие, — продолжал Топорков, приглаживая ус и внимательно оглядывая на карте расположение войск. — Замысел у генерала справный, да лезть на рожон надобно с умом, сообща с пехотой дело сладить…

— Дозвольте, ваше высокоблагородие, — почтительно подал голос сотник Степан. — Но ведь у пехотных полков своя задача, а у нас, у казаков, — своя. Стоит ли нам соваться?

— Задача у нас одна, сотник! — сурово осадил его старшина. — Настоящий командир не в своей норе сидит, он и о соседях радеет. Ежели каждый станет только о своей сотне мыслить — битыми нам быть и победы не видать! Генерал приказал редуты взять, а нашему полку — наступление обеспечить. Вот мы и рядим, как приказ исполнить да людей сберечь. Людей беречь надо — бог весть, сколько еще эта кампания продлится. Запомни, сотник: взаимовыручка — первый залог успеха, а не гарцевание на поле брани, пока пехота под пулями жизнь за Отечество кладет.

Сотник, втянув голову, медленно отошел за спины стоящих.

— Господин войсковой старшина, — отрывая взгляд от карты, с искрой в глазах произнес хорунжий, — а вот ежели нам демонстрацию какую учинить для отвода глаз? Положим, мы с полусотней уральцев выйдем на полверсты левее, на бесплодную каменистую пустошь да покажем ложный охват фланга? Пустим всадников в редкую лаву с широким зазором, да к нагрудникам и хвостам привяжем сухой терновник. В низине у речки как раз утренний туман держится, а чуть выше, по сухому суглинку, волочащийся терновник подымет пыльную завесу — в рассветных сумерках с туманом смешается и скроет контуры. С высоты редута почудится, будто из мглы целый полк разворачивается!

— Так неприятель на редутах не слеп, хорунжий. Разглядят хитрость! — качнул головой старшина.

— В сумерках да со сна не разглядят, — усмехнулся хорунжий. — Турки конной лавы боятся пуще огня. Как только увидят смутное колыхание во фланг да гиканье услышат — непременно начнут орудия разворачивать в нашу сторону. Пока они тяжелые чугунные стволы прави́лами воротят да пристрелочные ядра пускают, нашей пехоте в урочный час и настанет пора идти на вал! Бежать останется всего ничего, а пушки в прежние амбразуры турки обратно повернуть уже не поспеют. Тут штык и решит дело.

Старшина громко хлопнул ладонью по столу, заставив нескольких человек вздрогнуть. В уголках его губ заиграла довольная улыбка.

— Прозорлив ты, Матвей Савельич, не зря тебя твои казаки любят! Как раз под твою задумку пехотные командиры и предлагали: ежели мы огонь отвлечем, роты до сигнала пойдут овражками да буераками и в двухстах пятидесяти саженях от редутов схоронятся в складках местности, пока мы будем свой обманный маневр вершить. Одно меня смущает, Топорков: та самая кавалерия Кардигана за грядой. Ежели англичане заметят твою лаву и ударят во фланг — сомнут ведь полусотню, костей не соберешь...

— Не сомнут, ваше высокоблагородие, — уверенно возразил хорунжий. — Ежели они нас и заметят, то мы непременно отойдем вдоль промоины сухого ручья, под прикрытием бугров, вот здесь, — Топорков ткнул пальцем в карту. — Аглицкие гусары по овражистой каменистой земле наметом не пойдут — коней переломают, а под картечь нашей донской батареи и вовсе сунуться не посмеют. Как только пехота подымется на вал, мы тут же лаву свернем и уйдем по промоине вправо, открывая нашей донской батарее чистое поле для картечи. Риск немалый, но дело явно того стоит...

В видавшей виды мазанке воцарилась тишина. Пламя оплывшей свечи нервно колыхалось от сквозняка. Офицеры прикидывали расчет хорунжего: согласованность по времени, крутизну балок, расстояние до донской батареи.

— А ведь дело говорит, — нарушил молчание старый полковой адъютант. — И людей сбережем, и пушкам неприятельским жерла от пехоты отведем. Толково задумано!

Старшина, опершись кулаками о край стола, еще раз внимательно оглядел нанесенные на карту высоты, сопоставляя часы и расстояния.

— Пехоте генерал время назначил — шесть утра, и тут мы менять диспозицию не властны, — веско произнес старшина, поднимая строгий взгляд на хорунжего. — Но вот что, Топорков: полковой приказ — в нашей воле. Выйдешь со своей полусотней на исходную затемно, а минут за десять до шести начинай крутить лаву на виду у редутов! Заставь их развернуть батареи на тебя. А ровно в шесть, под этот переполох, пехотные полки поднимутся из оврагов по приказу генерала — прямо к пустым амбразурам. Вестового к днепровцам и азовцам я сейчас же отряжу. Задачу понял?

— Так точно, ваше высокоблагородие! Загодя начнем тревожить, — хорунжий вытянулся во фронт и четко склонил голову.

— Добро. Сотникам проверить седловку, конский убор и боезапас. К рассвету всем…

Мирную тишину утра нарушил пронзительный крик, донесшийся с единственного на всю округу трактового моста вверх по течению, примерно саженях в ста от того места, где рыбачил Савельич. Прикрыв глаза ладонью от слепящего солнца, старик прищурился, силясь разглядеть происходящее.

Какой-то моложавый кучер яростно размахивал хлыстом, пытаясь развернуть вставшую поперек моста бричку, с подножки которой уже спрыгивал человек в шляпе и с саквояжем в руках. Двое прохожих пытались обуздать испуганную и бившую передними копытами кобылу, запряженную в накренившуюся телегу. Сено с телеги разметало по настилу моста, кое-где оно свисало с опоры длинными космами, но основная масса медленно плыла по течению в сторону Савельича, набухая и погружаясь в воду. Толпа случайных зевак собралась возле перил, переговариваясь между собой, наперебой указывая на что-то, упавшее вместе с сеном в реку... По мосту металась женщина со сбившимся набок платком, заламывая руки и голося. Часть слов ветром относило в сторону, и до Савельича долетал лишь её крик, иногда срывающийся на визг: «Кто-нибудь... Доченька!.. Не умеет... Потонет... Господи-и-и!..»

Савельич прикинул расстояние до моста и скорость течения: «Оттуда не успеть!» Словно подстегивая его, вдали показалась свалившаяся в воду шапка сена. Решение созрело мгновенно. Бросив улов и снасти у костра, он побежал что есть мочи по берегу в сторону моста, разбрызгивая прибрежную воду сапогами, скидывая на ходу армяк и фуражку и кляня свои преклонные годы. С каждым движением бег становился всё тяжелее: сильно закололо в правом боку, отдавая ноющей болью в спину, сапоги, начерпав воды, висли пудовыми гирями. Сбросив их один за другим прямо на траву, Савельич петлял между валунами, разбросанными вдоль русла, разбивая босые ступни о прибрежные камни. Он чувствовал, как сердце загнанной птицей то рвется наружу, то медленно затихает, отдаваясь усиливающимся шумом в ушах. Повреждённое плечо напомнило о себе жгучей нарастающей болью. Не обращая внимания на порезы, уже задыхаясь, Савельич пытался разглядеть среди проплывающего сена и искрящихся речных бликов очертания ребенка — от напряжения глаза начинали слезиться...

«Вон она!»

Голова девочки, безвольно мотаясь из стороны в сторону, то показывалась над водой, то на мгновение исчезала.

Сделав два-три глубоких вздоха, Савельич ринулся в воду…

Преодолевая ледяное течение мелкими гребками, Савельич плыл наискось, опасаясь потерять из виду детскую головку. Набухшее в воде сено липло к лицу, путалось в волосах и бороде, мокрыми стеблями стягивало шею и сковывало каждое движение, словно пытаясь утянуть на дно; ноги начало сводить легкой судорогой — сотни маленьких иголок вонзались одновременно, пронизывая своим холодом. Вода заливала глаза, отяжелевшая рубаха тянула вниз, плечо ныло всё злее, но старик не думал об этом — в голове звенела одна-единственная мысль: «Ещё немного. Самую малость». Лёгкие рвало огнём, во рту стоял привкус солоноватого железа.

Доплыв до девочки, он прижал её спиной к груди, стараясь держать её голову над водой — получалось скверно — и, перевернувшись навзничь, погрёб к отмели, неистово молясь лишь о том, чтобы хватило сил.

Выбравшись на берег, Савельич склонился над ребёнком. Вода с его волос и бороды ручьями стекала на промокший сарафан с болтающейся лямкой, оторванной, видимо, после падения с моста. Девочке было от силы лет одиннадцать: худенькая, с тёмными волосами и россыпью рыжих веснушек на побелевшем личике. Она была без сознания. У виска наливалась белая шишка, под левой скулой проступал синяк. Тонкая ручка застыла под неестественным углом — словно надломленная молодая ветка. Редкие хрипы срывались с уже синеватых губ...

Руки Савельича задрожали, подступивший к горлу комок отозвался холодом по спине, а вязкий туман приглушил все внешние звуки. В памяти старика всплыли картины прошлого: дикий хрип конской свалки под огнём вражеских гранат, застилающий небо чёрный дым разрывов и пробитое картечью суровое лицо войскового старшины.

— Соберись, хорунжий! — захлёбываясь кровавой пеной, заорала мёртвая голова и уже шёпотом выдавила: — Ты должен...

Старик яростно тряхнул седой чуприной, стряхивая наваждение.

Взяв себя в руки, Савельич начал лихорадочно вспоминать, как тогда, в Крыму, флотские откачивали на берегу захлебнувшихся матросов.

Аккуратно повернув голову девочки набок и стараясь не задеть повреждённую руку, Савельич прижал ладони к бокам ребёнка и мерно, всем телом, стал наваливаться на рёбра, то сдавливая их, то отпуская.

На верхнем склоне оврага, возле отмели, куда выбрался Савельич, замелькали первые фигуры бегущих к нему людей. Впереди, с развевающимся в руке платком, неслась раскрасневшаяся мать. Не замечая никого вокруг и потеряв счёт времени, старик шептал:

— Жми… Отпусти… Жми… Отпусти... Ещё... Дыши… Отпусти… Жми…

Затёкшие руки и ноги уже почти не слушались его.

Мать кинулась к ребенку с истошным криком и, не отдавая себе отчета, в порыве попыталась оттолкнуть Савельича от дочери, словно защищая её от нависшей беды.

— Сидеть!.. — рыкнул Савельич на женщину, понимая, что иначе сейчас не достучаться до полубезумной от горя матери.

— Ну что же ты, Даша, очнись… Родная… — с надрывом причитала она, сидя у изголовья дочери и раскачиваясь из стороны в сторону: то всматривалась в бледное личико, гладя мокрые волосы, то в ужасе зажимала рот ладонями.

С косогора, придерживая фетровую шляпу и на ходу перехватывая походный саквояж, спешил выскочивший на мосту из застрявшей брички Андрей Петрович. Увлеченный хлынувшей с берега толпой, он спотыкался, цепляясь ногами за кустарник и поднимая сапогами тучи пыли, и из последних сил бежал к собиравшимся у пострадавшей девочки людям, костеря на чем свет стоит кучера Яшку.

— Расступись! — влетая с разбегу в толпу и чуть не упав, прокричал Андрей Петрович.

Толпа нехотя раздвинулась, освобождая пространство для прибывшего недавно из столицы доктора.

— Что делал? Откуда знаешь? — на ходу бросил доктор, глядя на руки старика.

— Под Севастополем видал, у флотских… — хрипло выдохнул старик.

— Продолжай, пока я быстро осмотрю.

Опустив саквояж прямо в траву, Андрей Петрович бережно, но твердо отстранил мать от изголовья дочери, жестом позвав окружающих на подмогу.

— Да утопла она, почитай, совсем... — раздался робкий голос из толпы.

— Да нет, дышит еще. Вон сипит, воздух выходит, — отозвался другой. — Надо бы ее подвесить вниз ногами к дереву, чтобы вода-то вытекла!

— Да где же ты, дурень, тут деревья с веревкой видишь на берегу? — перебил его рослый бородатый мужик в подпоясанной рубахе. — В землю ее прикопать надо по грудь! Земля-матушка родимая, она всю лишнюю воду в себя и примет.

— Я тебя сам сейчас здесь прикопаю, ежели не поможешь! — рявкнул доктор, раскрывая саквояж и доставая склянку с камфорой. Он сунул ее бородатому: — На вот, под мышку себе зажми, согрей, пока я тут...

Андрей Петрович склонился над ребенком.

— Череп цел, только шишка от ушиба да ссадина, — ощупывая висок и шевеля губами, произнес он, словно делая запись в лазаретной книге. — Язык не запал, сипы прерывистые...

Медленно и осторожно он подвел ладонь под шею — позвонки, слава Богу, были целы. Пальцы врача переместились на левую сторону девичьей шеи, бережно нащупывая жилку. Сердце ребенка отозвалось под подушечками пальцев слабой, слепой надеждой — редким, едва ощутимым ударом.

— Рука поломана, чуть подвяжем... Да и сердцу подмога нужна, иначе не донесем, замрет жилка... Где склянка?

Бородатый мужик дрожащей рукой, бледнея, протянул врачу согретое лекарство. Савельич, тяжело дыша, продолжал ритмично сдавливать ребра девочки, подспудно следя за каждым движением уездного лекаря. Андрей Петрович быстро набрал раствор в шприц, вынутый из бархатного нутра саквояжа, и, откинув мокрый подол сарафана, аккуратно ввел иглу в бедро девочки, принявшись круговыми движениями растирать место укола для скорой подмоги сердцу. Следом он хлопнул Савельича по руке, останавливая его, стремительно намочил платок нашатырем и поднес к лицу Даши, одновременно поворачивая ее на бок.

Тело девочки резко выгнулось. Жадно, с хрипом втянув в себя глубокий глоток воздуха, она слегка приоткрыла чуть подернутые пеленой глаза, и её тут же вывернуло мутной речной водой.

Толпа одобрительно загудела, кто-то с облегчением перекрестился.

— Чудо Божье, не иначе!

— Да ежели бы не дохтур, какая бы тут Божья помощь...

— Да и сотник-то молодец, видно, что с опытом...

— В избу надо! Быстро! — резко осадил толпу Андрей Петрович. — Рано радоваться!

Откуда-то принесли грубое холщовое рядно, бережно опустили на него спасенную и поспешно понесли к косогору. Там услужливый Яшка уже разворачивал бричку. Бережно придерживая девочку, чтобы не растрясти поврежденную руку, Андрей Петрович сел в экипаж, строго наказав Яшке не гнать лошадей, и они осторожно, выбирая дорогу, покатили в сторону села.

Оставшись один, Савельич с трудом поднялся. Опершись ладонями о колени и чуть задыхаясь, он смотрел вслед удалявшейся ноше. Медленно выпрямившись, старик запрокинул голову к небу — по изборождённым щекам текли слёзы… Простояв некоторое время и превозмогая ноющую ломоту, Савельич с трудом, не торопясь, побрел назад к своему кострищу, собирая разбросанные по берегу вещи...

— Ну что, голубушка Агафья... — обращаясь к матери, державшей в руках керосиновую лампу, сказал Андрей Петрович. Он с облегчением откинулся назад, пытаясь устроиться поудобнее на жестком сундуке в запечье. — Если бы не отставной сотник да ледяная вода, всё было бы гораздо печальнее. С дочкой твоей, слава Богу, обошлось, теперь уже не страшно — только из сил выбилась сильно. Руку я ей в лубки взял, лучше её некоторое время не трогать и не шевелить, пусть лежит смирно. Погреть надо камней в печи да обложить её на ночь, меняя, как остынут. Потеплее укутай тулупом каким или одеялом. Пить залпом не давай, только по глоточку — лучше всего теплого молока с медом или липового цвету, чтобы нутро согреть. А как окончательно очнется да сама попросит — тогда и кашу какую жидкую дай. Пусть отдыхает и не давайте ей вставать ни в коем разе — лежать ей надо в тепле и под одеялом. Поняла? Завтра пошлю фельдшера после обедни — парень толковый, верю как себе — посмотрит еще раз, что и как. Ежели худое что приключится — шли гонца в любое время, знаешь же, где меня найти.

Агафья согласно и быстро закивала. Доктор чуть прищурился, вспоминая недавние события на берегу:

— А откуда сотник отставной-то взялся? Не встречал я его ранее... Как его?..

— Матвей Савельич... Топорков, вроде, — охотно отозвалась Агафья. — — Да пришлый он, из уральских казаков. Муж мой, Митька, у него под началом на сплавах раньше ходил. Говаривал, что он, как жену-то потерял от огневицы, с малым остался один — так его и воспитывал, вся копейка да пай на науку сыну ушли, пока не пристроил в ремесленное училище. А как с Войска ушел у купцов в рядчики подался. Да и вот тут не свезло ему — поломало его на сплаве шибко бревнами однажды. Не выжил бы, кабы не местный знахарь — почитай, полгода в лёжку лежал, пока оклемался. С тех пор вот один и живет верстах в двух на отшибе, особо ни с кем не общается, замкнутый он. А сын его где-то на Урале сейчас, десятником на железной дороге, приезжает иногда да деньгами исправно помогает, только старик всё одно на себя ничего не тратит…

— Да уж, всё-то вы, женщины, знаете да во всех подробностях — лучше всякой канцелярии, — усмехнулся доктор.

— Ну а что мы? Наше дело нехитрое — печь да двор. А коли появляется кто чужой в селе — уж мы-то и вправду всё разузнаем, — скромно улыбнулась Агафья.

Откинув занавеску, Андрей Петрович вышел на середину избы, с удовольствием разминая затекшие от долгого сидения ноги. Окинув взором небольшое помещение, спросил:

— А муж-то, Митька, в артели поди сейчас? Как сама — справляешься?

— Да должен к зазимнику уж вернуться — на реках сейчас последняя покрута да выкатка, до ледостава успеть надо. Одна я тут по хозяйству во всем... Да вот дочь, помощница была… Теперича сил бы хватило самой управиться, — Агафья тихо всхлипнула, но совладала с голосом: — Да, Бог даст, соседи в какой малости подсобят...

— Понятно. Ну ничего, мир не без добрых людей, да и по-христиански это — в беде помогать, — Андрей Петрович как мог пытался приободрить Агафью. Он видел, как растерялась эта еще не старая баба перед нагрянувшей бедой, понимая, какой непосильный груз житейских забот внезапно лег на её плечи.

Агафья вздохнула, пристраивая лампу на деревянный стол:

— Да справимся, уж не переживайте за нас, батюшка. Переживали и не такое.

— И то верно говоришь, Агафья. С бодростью твоей и дочка поправится быстрее, и время пролетит — не заметишь, как помощница снова по дому хлопотать начнет.

— Да что же это я? Неблагодарная-то такая! — вдруг всплеснула руками Агафья. Она торопливо подошла к шкатулке и достала оттуда полтину. Держа серебро в руке как драгоценное сокровище, женщина, смущаясь, подошла к врачу: — Не обессудьте, Андрей Петрович, от чистого сердца... за труды ваши над Дашкой моей неразумной...

— Полно, Агафья! — хмуря брови, но тепло ответил он. Доктор участливо сжал своими широкими ладонями кулачки женщины. — Не проси, не умоляй — не возьму. И не обижайся. Я знаю, с кого брать и где — вон некоторых мигрени от безделья мучают, — он кивнул на окно, за которым стояла бричка; там Яшка-кучер, опершись на переднюю ось повозки, от скуки покусывал травинку да лениво сбивал носком сапога слегка пожелтевшую траву. — Ты лучше Дашке своей гостинца какого купи, как на ярмарку пойдешь. Скучно ей будет лежмя лежать, а так хоть утеха какая девчонке.

Агафья скромно потупила взор и покраснела от смущения.

— Ну ежели тебе для душевного покоя, чтоб совесть не зазрила... — Андрей Петрович оглядел нехитрое убранство избы, подошел к корзине возле окна, взял крупное яблоко и, потерев его о суконный бок сюртука, громко хрустнул, откусив большой кусок. — Вот. Этим и сочтемся, — медленно прожевывая, добавил он. — С меня и того довольно. А теперь мне пора. Смотри у меня, что я наказывал — проверю. Да, Агафья, чуть не забыл — ты бы сходила, проведала старика, чай, не молодой уже такие коленца выкидывать на старости-то лет...

— Схожу, батюшка Андрей Петрович, обязательно схожу, — пообещала Агафья. — Как не сходить... Всё-таки дочку из беды вызволил, сам над ней пластал, доколе помощь не поспела...

Одобрительно кивнув головой, врач вышел из избы с саквояжем в руках. Подойдя к бричке, он строго окрикнул кучера:

— Ну что, Яшка, натворил ты дел сегодня, уповай на милость теперь — на всю волость прославился!

Яшка, ещё утром сунувший доктору смятые хозяйские рубли, понурив голову, виновато стоял подле лошадей и переминался с ноги на ногу.

— Заедем сперва в земский покой к тяжелым — осмотреть надобно всех, ну а после — мигрени лечить твоему Степану Васильевичу, — вздохнул Андрей Петрович, усаживаясь в бричку и поудобнее устраивая саквояж. — Уж, поди, и сам он оклемался, пока мы тут с Божьей помощью отроковицу с того света вытаскивали... Трогай!

Над уездным городком уже начинало склоняться к закату предвечернее солнце, когда косые золотистые лучи осветили бричку, свернувшую к знакомой исправничьей усадьбе. За высокими глухими ставнями добротного двухэтажного дома все еще царил дневной покой, но в нагретом за день воздухе уже угадывались первые предвестники скорой прохлады и легкий запах печного дыма. На калитке у ворот важно поблескивала жестяная табличка — с дороги сразу чуялась сытая, крепкая рука хозяина.

Яшка, неспешно осадив кобылу, спрыгнул с козел, отворил тяжелые створы ворот и завел экипаж во внутренний мощеный двор. Придерживая саквояж и чертыхаясь на ухабы, Андрей Петрович выбрался из брички, поправил запылившийся сюртук.

На крыльце его уже встречала сама Анна Николаевна с притворно-радушной миной:

— Как добрались, Андрей Петрович? Слава Богу, доехали! Хотели было Яшку разыскивать да тут молва уже впереди вас бежит — сказывают, с оказиями добирались?

— Да уж, оказии такие, что врагу не пожелаешь, — глухо отозвался доктор, мрачно косясь на кучера, торопливо распрягающего кобылу.

— Вы проходите наверх, в кабинет Степана Васильевича. Он сегодня, сами понимаете, занемог с утра, здоровье пошатнулось, но бросить службу не может — решил делами присутственными дома заняться, в тишине. А я пока велю Варьке самовар поставить да пряников медовых подать — чай, проголодались с дороги да от таких трудов?

Поднимаясь по скрипучим ступеням на второй этаж, Андрей Петрович уже внутренне настраивался на тяжелый разговор: характер исправника он знал превосходно и ни на грош не верил в его внезапные «раненые хвори». Постучав в массивную дверь кабинета и услышав сиплое: «Да! Кто там? Войдите!», доктор переступил порог.

Степан Васильевич, облаченный в парадный вицмундир с тускло блеснувшими орденами, суетливо сунул пузатый графинчик под стол, за глухую драпировку зеленого сукна, и завалил столешницу ворохом исписанной гербовой бумаги.

— Ба! Голубчик мой, Андрей Петрович! Добрались-таки! — заговорил исправник с деланным елеем в голосе, широким барским жестом приглашая гостя к столу. — Прошу, садитесь в кресло, переведите дух с дороги! А я вот, видите ли, службу не оставляю. Прихватило поутру, дурно сделалось, в глазах темно… но долг перед государем прежде всего! Вот, бумаги срочные потребовал из канцелярии доставить, сижу, разбираю через силу…

Свежий багровый румянец, лоснившийся на щеках Степана Васильевича, показался врачу более чем красноречивым.

— И как же вы себя чувствуете сию минуту? — сухо поинтересовался доктор, поставив саквояж на край стола.

— Да слава Создателю, собрал волю в кулак! Пересилил себя, невзирая на утреннее… хм… неважное самочувствие. Вроде отпустило маненько. Тут мне доложили уже, пока вы ехали, будто оказия какая-то на тракте приключилась? Задержались, мол… А виновника-то что-то не видать. С Яшкой моим ехали?

— С ним. Лошадь во дворе распрягает.

Исправник шумно крякнул, подошел к открытому окну и зычно гаркнул во двор:

— Яшка! Как управишься — сию минуту поднимись ко мне! Кое об чем переговорить надобно! — Захлопнув створку, он вернулся к столу и вальяжно развалился в кресле.

— Давайте я вас все же осмотрю, Степан Васильевич, — предложил Андрей Петрович. — Раз уж вызвали.

— Да полно вам, голубчик! Бросьте! Сейчас чайку горячего с дороги откушаете, посидим по-свойски, а там и до пульсов дойдем. Чувствую, — исправник шумно расправил плечи под сукном мундира, — вроде и вовсе полегчало. Вот что значит государственное радение! Настоящая работа, доложу я вам, лучше всякого лекарства бодрит!

Масляные, слегка затуманенные глазки исправника весело блеснули.

«Вот ведь пройдоха!» — подумал про себя Андрей Петрович, прекрасно поняв, какая именно «мигрень» только что отправилась под стол.

В дверь нерешительно поскреблись, и в кабинет протиснулся кучер. Щегольской вид с него словно ветром сдуло: стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу и комкая картуз.

— Ваше высокоблагородие… звали-с?

— Конечно звал, душа моя, заходи! — сладко запел Степан Васильевич, расплываясь в приторной улыбке. — Да ты не жмись у порога, не чужой ведь. Проходи ближе, тут все свои: Андрея Петровича знаешь, меня и подавно.

Яшка, мелко семеня и чуя недоброе, подошел ближе к столу.

— Ну рассказывай, Яша, что за слава впереди твоей брички бежит? Какую такую оказию сотворить успел?

— Да я… вашескородие… помилосердствуйте, я ж ничего дурного… — забормотал кучер, бледнея.

— Мы с ним девочку спасали, Степан Васильевич, — резко оборвал его Андрей Петрович. — Из реки вытащили, откачивали. Если бы не Яшка, не успели бы до темна довезти.

— Конечно спасали, как же иначе! — перебил исправник.

Он тяжело поднялся из-за стола, обошел его и подошел к доктору. Мягко, почти любовно похлопав врача по груди, он заговорил с чувством:

— Любезный мой Андрей Петрович! К вам у меня и тени претензии нет! Вы — душа христианская, человек благородный. А вот к этому молодцу… — взгляд исправника мгновенно оледенел, и палец уперся в сторону Яшки, — к этому стервецу у меня разговор отдельный найдется.

Степан Васильевич шагнул к кучеру и с притворной лаской опустил тяжелую длань ему на плечо:

— Ну скажи мне, Яша, как родному батюшке… поспешал, значит? Торопился…

— Так как же не поспешать, ваше высокоблагородие! — зачастил Яшка, чуть не плача. — Сказано ведь было: худо вам стало, при смерти лежит…

— Молодец. Хвалю за усердие, — тихо произнес исправник, любовно поглаживая кучера по спине. — Да только понимаешь, какая штука… Торопиться и дурить на дороге — статьи вовсе разные!

Отеческая рука со спины плавно переместилась на загривок Яшки — и со всего маху швырнула его на пол.

— Я тебе сейчас такую торопь задам, вовек не забудешь!

Обернувшись к стене, Степан Васильевич сорвал висевшую на ковре казачью нагайку и навис над распластанным кучером:

— Ты почто меня позорить удумал перед всем честным народом?!

Нагайка со слепым остервенением хлестнула Яшку по спине; тот вскрикнул и, подобрав под себя ноги, сжался в комок.

Врач, сорвавшись со стула, встал между ними и железной хваткой перехватил занесенную для повторного удара руку исправника.

— Полно вам, Степан Васильевич! — сквозь зубы бросил доктор, не выпуская напряженного запястья. — Не правое дело людей средь бела дня пороть. Жалованья лишите, в холодной сгноите, а плеть оставьте для скотины!

— Пусти, Андрей Петрович!.. Да я ему шкуру спущу! Я ему покажу, как исправничью честь в дорожную грязь втаптывать!.. — брызжа слюной, распалялся исправник, забывая на миг, что былое время прошло. — А ежели с девкой что станется?! Запорю! Под суд подведу! Никакой мировой не выгородит! Пойдешь у меня в кандалах по этапу в Сибирь, лебеду будешь жрать по тракту, собака... Уж я об этом, помяни мое слово, порадею!

Чувствуя непреклонную силу в пальцах врача, Степан Васильевич яростно извивался всем грузным телом, тщетно силясь освободить руку.

— Дышит она, обошлось! — громко и властно отчеканил Андрей Петрович, не ослабляя захвата. — Слышите меня? Воду согнали, задышала! Я ее лично осмотрел, кризис миновал, жить будет!

Это подействовало как ушат ледяной воды. Мутный хмель в глазах исправника сменился трезвым чиновничьим расчетом. Рука его дрогнула и обмякла. Врач разжал пальцы.

— Пошел вон! — сдавленно прохрипел Степан Васильевич кучеру. — С глаз долой… Убирайся!

Яшка, не веря своему избавлению, на карачках метнулся к двери, распахнул ее настежь и кубарем скатился с лестницы, едва не сбив с ног служанку Варьку. Испуганно ойкнув и чудом удержав тяжелый медный поднос с чашками и пышущим жаром чайником, девка бочком протиснулась в кабинет, торопливо опустила ношу на край стола и юрко выпорхнула вон, отвесив у порога торопливый поклон.

Степан Васильевич с досадой швырнул нагайку на диван, шумно отдуваясь и потирая затекшую руку:

— Меня... ветерана, исправника уездного, какой-то сопливый кучер ославить сподобился! — горячился Степан Васильевич. — Мало ли как молва всё разнесёт... а ежели и до дворянского собрания дойдет, али в газете какой тиснут?! Или вообще до?.. — Он поднял указательный палец вверх, слегка втянул голову в плечи, а затем тяжело плюхнулся обратно в кресло.

— Порядку раньше больше было, — продолжил он, переводя дух. — Вот выпорол бы Яшку этого лет двадцать назад — никто бы и слова не сказал, да и не вспомнил. А сейчас всё надо с оглядкою делать да с осторожностью: не ровен час, кого в просители за правдой запишешь, потом хлопот не оберёшься... Да вот вам, кстати, Андрей Петрович, для примеру...

Исправник открыл ящик стола и, пошуршав внутри, достал письмо.

— Сын мой, Семён, пишет из столицы... — В отцовских глазах появилось чувство гордости. Постучав по плотной бумаге для пущей убедительности, он продолжил: — Вот, полюбуйтесь-ка!

Вглядываясь в мелкий текст, Степан Васильевич с чувством продекламировал:

— «Любезный батюшка, жизнь в столице идёт привычным руслом, учусь, как и приказывали. Те двадцать пять рублей на этот месяц, что вы мне прислали, почти закончились — нынче на репетиторов да съём жилья всё трачу... Питаюсь в меру, стараюсь не унывать и в учёбе быть прилежным. Могли бы вы оказией прислать рублей десять - двенадцать на неотложные нужды: плату за слушание лекций да покупку литографий...»

— Послал сына в университеты, а там всё только дороже становится непомерно, — умилённо подытожил исправник, и в его глазах промелькнула слезинка. — Сын впроголодь перебивается, с сухаря на воду, живота не щадит в науках... Какой тут будет нынче порядок? Каково, а? Ответьте мне как на духу!

Андрей Петрович опустил глаза в пол. «Вот бестия, родного отца вокруг пальца обвёл...» — про себя подумал он, но вслух ответил сдержанно:

— Был бы толк в конце от его учёбы, Степан Васильевич. А то ведь в столице-то недолго и с дороги верной сбиться, наслушавшись речей елейных. Да и претензии ваши звучат интереснейшим образом...

— Что до претензий, Андрей Петрович, я хоть и государев человек, но мнение своё имею... Доколе стою тут на страже — всё будет на непременном и законном основании! А сын у меня весь в меня — недаром кровь наша! — с гордостью отрезал исправник. — Выучится, к нам в уезд вернётся... а мы уж тут подсобим, на хорошую должность рекомендуем.

Андрей Петрович лишь с сомнением покачал про себя головой.

Степан Васильевич тем временем бережно сложил письмо и убрал его обратно в ящик.

— Так и живём, голубчик: от тревог родительских до забот государственных, — подытожил он.

Разглаживая вицмундир, хозяин кабинета откинулся на спинку кресла и попытался придать своему лицу благообразное выражение строгого, но справедливого начальника.

Вошедшая в кабинет Анна Николаевна, видевшая вылетевшего во двор Яшку, подошла к супругу и, положив ему руки на плечи, проговорила успокаивающим тоном:

— Полно тебе, Стёпушка, остынь. Побереги сердце, неровен час удар хватит.

— Твоя правда, матушка… — вытер он испарину со лба. — Сведут в могилу раньше срока, ироды… — Он виновато посмотрел на доктора: — Ты уж прости меня, Андрей Петрович, погорячился. Сорвался малость… Служба окаянная нервы вымотала, а так-то я человек смирный, закону послушный…

Андрей Петрович молча открыл свой докторский саквояж, достал темную склянку и накапал капель в чистую рюмку:

— Вот, примите успокоительное. А то ваш утренний… «приступ» рискует повториться в худшем виде.

— Премного благодарен, голубчик… — Исправник покорно взял рюмку.

— Так что же с девочкой-то, Андрей Петрович? Обошлось? — участливо спросила Анна Николаевна, зорко глядя на врача.

— Обошлось, откачали вовремя. Только присмотр и тепло ей сейчас надобны, — ответил доктор, завинчивая склянку.

— Анна, слышишь? — тут же деловито оживился Степан Васильевич, почувствовав облегчение. — Надо бы туда кого послать… Может, крышу поправить надобно али забор, может, зерно не лишним будет, пару отрезов да и шубу… лисью.

— Какая еще шуба лисья, очумел под старость лет? Не в коровник же девке в мехах ходить! А вот забор да зерно — дело верное. Люди рассудят: кучер начудил, а Степан Васильевич по совести вину загладил, в беде не оставил. Глядишь, через неделю-другую и молва в нашу пользу повернется.

Хозяйка налила доктору чаю в тонкую фарфоровую чашку и мимоходом полюбопытствовала:

— А сказывают, старик какой-то над ней хлопотал у берега, пока вы изволили добираться? Али пустое брешут?

— Не брешут, — отозвался Андрей Петрович, не притрагиваясь к чаю. — Отставной сотник там на счастье оказался. Он-то ее из воды и вытаскивал, да воду первую выгнал. Я лишь к самому концу подоспел, проверил да капли дал. Топорков фамилия...

— Топорков?..

Степан Васильевич медленно поднес ко рту рюмку успокоительного — и на полпути рука его мелко, предательски дрогнула. Капли расплескались по зеленому сукну стола. Багровый румянец на лоснящихся щеках исправника словно подернулся пеплом.

— Не Матвей Савельич ли случайно?.. — сдавленно, потеряв прежний елей в голосе, выдавил он.

— Да, он самый, — внимательно глядя на перемену в лице хозяина, ответил доктор. — И тут вам уже всё передали?

Исправник резко, со стуком опустил рюмку. На миг в его глазах промелькнула растерянность — тяжелая, застарелая, словно из темного угла кабинета вдруг пахнуло крымской сыростью и пороховой гарью. Он шумно втянул воздух ноздрями, будто силясь отогнать незваный морок, и вдруг неестественно, слишком громко расхохотался, вскакивая с кресла:

— Да неужели!.. Не может быть!.. Матвей Савельич?! Живой?!

Степан заходил по кабинету, торопливо размахивая руками и пряча глаза от проницательного взгляда врача:

— Вот как оно раскинулось-то... Да знаете ли вы?.. Мы ведь с Топорковым под Балаклавой стояли! Я тогда еще молодым был, горячим... Вызвался он огонь редутов на себя оттянуть, да при отходе попали под картечь. Многих посекло... а Матвею руку в плече раздробило. За тот маневр ему «Станислава» дали, а по ранению списали подчистую... Видимо, тогда сотника и присвоили...

Исправник на мгновение замялся, нервно теребя шитый ворот вицмундира, и торопливо добавил, словно оправдываясь перед самим собой:

— Служба нас тогда раскидала... война, сумятица, не до сантиментов было, сами понимаете! Думал, и на свете его давно нет, а он под самым боком векует!

Подойдя к врачу, Степан Васильевич с преувеличенным жаром стиснул его плечи, ища в докторе свидетеля своего благородства:

— Вы, голубчик мой, новость какую привезли! Омолодили старика! Надо навестить, непременно навестить... грех не увидеться! Да и подарок надобно подобрать... уважить старого казака по-царски! Яшка! Готовь бричку — ехать мне надо по делу срочному, радостному!

Анна Николаевна решительно преградила мужу дорогу, уперев руки в бока:

— Ты куда собрался, окаянный? На себя посмотри!

— Так товарищ же боевой... грех не увидеться!

— Увидишься, но сейчас ехать не надо. Погляди, в каком ты виде перед ним предстанешь после вчерашнего твоего... — Анна покосилась на врача, — ...заседания? Стыдобища одна. Уж если и ехать — то завтра, выспишься сперва!

Степан Васильевич осекся, глядя на жену, шумно перевел дух и виновато развел руками:

— Голубушка, матушка, твоя правда, всегда мудра и советлива. Да, в порядок себя приведу и завтра с утра сразу к Топоркову... Яшка! — гаркнул он в окно. — Чтоб завтра бричка к девятому часу поутру возле крыльца была, понял? Так уж и быть — прощаю тебя на сей раз по случаю такой новости!

Вернувшись к столу, исправник единым духом опрокинул рюмку успокоительного, тяжело опустился в кресло и довольно зажмурился, предвкушая завтрашнюю встречу.

— Ну, раз приступ миновал, мне пора, пожалуй, — произнес Андрей Петрович, подхватив саквояж.

— А как же чай с пряниками, Андрей Петрович? — всплеснула руками хозяйка.

— Благодарствуйте, но не до чаев. Меня другие больные дожидаются, и так шестой час уже пошел.

— Ну, ступайте с Богом… Не обессудьте, коли шумно вышло.

Доктор сухо поклонился, вышел из кабинета и торопливо спустился по парадной лестнице. Миновав ворота дома, он вынул из кармана выданные кучером два рубля, обернулся на крашеный мезонин и с горькой усмешкой негромко произнес:

— Какой же балаган за два рубля…

Спрятав помятые кредитные билеты в карман сюртука, Андрей Петрович зашагал по пыльной улице прочь от исправничьего дома.

Тяжело отворив створку плетня, Савельич побрёл к избе. Ступни, сбитые о речную гальку и одеревеневшие от ледяной воды, едва ступали по земле. В сенях, повесив армяк с фуражкой на прибитый возле двери колышек, он прислонил уды к стене и достал из-под настила старые, разношенные постолы из мягкой сыромяти. Старик с облегчением натянул их на озябшие ноги. Поднявшись, он подхватил набухшие речной водой сапоги и вынес их во двор, пристроив на плетень.

Вернувшись в дом с плетёнкой улова и лишь притворив за собой дверь, Савельич медленно и кряхтя стянул с себя влажную рубаху, переоделся в сухое и, опустив голову, присел передохнуть на лавку возле двери, слегка покашливая.

«Долго же я добирался» - подумал Савельич, вспоминая как по дороге сердце, словно жернов медленно ворочалось в груди, заставляя постоянно останавливаться, чтобы передохнуть.

Дремавший на полатях Васька, учуяв запах свежей рыбы, спрыгнул на пол и подбежал к хозяину. Извиваясь между ногами, он вопросительно поднял хвост.

— Помню про тебя, Васька! Думал, раньше вернусь, да вот задержался, — ласково поглаживая кота по выгнувшейся спине, произнес старик. — Держи, что обещал...

Бросив Ваське на пол пару плотвичек, Савельич переложил оставшихся карасей листьями крапивы, загодя нарванной еще у берега, и плотно прикрыл плетёнку холстиной.

— Завтра уж теперь с ней как-нибудь... — тихо пробормотал он.

Нестерпимо кололо в подгрудье, поврежденную руку перехватывало изнутри тугой петлей. «Устал что-то я сегодня, не по возрасту мне уже такие натуги», — подумал он.

Откусив от хлеба и запив кисловатым квасом, старик проверил печку — она еще хранила остатки утреннего тепла, а растапливать заново не было никаких сил. Подвинув поплотнее заслонку и прихватив тулуп, он поднялся на лежанку. Накрыв себя лоскутным одеялом, он аккуратно положил тулуп сверху, прилаживая его вдоль тела. Старика слегка знобило. Разогретый за день кирпич и приятная тяжесть накинутого тулупа постепенно дарили обманчивое тепло. Медленно вытянувшись во весь рост, Савельич потянулся и погрузился в тяжелое, липкое забытье, пытаясь согреться…

…Сквозь нарастающий гул в ушах и сухой треск печного жара вдруг прорвалось далёкое эхо минувших дней… Запахло не родной сухой избой, а сырой крымской глиной, дегтем и кислым солдатским сукном.

«Пальцы двигаются, надежда есть… В алебастр руку закатаем, и следом поутру с оставшимися двинешь на Симферополь… А покамест посиди недалече — мне еще тут дел полно справить надобно…» — словно сквозь вату донесся сиплый голос полкового лекаря.

— Фельдшер, кто там следующий?! — крикнул он куда-то в глубь палатки, уже начисто позабыв о хорунжем и торопливо смывая мокрой тряпкой остатки крови со смотрового стола.

Матвей сидел на пороховом ящике у лазаретной палатки, содрогаясь от пронизывающего ветра, а буквально в сотне шагов яростно полыхал огромный бивачный костер. Там, в багровых сполохах пламени, шло хмельное, надрывное торжество уцелевших. Память лихорадочно выхватывала обрывки утра: дымные турецкие редуты, стон растоптанных трав и гибель хваленой кавалерии лорда Кардигана, чья спесь сгорела под картечью русских батарей.

Сквозь гул в висках до палаток долетал надсадный перебор струн — спор о войсковой удали звенел на грани драки: в багровый круг выскочил молодой уралец и, хлестнув по балалайке, бросил дерзкий вызов донской стороне:

«Ты донской своей лучиной не маши над головой, На Яике шашкой косим, как заправскою косой!..»

Круг яростно загудел, кто-то захлопал себя по голенищам сапог, но следом, под звонкий перебор гитары, донец накрыл спор примиряющей, горькой правдой общего строя:

«В лаве ж общей враг не спросит, кто с Яика, кто с Донца: Оба лихи, оба любы — плескани-ка, брат, винца!..»

Костер полыхнул от дружного вздоха, над лагерем покатился раскатистый хохот и звон трофейных чарок с английским ромом.

Скрип колес заставил Матвея поднять голову. Из темноты к госпитальным палаткам вынырнула подвода. На ней навалом лежали те, кто уже никогда не споет у огня и для кого вечный спор о шашке и пике окончился навсегда. Рядом верхом ехал молодой донской сотник Степан. Его холеный конь прядал ушами, косясь на пламя, а сам офицер нетерпеливо поворачивал голову на звуки далекого гогота — ему не терпелось туда, к чарке, подальше от этой тыловой мертвечины.

Увидев раненого хорунжего, сотник осадил коня, даже не думая спешиваться.

— Принимай команду, хорунжий! Да не затягивай, — бросил донец сверху вниз, прислушиваясь к песне. Свесившись вальяжно с седла, сотник вгляделся в темноту и вдруг осёкся: — Да неужели… Матвей Савельич? — Степан наконец узнал Топоркова.

Спрыгнув с коня, сотник подошел ближе.

— Вижу, и тебя зацепило, хорунжий, рука вон плетью висит, — сочувственно проговорил Степан.

— Да вот, жду, пока в тыл отправят. Говорят, останется рука, коли лечение будет успешным, — глухо ответил Матвей.

— Ну, ежели говорят — значит, так тому и быть… Сгружай с подводы для опознания! — обратился сотник к местным крестьянам, сопровождавшим его в пути и помогавшим собирать погибших с поля боя. — Да аккуратнее, не дрова выкладываете!

На сырой земле медленно выстраивалась мертвая шеренга. Матвей Савельич, сняв папаху с малиновым верхом и держа её под мышкой, медленно проходил мимо тел:

— Соловьев… Живцов… Стрепетов… Одиннадцать…

Сотник залез за обшлаг мундира, вытащил обтянутую потрескавшейся кожей записную книжку и огрызок свинцового карандаша.

— Черкни здесь, пониже моей отметки, — нетерпеливо бросил Степан, поглядывая на далекий костер. — Напиши: «Принял» и руку приложи.

Хорунжий взял карандаш здоровой рукой. Пальцы плохо слушались от холода и боли в раненом плече. Прижав книжку к мокрому борту телеги, он бегло осмотрел список, накарябанный размашистым почерком сотника, и внизу принялся выводить подпись.

Степан, оглядывая шеренгу мертвецов, вздохнул:

— Многих сегодня положили… Да, видимо, отслужили свое. Но ничего, бабы завтра в станицах новых казаков наревут, не оскудеет войско. Теперь перед Богом и штабом чисты.

Матвей повернул к сотнику перекошенное от ярости лицо:

— То на Дону у вас, сотник, бабы новых рожают на радость штабным… — глухо, но так, что крестьяне замерли, процедил Топорков. — А у нас на Яике каждый казак — штучный, дедами в воле крещен! Здесь и твой донец, и мой уралец в одной грязи остывают. Под пулями земля не спросила, кто никонианин, а кто старовер! А ты их в яму торопишься свалить, чтоб к чарке успеть?!

Хорунжий с силой впечатал книжку обратно в грудь Степана.

— Передай в штабе — хорунжий Топорков одиннадцать героев принял! А вас, сотник, более не задерживаю — вас ждут куда более ответственные дела. Честь имею. И да, постарайтесь в будущем избавить меня от своего присутствия!

Резко повернувшись, хорунжий шагнул в темноту.

— Матвей Савельич!.. — испуганно перехватывая его под локоть, вскрикнул сотник. — Я же пошутил… Матвей Савельич!

Хорунжий рванулся, силясь высвободить руку, но Степан, вглядываясь в потемневшие глаза ветерана, продолжал удерживать его:

— Ну что вы, Матвей Савельич!.. Очнитесь уже!..

В глазах хорунжего стремительно темнело, лицо обдало волной липкого, удушливого жара.

— Матвей Савельич, очнитесь!.. Христа ради, очнитесь!..

Старик с трудом разлепил тяжелые, воспаленные веки. Крымский морок и перепуганное лицо сотника Степана, растворяясь в душном мареве, медленно растаяли. Вместо них перед глазами проступили смутные очертания незнакомого женского лица в темном платке. В дрожащем свете сальной свечи тревожно блестели глаза.

— Матвей Савельич, очнулись… Слава тебе, Господи! — женщина с облегчением перекрестилась свободной рукой. — А я стучусь, стучусь — дверь не заперта, а в избе тишина. Подхожу к печи — а вас колотит всего, мечетесь да стонете… Испугалась я грешным делом, не стряслось ли чего недоброго…

Осторожно отступив от лежанки, она поставила свечу на березовый стол и зябко поправила платок на груди.

— Ты… кто ж будешь-то, милая?.. — едва ворочая пересохшим языком, выдавил Савельич, приходя в себя. — Чья?.. И почто в такую пору?..

Женщина виновато опустила глаза и поклонилась в пояс:

— Агафья я, Матвей Савельич… Митьки жена, что под твоим началом на сплавах бревна гонял, — ты ж его знаешь, помнишь, чай. Дочку вы нашу, Дашку, давеча из ледяной воды вызволили. Вот, проведать прибежала, как доктор Андрей Петрович наказывал. Сказал он: «Сходи, Агафья, погляди старика — чай, не молодой уже такие коленца в студеной реке выкидывать». Дочку уложила, камнями теплыми обложила, травяным взваром напоила — уснула, слава Создателю, дышит ровно. А сердце-то не на месте: каково, думаю, спасителю нашему одному на отшибе? Накинула полушалок да бегом по тропке через овраг. И чуяло ведь сердце беду — горите весь, батюшка, пылаете, как в печи...

— Ничего, к утру пройдет… Озяб я сильно, да вот уже почти согрелся, — сипло ответил старик, признавая в гостье ту самую голосившую на берегу мать.

— А я вот вам пшёнки с тыквой принесла — не знаю уж, как вы тут живёте-здравствуете…

Агафья развязала узелок, поставленный на лавку, и, достав ещё теплый чугунок с кашей, поставила его на березовый стол, смахнув передником крошки.

— Спасибо, дочка. Пока не хочу, — глухо отозвался Савельич.

— Ну, тогда я её на холод в сени выставлю да холстиной прикрою, чтоб не заветрилась, — засуетилась Агафья и вынесла чугунок за дверь.

Вернувшись, Агафья по-хозяйски окинула взглядом полутёмную избу:

— Вижу, прибрать тут малость надо, Матвей Савельич. Я мигом!..

Загремели нехитрые плошки. Вскоре на столе появилась чистая холстинная скатерть - в избе повеяло уютом. Достав из узелка гостинец, Агафья бережно выложила его на стол:

— Сейчас дровишек подкину да чаю вам заварю. У меня тут и пряник к нему нашелся — вприкуску самое то будет. За дочкино спасение век благодарить буду, и вы не стесняйтесь — заглядывайте к нам, мы люди хоть и простые, да добро помним. А Митька как с заработков вернется — отдельно вас навестит с поклоном. А покамест это на скорую руку…

Агафья ненароком подняла глаза к красному углу и на миг замерла. В трепетном пламени свечи тускло поблескивали тяжелые меднолитые складни с темной эмалью да лики Спаса и Николы на широких липовых досках — суровые, старинные, без золоченой фольги и казенного блеска.

— Иконы-то у тебя, Матвей Савельич, чудные какие... Не как у нас на селе. Крест медный, темный... Сказывали бабы на колодце, будто ты двуперстным крестишься, из старых будешь?

Старик на печи глухо кашлянул и медленно, с усилием приподнялся на здоровом локте:

— Дедовской веры держусь, Агафья. На Яике от века так повелось: отцы за нее на костры шли да в степные скиты бежали, а новины не приняли. Никому веру не навязываю, никого не сужу, да только дедовский завет на казенный покой менять — грех смертный.

Агафья тихо вздохнула, перекрестившись щепотью на темный образ:

— Наш отец Василий вон стращает по праздникам, что мимо храма ходите... А я вот гляжу на тебя и думаю: нешто Господь на персты глядит, коли человек душу за ближнего кладет? Ты ведь про плечо свое ломаное забыл, про годы забыл — в ледяную стремнину кинулся ради Дашки моей...

Савельич слабо, чуть заметно улыбнулся в седые усы, но взгляд его под нависшими бровями стал строгим:

— Рассудила ты, дочка, сердцем... Да только в церкви-то нынче многие ли с сердцем стоят? Службы выстаивают, свечи пудовые лепят, поклоны до полу бьют, лоб крестят истово... А из ворот выйдут — и тут же соседа за грош со свету сживают. Порядку в душе нет. Храм золотом горит, а внутри у человека — сор да пустошь.

Старик тяжело вздохнул, глядя на мерцающий огонек свечи:

— И ведь о чем молятся? Все себе барыша выпрашивают: подай прибытка в лавке, отведи хворь от скотины, дай чин, сбереги шкуру... Будто Бог — это писарь уездный, чтоб Ему челобитные о сытости совать! Молитва — она не про то, чтоб кусок послаще урвать, а чтоб душу не изгадить. На войне-то, под пулями да ядрами, земля не разбирала, кто по новине молился, а кто по старой псалтири. В одной грязи остывали, у всех кровь одного цвета была... Только забывают об этом люди, ох как быстро забывают.

Агафья слушала не перебивая, смахнув концом полушалка набежавшую слезу, а затем спохватилась:

— И то правда твоя, Матвей Савельич... Ох, заболталась я с тобой, а дома соседка у дочери ждет. Бежать мне надо. Ты вот взвар липовый испей, пока парит — пропотеть тебе надо до утра. А завтра я фельдшера кликну, пусть забежит, послушает грудь.

Старик оглядел наведенный порядок и слабо усмехнулся в усы:

— Свезло Митьке с тобой, Агафья… Деловая, хозяйственная.

— Да вы что… — смутилась женщина и, вытирая руки о подол, опустила глаза. — Дело привычное, мне по хозяйству ходить не в тягость. Ну, я побегу…

Матвей перевел дыхание и, поморщившись от тупой боли в плече, свесил ноги с лежанки:

— Жарковато что-то стало. Только ноги никак не отогреются. Ты бы валенки подала из сеней, дочка…

Потирая озябшие ступни и накинув на плечи овчинный тулуп, Савельич сунул ноги в принесенные валенки и подошел к столу. Пригубив дымящийся липовый взвар, он с облегчением перевел дух:

— Хорошо… Ну, ступай уже, Агафья, и так задержалась из-за меня. А я тут пока чаю допью да у окошка посижу, отдышусь. Натопила ты знатно, пусть изба малость подостынет…

Агафья поклонилась старику в пояс, тихо притворила за собой дверь и растаяла в сырой предутренней темноте. Поглаживая пригревшегося подле на лавке кота, Савельич остался один в тишине избы, глядя в мутное стекло на первые сизые полосы рассвета над рекой.

С каждой минутой дышать становилось все тяжелее. Клокотание в груди поднялось к самому горлу; Савельич зашелся глухим, захлебывающимся кашлем. Он поднес дрожащую руку ко рту — на ладони осталась влажная, пузырящаяся розовая пена. Сердце в груди билось редко, с перебоями, то замирая в пустоте, то с глухим ударом толкаясь под ребра.

В затуманенных глазах старика рассветный свет вдруг дрогнул.

Там, за околицей, прямо из белёсого речного тумана, на заиндевевший луг бесшумно выезжали всадники. Не было слышно ни конского фырканья, ни звона удил. Савельич узнал их сразу — те самые одиннадцать, что остались лежать в крымской балке. Они не окликали его и не звали — лишь замерли ровным, строгим строем, держа коней на поводу.

Навстречу ему, раскинув руки и ласково улыбаясь, шла молодая жена — точно такая, как на старом портрете.

— Наденька… — одними запёкшимися губами выдохнул старик. — Дождалась-таки…

Силясь сделать последний глубокий вдох и расправить стиснутую тисками грудь, Савельич оторвался от лавки. Ноги почти не слушались, были чужими, ватными, но он шагнул к двери, навалился плечом на кованый засов и толкнул створку.

Морозный предутренний воздух ударил в лицо. Сердце пропустило удар, мелко дрогнуло и замерло.

«Вот Господь и закинул мне свою уду…» — легко пронеслось в угасающем сознании старика.

Силы мгновенно оставили тело. Савельич не упал — он мягко осел прямо на пороге, привалившись плечом к бревенчатому косяку сеней и тихо уронив седую голову на грудь.

Жалобно, протяжно мяукнул Васька. С ближней ракиты с шумом вспорхнула стая галок, с тревожным граем растворяясь в рассветном мареве. А над рекой и притихшим лесом медленно поднималось солнце, озаряя землю первыми лучами и предвещая тихий, нескончаемый покой.