Окошко

Глава 1

Из окошка было видно всё.

Не так, как бывало прежде, из-за печной трубы, через кривое стекло, где люди проползали мимо маленькими чёрными паучками, а лошади казались собаками, только длиннее. Нет, отсюда было видно прекрасно: и мостовую, и лавочные навесы, и крыльцо напротив, и даже лужу у водостока, в которой плавал капустный лист.

Хоть окошко было узкое, каменное, с толстой решёткой. Но решётка ему не мешала. Напротив, она даже нравилась ему. Если прижать лоб между двумя прутьями, получалось смотреть как будто из засады. А если чуть отступить, улица делилась на ровные полоски, точно на доске для игры.

Мальчуган стоял на цыпочках, держался руками за холодное железо и смотрел вниз.

Сначала ничего особенного не происходило.

Шла бабуленька с корзиной, остановилась, переставила корзину с одной руки на другую и снова пошла. За ней семенил мальчишка в большой шляпе; шляпа сползала ему на глаза, и он всё время встряхивал головой. Двое дядек у лавки спорили, но лениво, без настоящей злости: один только махал рукавом, другой чесал затылок и глядел в сторону, будто спорили не с ним.

Потом проехала телега. Колесо ударило в выбоину, подпрыгнуло, и на мостовую упала тыква. Возчик не заметил. Какая-то девчонка подхватила тыковку и побежала за телегой, но скоро отстала, остановилась, подумала и сунула овощ под передник.

Мальчуган засмеялся.

Смех вышел тихий, потому что губы у него потрескались, а в горле было сухо. Он даже оглянулся на дверь: не услышал ли кто. Никто не услышал. Дверь была тяжёлая, дубовая, вся в железных полосах. Под ней лежала серая пыль. В углу, на соломе, темнела миска с нетронутой похлёбкой.

Есть не хотелось.

А смотреть хотелось.

Он снова прильнул к решётке.

День был ясный и холодноватый. Ветер шёл сверху, и потому, наверное, к нему в каморку не долетали запахи улицы – ни хлеб, ни конский навоз, ни дым. Зато звуки поднимались хорошо. Был слышен скрип вывесок, плеск воды с берега, женский голос: «Не тронь, кому сказала!» – и чей-то смех, такой громкий, что голуби вспорхнули с крыши и закружили над площадкой.

Хороший был день. Праздничный.

Мальчуган давно не видел хороших дней. Всё как-то выходило: либо дождь, либо туман, либо темно, либо одни лишь стены. А тут – улица, люди, солнце на мокрых камнях. И место удобное. Сиди да смотри.

Хотя сидеть было нельзя: с пола ничего не увидишь.

Мальчуган стоял, переминаясь с ноги на ногу. Ноги у него затекали, но он терпел. Когда-то он мог стоять так целый час, если по улице должны были идти солдаты. Все мальчишки тогда терпели. Кто сядет – тот пропустит барабанщика, или знамя, или самого важного коня, на котором едет начальник. А разве можно такое пропустить?

Внизу между тем люди стали задерживаться.

Сперва один остановился у стены и посмотрел к концу улицы. Потом к нему подошёл другой. Потом две женщины, шепчась, встали у лавки и вытянули шеи. Мальчишки, почуяв неладное и потому приятное, стали влезать на бочки, на крыльца и колодцы. Один малый полез на навес, хозяин лавки вышел, хотел его согнать, но сам посмотрел туда же, куда смотрели все, и только махнул рукой.

Мальчуган у решётки оживился.

Вот оно.

Он ещё не знал, что именно, но уже чувствовал: сейчас что-то будет. Так всегда бывает перед настоящим зрелищем. Люди сперва будто случайно останавливаются, говорят о своём, делают вид, что им всё равно, а потом незаметно поворачиваются в одну сторону, и улица уже не улица, а место, куда должно войти чудо.

Мальчуган попробовал высунуть лицо дальше, но прутья больно упёрлись в щёки. Тогда он стал смотреть одним глазом, потом другим, потом нашёл щель удобнее.

Улица вела от дальних ворот к башне и дальше, за угол. Угол он не видел. Башня мешала. Зато до башни всё было как на ладони.

Толпа густела.

Кто-то принёс скамью. К ней сразу подбежали трое, стали спорить, кому стоять. Старушка с клюкой долго пробиралась вперёд, ругалась беззубо и важно, а когда добралась до хорошего места, подняла лицо к башне. Он отпрянул. Ему показалось, что она смотрит прямо на него.

Старушка не видела. Разве можно увидеть отсюда его лицо? Окошко высоко, узко, да и решётка.

Мальчуган улыбнулся. Тайное место.

Удобнее, чем прежде.

Прежде, когда он не успевал выбежать, приходилось смотреть из дома. Мать не пускала: «Куда ты? Башмаки мокрые. Простудишься. Сиди», но чаще «Работы много. Не поспеем. Сиди». И он садился, но не сидел – стоял на лавке у окна, дышал на мутное стекло и протирал кружочек рукавом.

Там всё было далеко. Солдаты проходили в конце улицы, маленькие, как игрушечные. Барабан слышался глухо, а лица совсем не разглядеть. Иногда он так сердился от этого, что начинал сам маршировать по комнате: раз-два, раз-два, палку на плечо, подбородок вверх. Мать иногда смеялась, говорила: «Тише, пол провалишь». Тише он не мог. Солдаты ведь не ходят тише.

А если удавалось выбежать – вот радость! Мальчуган с друзьями мчался следом, пока хватало дыхания. Они подбирали щепки, будто ружья, били ими по плечу и старались идти в ногу.

У них редко выходило сразу. Один шёл широко, другой мелко, третий вовсе прыгал, и строй рассыпался. Но зато как славно было, когда вдруг попадали: все ноги вместе, все палки вместе, и впереди настоящие солдаты, спины ровные, сапоги блестят, а барабанщик – самый лучший человек на свете.

И даже теперь, у решётки, Мальчуган тихонько поставил пятку к пятке.

Раз-два.

Нога не слушалась. Колено дрогнуло. Он нахмурился, попробовал ещё раз.

Раз-два.

Лучше.

Снизу донёсся крик. Толпа загудела, как улей, в который озорник сунул прут.

И тогда показались солдаты.

Сначала – штыки. Они поднялись над головами людей, ровные, тонкие, с маленькими огоньками на железе. Потом стали видны шляпы, ремни, камзолы, ружья. Шли в два ряда. Не спешили, не мешкали. Нога к ноге. Лица у солдат были строгие, но совсем не скучные, как у родителей при работе.

Он чуть не подпрыгнул от восторга.

Вот так! Вот так надо!

Барабана не было, и это немного огорчало. Без барабана всякий ход хуже. Но сапоги сами били по камню: туп, туп, туп. Если прислушаться, получался почти барабан.

Он приложил ухо к прутьям, потом снова глаз.

За первыми рядами шёл человек в красной куртке. Красный цвет был такой яркий, что вся улица рядом с ним стала серой. На плече у него висела верёвка, аккуратно сложенная кольцами. Шёл он спокойно, даже сонно, словно нёс не верёвку, а моток для починки колодца.

Толпа зашумела громче.

Мальчуган с любопытством посмотрел на красного человека. Должно быть, важный. На праздниках всегда есть важные люди, которых не сразу поймёшь. У одного в руках золотая палка, у другого книга, у третьего ключи, у четвёртого просто живот и борода, а все перед ними расступаются.

За красным человеком ехал верхом ещё кто-то важный.

Это сразу было видно по плащу, по шляпе, по тому, как он держал подбородок. Лошадь у него была беловатая, с круглым задом, нарядная и чуточку нервная. Она косила глазом на толпу и трепыхала ушами. Важный сидел твёрдо и никого вокруг не замечал. Или делал вид. Так и надо. Если ты едешь при солдатах, нельзя смотреть на каждую девчонку с корзиной.

Мальчуган подумал, что тоже сумел бы так сидеть, если бы ему дали хорошую лошадь. Не сразу, конечно. Сначала надо потренироваться во дворе, чтобы не упасть при всех. А потом можно.

Солдаты шли уже ближе.

Теперь видно было, что у одного на щеке шрам, у другого ус топорщится только с одной стороны, у третьего пуговица болтается на нитке. Это почему-то особенно понравилось ему. Солдаты, когда далеко, бывают все одинаковые и чудесные, а когда близко, у каждого есть своя смешная подробность. Один моргает часто, другой ступает слишком важно, третий старается не чесать нос.

Толпа ликовала.

Кто-то крикнул что-то грубое и весёлое. Женщины засмеялись. Ребятня у колодца заверещала, как свора попугайчиков. Один из них пустился рядом с солдатами, высоко поднимая колени. Его тотчас схватили за ворот и оттащили назад. Он вырывался, хохотал, опять пытался маршировать.

Мальчуган, глядя на него, засмеялся тоже. Завистливо засмеялся, в этот раз с обидой.

Хорошо ему. Внизу.

Можно бежать следом.

Он тоже бы побежал. Конечно, побежал бы. Только надо сперва спуститься. А дверь заперта. И лестницы за дверью крутые, каменные; когда поднимался, он чуть не споткнулся. Да и куда теперь? Солдаты уже совсем близко. Пока отопрут, пока вниз…

Мальчуган оглянулся на дверь с лёгким нетерпением, будто кто-то должен был догадаться и выпустить его посмотреть получше. Никто не догадался.

За дверью было тихо.

Он снова повернулся к улице.

Красный человек поднял лицо. На миг показалось, что он тоже смотрит на башню. У него было бледное лицо с маленькими глазами и усталый рот. Ничего страшного. Обыкновенный человек, только в красной куртке. Даже, пожалуй, добрый. Такие добрые люди бывают в мясных лавках: вроде руки в крови, а дадут собаке косточку.

Важный вынул из-за пояса свиток, поправил его, не раскрывая, и убрал обратно. Солдаты повернули головы разом, по команде. Кто-то впереди, невидимый из-за угла, должно быть, крикнул приказ.

Процессия стала заворачивать за башню.

Он вытянулся так, что заболели пальцы. Ещё немного – и видно было только задние ряды. Штыки один за другим уходили из его окна. Красная куртка мелькнула последним ярким пятном и исчезла. Потом хвост беловатой лошади, край плаща, сапоги, сапоги, сапоги…

И всё.

Только толпа осталась. Да и та потянулась следом, как вода за лодкой.

Он шумно выдохнул.

Славно! Как славно!

Давно он не видел таких парадов. То ли год, то ли два, то ли всего несколько дней – он не мог разобрать. Время здесь путалось. В башне оно вообще дурное: утром думаешь, что вечер; ночью кажется, что сейчас позовут обедать; а иногда проснёшься и уверен, что надо бежать во двор, пока приятели не ушли без тебя.

Он отошёл от решётки и, довольный, прошёлся по каморке.

Раз-два. Раз-два.

Пятка стукнула по полу, солома зашуршала. Он взял с лавки щепку, оставшуюся от какой-то старой доски, положил её на плечо и попробовал идти как солдат. Вышло плохо: каморка была тесная, всего три шага до стены и обратно. Но если повернуть быстро, почти не сбиваясь, можно вообразить, что идёшь долго, по большой улице, а все смотрят.

Он поднял подбородок.

Раз-два.

Снизу, за стеной, гул толпы стал глуше. Видно, все перешли на другую сторону башни, туда, где была площадь или двор. Он не помнил, что там. Когда его вели, он смотрел под ноги. Камни были мокрые, один сапог скользил. Ещё кто-то смеялся, но не так весело, как сейчас. Или, может, это было не с ним.

Он остановился.

В каморке пахло сыростью, соломой и железом. Откуда-то капала вода: кап… кап… кап… Он посмотрел на миску с похлёбкой. На поверхности застыла серая плёнка. Он поморщился. После парада всегда хочется чего-нибудь сладкого, а не похлёбки.

Вот бы пирожное.

Он вспомнил, как однажды после большого выхода солдат отец купил ему маленькое пирожное с маком. Он тогда нёс его обеими руками, откусывал осторожно, чтобы мак не просыпался, и всё оглядывался: не вернутся ли солдаты обратно? Отец сказал: «Будет тебе, насмотрелся». А он не насмотрелся. Разве на такое можно насмотреться?

Снизу закричали.

Он встрепенулся и бросился к окну.

Но за башней ничего не было видно. Только край улицы, почти пустой теперь. Старушка с клюкой ковыляла последней, торопилась, но всё равно двигалась медленно и сердито. Мальчишка в большой шляпе бежал впереди неё, подпрыгивая, будто его ноги сами били марш.

Он смотрел на пустую улицу и ждал, что солдаты, может быть, вернутся той же дорогой. Ведь иногда возвращаются. Не всегда, но бывает же.

Гул за башней поднялся. Потом стих. Потом снова поднялся, уже выше, радостнее. Он не разобрал слов. Может, там показывали знамя. Может, тот важный читал свиток. Может, красный человек делал что-нибудь ловкое с верёвкой. Толпа такое любит.

Он тоже любил, когда всё по порядку: сперва идут солдаты, потом важный человек, потом читают, потом все кричат. Если без порядка, выходит базар, а не зрелище.

Он прижался лбом к решётке и зажмурился. В темноте за веками солдаты снова шли по улице. Ружья ровные. Сапоги разом. Красная куртка. Белая лошадь. Шляпы. Ус набок. Пуговица на нитке.

Как хорошо.

Он так давно не радовался, что радость сперва даже испугала его. Она была лёгкая, горячая и щекотала грудь.

Мальчуган улыбался, сам не замечая. Ему хотелось кого-нибудь позвать и сказать: «А я видел! С самого удобного места видел!» Но звать было некого.

И всё-таки он сказал, шёпотом:

– Я видел.

Слова прозвучали странно. Хрипло. Как будто сказал старик.

Он нахмурился, потрогал горло и решил больше не говорить.

В коридоре послышались шаги.

Он обернулся радостно: может, всё-таки выпустят? Может, теперь можно будет вниз, посмотреть, что там за башней? Может, солдаты ещё стоят строем?

Шаги приближались. Не один человек – несколько. Железо тихо звякало. Ключ вошёл в замок, повернулся с трудом, будто замок не хотел, чтобы его тревожили. Дверь отворилась.

В каморку вошли солдаты.

Через несколько минут Юджин Фокс по прозвищу «Мальчуган» будет повешен за годы пиратства.