Океан времен

Начало

Существует поверье, что время подобно океану, а души — это камешки в нем. В начале времен у каждого камешка была идеальная пара, но вода океана беспощадна. Чем дольше камешки пробыли в ней, тем сильнее изменились, перестали абсолютно подходить друг к другу.

Существует легенда, что камешки всегда остаются неразлучны. В каждом времени, в каждом воплощении, в каждой жизни.

Существует предание, что раз в жизни человек встречает свою пару. Свой камешек. Хватит ли у него сил распознать его?

“Задолго до всего, после всего, во время всего.” © Откровения Вечности

2,3 миллиона лет назад

~2,3 млн лет назад

Примерное время жизни человека умелого. Первого представителя рода Человек

Стоянка была временной. Группа пробудет здесь еще три рассвета, прежде чем злые ветра уйдут с облюбованной саванны. Он и ещё трое шли в высокой траве, неся в руках по камню. У него был особенный камень. Лучший его камень! Ни разу еще не подводил тот его во время добычи еды.

Один собрат ушел далеко вперед, почти скрывшись из виду. Он прислушался, напряженно выжидая. Нога нещадно болела, заставляя вновь и вновь в минуты бездействия вспоминать про старую рану. Невыносимо!

Вскоре раздался высокий крик.

Наконец-то! Есть еда! Есть! Где-то впереди лежит большая туша!

Кричали громко и высоко, значит мяса много.

Он, как и остальные, поспешил вперед, вцепившись в камень, надеясь успеть к туше до появлении крупных злых хищников. С ними они не справятся. Не то, что со стервятниками.

Первый собрат уже резал тушу, приветствуя их негромким уханьем.

Острый его камень вгрызся в плоть и с силой принялся рвать ее. Далеко послышался вой, заставляя его кромсать еще усерднее, еще быстрее.

Другие делали тоже самое, стараясь первыми добраться до костного мозга. Это было особенно важно. Потом уже можно будет заняться разделкой.

Сегодня их стая будет сыта. Как хорошо!

Она ковыряла палкой землю в поисках горьких, но таких сытных кореньев. Глаза внимательно то и дело осматривались по сторонам в поисках ягод. Рядом на расстоянии негромкого уханья капали другие. Все слышали крики добытчиков. Все знали, что сегодня будут сыты. Надо было поторопиться.

Нарвав охапку листьев, несколько горсток кореньев, какие-то клубни, несколько пригоршень ягод, они возвратились к стае.

Они растянулись на примятой траве под чистым голубым небом, пока другие перетирали добытые коренья. Детеныши радостно носились друг за другом. Более старшие помогали работать. Все хотели закончить побыстрее.

Лежащая рядом с ней высоким криком известила остальных о возвращении добытчиков. Стоянка тут же наполнилась гомоном. Все тыкали друг друга, тыкали себя, тыкали освежеванную тушу. И угукали, улюлюкали, мычали. Никто не замечал ни до тошноты сладкий запах мертвечины ни копошащихся на ней мух.

Все были счастливы. Особенно детеныши. Она тоже.

Он подошел к ней незаметно, будто скрываясь в высокой траве. Подошел, обхватив массивными руками. Он был доволен. Он был сыт. Она же была голодна.

Скоро начнется дележка. Она должна быть первой. Успеть, чтобы отхватить кусок получше.

Она попыталась отстраниться от него, но он не пускал. Она низко зарычала, а он лишь сильнее прижал ее к себе, поурчав прямо на ухо, а после вдруг отошел, сунув ей в руки массивный, сочащийся кровью кусок мяса.

Самый лучший!

40 000 - 10 000 лет назад

40 000–10 000 лет назад

Примерное время жизни кроманьонцев

Охота обещала быть жаркой. Кой бежал уже довольно долго. Нога ужасно болела, кажется даже начала кровоточить. Как бы это не помешало грядущей схватке.

Сегодня двумя пальцами от восхода солнца назад загонщики сообщили, что мамонт попался в ловушку, и теперь все, способные держать металку, (*имеется в виду копьеметалка) бежали рядом с Коем, возбужденно покрикивая друг на друга.

Рядом с Коем была Ая. Легкая, маленькая, но ловкая, сильная и меткая. Кой помнил, как на прошлой охоте именно она вонзила последнее копье в бизона. Именно после него тот упал обессиленный, истекающий кровью.

А еще прошлой весной у них появился младший. Он остался дома. В теплом доме, построенном из костей и шкур гигантов. Если Кой сегодня особенно постарается, то сможет забрать немного шкуры и этого гиганта к себе в дом. Домов было всего трое, но Кой не сомневался, что именно его жилищу шкура будет нужнее всего. Даже старая Уа это подтвердит. Она уже не может выдерживать холода. А холода придут уже совсем скоро. Не пройдет и пяти закатов, как резкие колючие ветра заполонят долину, вторгшись на их территорию.

Ая что-то прокричала Кою, но он не услышал, увлеченный своими мечтами. Ая не стала повторять, лишь побежала дальше, крепко сжимая металку и длинный нож.

Этот нож две весны назад Кой собственноручно сделал из бивня убитого гиганта. Тогда он отдал его ей. У Коя был еще нож. У Аи нож сломался.

Мамонт умирал долго. Он не хотел умирать. Они извели на него много копий, а тот все еще был жив.

Все негодующе кричали, размахивая руками, но не собираясь прыгать в ущелье к гиганту. Ая вновь протиснулась к Кою, указывая ему на другую сторону пролома. Там, прячась за редкими деревьями, лежа в траве, были другие. Соседние. Кой знал их. Это было племя Аи. Оттуда она пришла к ним пять весен назад.

Ая закричала Шору, самому мудрому из них. Кой закричал тоже, надеясь, что их общий крик сможет перекрыть гомон остальных.

Наконец-то и Шор увидел других. Увидел и поднял вверх свое копье. На другой стороне вождь сделал тоже самое.

Все притихли. Никогда еще вожди не общались друг с другом. Никогда.

Шор указал на возящегося внизу гиганта.

"Вместе," — показал он, и тот другой вождь, о чудо, кивнул.

Кой тяжело вздохнул. Кажется, его мечтам о шкуре не суждено было сбыться сегодня.

Ая что-то промурчала ему на ухо, удобнее перехватывая металку. Она утешала его, а он все еще разгоряченный предстоящей схваткой лишь отмахнулся.

Копья взметнулись в воздух одновременно. Взревев в последний раз, гигант затих, а племена радостно заголосили.

Тут же оба племени с обеих сторон быстро-быстро начали спускаться в ущелье в надежде урвать себе самые лучшие куски.

Ая скакала по камням в числе первых. Многие оступались, соскальзывая и срываясь вниз. Многие, но только не Ая. Маленькая, легкая, ужасно смелая. Кой иногда не поспевал за ней. Еще и эта больная нога!

Когда он спустился, внизу уже была возня. Запах крови ударил в ноздри. Жар исходил от туши убитого гиганта. В груди Коя бешено застучало. Племена схлестнулись, вереща и возмущаясь.

Кой попытался найти глазами Аю прежде чем окончательно спрыгнуть с последнего камня. И он нашел ее.

Маленькая, легкая Ая прижалась к туше гиганта, скалясь на подступающего к ней бывшего собрата. Нож замер, не двигаясь, следя за каждым движением другого. Она зарычала на него, а тот довольно скалился. Без сомнения они узнали друг друга и будут колебаться недолго.

Кой знал это и быстро спрыгнул с камня, зарычав от боли в ноге, и бросился к Ае, коля и толкая остальных. Сейчас боль была не важна.

Пусть он и не такой быстрый, как она, не такой ловкий, но он сильный. Намного сильнее Шора.

Кой, не замедлившись ни на секунду, снес напавшего на Аю. Навалившись на него, закрыв от остальных и от нее, скалясь, вонзил в его горло нож, позволив себе на миг насладиться хрипом.

Ая радостно заголосила. Ей вторило их племя.

И Кой понял, они точно победят. И может быть, теперь уже точно, в его доме сегодня будет кусок новой туши!

2580–2560 гг до н.э

2580–2560 гг до н.э

Время начала строительства пирамиды в Гизе во время правления Хеопса

Мерера вышел из своего имения в окружении двух стражей и направился к Пер-аа[1], к великому дому Владыки Обеих Земель. Благо идти ему было недалеко: Пер-аа располагался в самом центре Инебу-хедж[2] в Хет-ка-Птахе[3].

Тяжелая ноша лежала на плечах Мереры. Не далее, как вчера, возвратившись из окрестностей Хет-ка-Птаха, наблюдал он строительство Великой усыпальницы, теперь же был вынужден доложить о задержке. Белый камень не доставили в срок. Виновные уже понесли самое суровое наказание. Сейчас же настал черед наказания и для Мереры.

— Великий Владыка Обеих Земель, Сын Ра, Хнум-Хуфу[4], жизнь моя принадлежит тебе, я прибыл по вашему зову и принес с собой печальную весть.

Лежащий мужчина лениво отмахнулся от него. Он был не молод и не стар, ладно сложен, с тонкой редкой бородкой и короткими вьющимися черными волосами. Он был великолепен, и весь облик его лишь подтверждал божественную власть, дарованную Ра своему сыну.

Мерера иногда завидовал, что его Ра не наделил такой внешностью. И верно, куда ему до ставленника Бога.

— Подойди, — велел фараон, и тихий властный голос его разнесся по огромному залу. Советники, окружавшие его, писцы, рабы и слуги посторонились, пропуская Мереру.

Тот подчинился и теперь оказался прямо перед Хнум-Хуфу. Всего на миг они встретились глазами, и Мерера тут же опустил их, не выдержав колючий, впивающийся во внутренности взгляд. Он принялся за изучение своих сандалий.

— Пошли вон! — шикнул на слуг Хнум-Хуфу, приподнимаясь на локтях.

Помещение опустело, только у дверей безмолвными статуями замерли верные стражи. Самые преданные из всех.

— О, великий! — склонился в поклоне Мерера, чувствуя как голос его начинает дрожать.

Царствование Хнум-Хуфу началось не так давно. Не прошло и десяти лет как сын Снофру занял место отца. Не прошло и пяти лет, как он назначил Мереру своим джати[5]. Что значат для него пять лет? Для Мереры же они были бесценны. Он не хотел потерять все, что имеет из-за безмозглых, тупых как аа[6] рабочих.

— Я уже понял, — раздраженно оборвал Мереру фараон. — Я жду.

Вздохнув и разогнувшись, Мерера тихо поведал Хнум-Хуфу и о задержке и о потопленном судне с камнем, стараясь, чтобы голос его звучал твердо, а речь была коротка. Также подробно изложил он и предпринятые меры. Теперь же скромно стоял, ожидая гнева, ужасной бури, которая сметет и Мереру и всех, кто ему дорог.

Однако Хнум-Хуфу долго молчал. Так долго, что Мерера успел сосчитать удары своего бешено колотящегося сердца.

— Я понял, — наконец уронил слова великий, и они эхом разнеслись по зале в ужасной тишине. — Ступай. Ты, кто властвует над всеми кроме меня, верный джати, у тебя много забот, много тревог, много волнений, терзающих твое сердце. Занимайся ими.

Большего он не сказал, а ошеломленный неожиданным счастьем Мерера вернулся в свое имение, с удвоенным рвением принимаясь за работу.

Деметрия давно не плакала. Слез как будто бы уже не осталось. Всю дорогу на корабле девушка тихо прорыдала, закусив руку, закованная в колодки, но стоило ей ступить под палящее солнце, увидеть благоухающие растения среди смертоносных песков, окружающих город, как слезы высохли. Она одна. Она не дома. И никогда не вернется обратно.

Теперь не будет рядом улыбающегося отца, любящий матери. Хотя отца Деметрия и так видела редко. Тот постоянно был в разъездах, скупая и продавая всему миру лучшие пряности.

“Жаль, что он торговал и в этой ужасной стране.”

Однако Деметрия не могла не поблагодарить его за науку. Язык народа Египта был ей немного понятен, а потому девушка избежала новых побоев, которыми, увы, награждали остальных, не разбирающихся в приказах.

Уже несколько месяцев Деметра провела на рынке грязная, нечесаная, в непонятной разодранной одежде, которая уже давно ничего не прикрывала.

Рана на ноге, полученная при пленении, почти зажила, но девушка все равно продолжала хромать. И будет продолжать делать это всегда. Намеренно. Гордая Деметрия не собиралась помогать пленителям в своей собственной продаже. Хотя бы в этом она сможет им отомстить.

Однако сегодня на рынок пришел в окружении слуг богато одетый господин. Он почти ничего не говорил, но судя по тому, как низко кланялись и принижались перед ним распорядители, служил тот у необычайно знатного человека.

Деметрия невольно засмотрелась на него. Уже давно она не видела никого столь знатного, столь уважаемого.

Осматривая толпу невольников, господин невольно встретился с ней глазами, и, вздрогнув, девушка опустила взгляд. Какой же жалкой она сейчас была!

Отдав несколько распоряжений, господин удалился, бросив на Деметрию напоследок еще один взгляд. Девушка уже давно заметила, что в этих краях на ее белую кожу смотрели как на диковинку. Здесь почти не было таких как она. Надсмотрщики принялись отводить в сторону выбранных господином невольников. Всего набралось двадцать человек. Десять мужчин и десять женщин. В число выбранных попала и Деметрия.

Девушка прикусила язык. Она знала, отныне собственная жизнь ей не принадлежит. Впереди ее ждет еще больше горестей и печалей. Однако она все еще надеялась... Крик едва не вырвался наружу, так что пришлось сильнее стиснуть зубы. Машинально коснулась она шрама на лодыжке другой ногой, но едва смогла сохранить равновесие.

Хотелось есть. Пить. Спать.Хотелось очутится дома! Но дома теперь нет.

Деметра до крови закусила губу и поплелась вместе со всеми по улицам Хет-ка-Птаха.

Постепенно дома, сменявшие друг друга, становились все роскошнее и роскошнее, и вот они установились у стен. У поразительно белых стен.

“Инебу-хедж,” — пропустило удар и быстро-быстро забилось ее сердце, стремясь нагнать упущенный миг.

Деметрия слышала о резиденции фараона, но никогда не думала, что сможет там очутиться. Да еще и в статусе рабыни.

Здесь надсмотрщики с рынка передали товар управляющему и его слугам, пересчитали деньги и благополучно отбыли, ужасно довольные сделкой. Деметрию же с остальными погнали вовнутрь. В одно из имений.

“О, Матерь Деметра, только не к фараону! Не дай мне погибнуть! Молю тебя!”

Про нового царя Египта Хнум-Хуфу ходило в Элладе множество ужасных слухов. Говорят, он был страшен в гневе, буйный нравом и жесток с окружающими. Деметрия не хотела к нему.

В имении их выстроили во внутреннем дворе, а важный управляющий, тот самый мужчина, приходивший на рынок, застыл перед ними.

— Отныне и до конца вашей жизни, вы собственность Мереры, джати великого сына Снофры Хнум-Хуфу. Да будет он жить вечно! Благодарите своих богов за это! Теперь для вас существует лишь один бог Ра и один господин, — прокричав эту тираду, управляющий удалился, будучи в полной уверенности, что никто его не понял.

Однако Деметрия все слышала, и улыбка расцвела на ее лице, а из груди вырвался едва слышный вздох облегчения.

Всех отправили мыться, покормили скудной похлебкой с куском черствой лепешки и раздали поручения.

Деметрия, шатаясь, шла по огромному дому, боясь заблудиться. Ей приказано было собрать, выстирать, высушить и вернуть наряды живущих в имении. Девушка понятия не имела о том, как будет это делать. Сейчас ее куда больше занимала вновь пульсирующая рана на ноге. Рубцы уже вроде бы зажившей раны покраснели. Деметрия ужасно боялась, что та откроется, ужасно боялась, что ее убьют из-за этого.

При очередном приступе боли она облокотилась на стену и теперь шла, опираясь на нее. Наверное именно боль помешала ей услышать легкие быстрые шаги, а слабость не позволила дернуться в сторону, когда прямо из соседнего коридора на нее налетел мужчина.

Деметрия вскрикнула, повалившись на землю, подняла глаза и тут же зажала рот рукой, сжимаясь на коврах.

О, вот это был уже господин! Самый настоящий! Роскошь его одеяния нельзя было перепутать с одеждой управляющего.

Пробормотав какое-то ругательство, Мерера, даже не удостоив ее взглядом, двинулся дальше по коридору.

Деметрия же не собиралась подниматься. Глаза защипало, девушка всхлипнула, обнимая колени, заставляя себя замолчать, заткнуться, слиться с мягким ворсом ковра.

— Хватит, — низкий резкий голос заставил ее вздрогнуть. Оказывается хозяин имения вернулся и теперь возвышался над ней, давя своим присутствием.

Едва вернувшись в свое имение, Мерера на втором этаже столкнулся с какой-то рабыней. Бесспорно ее следовало наказать, но джати был в слишком хорошем настроении, чтобы обратить на это внимание. Благосклонность Хнум-Хуфу передалась и ему.

Однако звук упавшего тела заставил его остановиться и обернуться через плечо. Рабыня лежала на полу без движения.

“Негодный товар!” — со злостью на управляющего подумал Мерера и продолжил свой путь. Это не его проблемы.

Через еще три шага он явственно различил всхлипы и слабый стон.

“О, великий Ра, почему мне?!” — хотел было двинуться Мерера дальше, но что-то, возможно сам бог, удержало его, развернуло и заставило вернуться к рабыне.

— Поднимайся, — Деметрия, как завороженная, смотрела в глаза хозяина имения, а теперь и ее хозяина.

Девушка шмыгнула носом, оперлась на руки и попыталась встать, но боль расцвела в раненной нога, и она с криком повалилась обратно.

Мужчина неодобрительно покачал головой, огляделся по сторонам, а после неожиданно наклонился, поднимая ее, ставя на ноги и поддерживая за плечо. Деметрия почувствовала тепло, исходящее от него. Оно успокаивало, а она так давно не чувствовала тепла, не ощущала заботы. Глаза опять защипало.

Мерера корил себя за излишнюю жалость и добросердечность. Зачем ему это? Он не знал и не собирался выяснять.

Сердцем он понимал, что так надо. Он обязан был сделать это. Почему? Неважно.

Девушка была худа и бледна, но красива. В тонких почти аристократичных чертах читалась былая красота, грация, нежность. Спутанные пышные каштановые волосы наверняка раньше были уложены в замысловатую прическу, а сейчас они спутались и висели грязной тряпкой. Еще и этот запах...

Мерера поморщился.

Рабыня явно была не из их страны. Мерера видел уже таких раньше. Чужестранок. Гордых. Несломленных. Наверное и эта была такая же.

— Прошу меня простить, — неожиданно пробормотала девушка на его языке. Она попыталась отстраниться, но Мерера не позволил. Он итак уже провонял всем возможным. Нужно будет переодеться.

— Как тебя зовут? — постарался как можно мягче произнести Мерера. Он видел, что пугает ее, однако разве его слова не были добры и вежливы?

— Деметрия, мой господин. — попыталась поклониться девушка и невольно скривилась.

Мерера снова вздохнул. Красивое имя. Знатное имя. Имя народов Хаунебу[7].

Не стоило труда догадаться, как девушка оказалась в самом сердце Хет-ка-Птаха.

— Вот что Деметрия, не бойся, — голос Мереры должен был звучать успокаивающе, но возможно девушка услышала в нем что-то свое, потому как гордо вскинула голову.

В ее глазах на секунду блестнула холодность и одновременно с этим жалость... Жалость к нему.

— Я не боюсь, — тихо произнесла она, а Мерера лишь усмехнулся.

Он поднял ее на руки. Девушка ровным счетом ничего не весила, такая хрупкая.

Мужчина донёс ее, стараясь не морщиться от запаха, до конца коридора.

— Шурф! — громко крикнул он, заставляя Деметрию вздрогнуть на его руках.

В конце коридора отворилась дверь, и управляющий быстрым семенящим шагом бросился к ним.

— О, мой господин, простите мне мою оплошность! — тут же упал ему в ноги Шурф, бросая быстрый взгляд на Деметрию в его руках. — Я сейчас же прикажу заменить вашу одежду, смею заверить, ваш взор ничто больше не омрачит.

Мерера выслушал все это с завидным спокойствием. Он знал Шурфа с самого рождения и знал, что, пока тот не выговорится до конца, что-то приказывать бесполезно.

Едва управляющий закончил, как Мерера сунул Деметрию ему в руки, наблюдая как подобострастие сменяет удивление.

— Выдели ей комнату, — приказал Мерера. — Накорми, вылечи ногу и отмойте ее наконец так, чтобы она пахла лучшими садами своей родины, ясно?

Шурф попытался было поклониться, но с девушкой на руках ему было сложно это сделать.

Мерера развернулся, наконец-то собираясь продолжить свои дела, как тихий девичий голос чуть не заставил его самого вздрогнуть.

— Буду ждать вас, мой господин.

“До вечера,” — рассмеялся про себя Мерера от такой наглости.

[1] — так назывался дворец фараона.

[2] — переводится как “белые стены”. Это некий административный центр в столице, где жил фараон вместе с визирями (визири назывались джати).

[3] — имеется в виду Мемфис, столица Египта.

[4] — таково было египетское имя фараона Хеопса.

[5] — визирь.

[6] — осел.

[7] — так египтяне называли всех народов эгейского региона.

221-206 гг. до н.э.

221-206 гг. до н.э.

Время правления династии Цинь

Ма Цину слыл лучшим оружейником в Сяньяне, да что там в столице, он был лучшим во всей империи Цинь.

Однажды, это было большим секретом, у него заказал меч сам император! Конечно, Цину не знал этого точно, однако уж очень сильно богатый господин в роскошных одеяниях, выглядывающих из-под темного плаща, напоминал жителя Дворца. Тем не менее Цину не стеснялся вещать об этом на каждом углу. Лишняя известность не повредит, а император слишком занят внутренними распрями, чтобы обращать свое внимание на таких, как он.

Эта ночь была особенно темной. Одна из тех редких ночей, когда злые гуи[1] шествовали по городу, выбирая себе жертву. Цину их не боялся. Высокий, сильный, красивый он прекрасно управлялся с любым когда-либо сделанным оружием. Возможно именно поэтому девушки заглядывались на него.

Цину улыбнулся, закрывая лавку, машинально проверяя кинжал на поясе. В городе шептались, что не так давно, на императора было совершено покушение. Цину не знал, правда ли это, но не собирался оспаривать. Известный своей жестокостью Цинь Шихуанди должен был иметь много врагов, а его верный тайвэй[2] вселял страх в каждого жителя. Его имя сулило неприятности, его боялись называть, опасаясь накликать беду.

Цину смотрел на мир иначе. Империя давно жаждала перемен, и вот они настали. То, что они принесли с собой смерть и войну, никого не должно было удивлять.

Мужчина уже брел по улице к дому своего дяди, как краем глаза заметил в темноте расплывчатые очертания нескольких фигур. Те двигались бесшумно, но стоило Цину обернуться, как тут же замерли.

“Не вмешивайся,” — сказал себе Цину, вернул на лицо улыбку и пошел дальше, не смотря по сторонам. Ему проблемы не нужны.

Правда на углу он все же не вытерпел и обернулся, но теней уже не было. Все было спокойно.

Ин Фугун, молодая госпожа, неспешно пила чай, пока Мей аккуратно обрабатывала синяк на ее ноге. Падение молодой госпожи было нелепым и случайным, она не хотела о нем вспоминать, не хотела даже думать о том, как неподобающе выглядела.

Ин Гуанго, ее муж, тайвэй императора Цинь Шихуанди, в письме к жене сообщал, что прибудет глубокой ночью, так что все ели без него в полном молчании.

Ин Фугун совсем недавно прибыла в свой новый дом. Тот ей сразу понравился. Особенно ей нравилось чувствовать себя в нем полноправной хозяйкой. Мать Гуанго скончалась восемь лет назад, так что Фугун была вполне счастлива владеть таким огромным поместьем единолично.

Особенно ей повезло с мужем. Фугун всегда наставляли быть послушной, покладистой, верной женой. Не перечить мужу, стойко переносить все, что он дает ей — будь то подарки или побои.

Гуанго был не таким. Жестокий с подчинёнными, безжалостный к врагам, со своей молодой женой он был мягок и добр. Ни разу не упрекнул ее, не поправил, не запретил выходить в город, только приставил охрану. Он заботился о ней, защищал перед отцом, одаривал подарками. Фугун была счастлива.

Этой ночью Гуанго не вернулся в поместье. Лишь утром прискакал гонец из Дворца с вестью, что на императора было совершено покушение и только присутствие рядом верного тайвэя спасло его жизнь.

Фугун тут же засобиралась во Дворец. Возможно Гуанго был ранен, она должна быть рядом с ним в эти минуты, помочь ему.

Цину весть о покушении на императора застала в момент открытия своей оружейной. Вообще можно было сказать, что узнал он о ней случайно, только вот случай этот явно был несчастливым. Отряд сувэйцзюнь[3] будто ожидал его появления. Мужчину тут же схватили, обмотали руки верёвкой, а к горлу приставили нож.

— Что происходит? — попытался было спросить Цину, но получил такой сильный удар в живот, что воздержался от дальнейших вопросов.

“Это просто какая-то ошибка,” — попытался он успокоить себя, хотя внутри все в панике сжалось.

“Власть ошибок не совершает, у нее просто есть случайные жертвы.”

Цину очень не хотелось быть этой

“случайной жертвой”. Вся его бравада мигом исчезла, уступая место страху и подступающей к горлу панике.

Его перекинули через лошадь и поскакали через весь город. Вскоре вокруг них уже собралась толпа зевак. Цину слышал, как несколько раз его назвали “убийцей императора”. Смешное обвинение, но оно пробуждало в нем самые худшие опасения.

Впрочем совсем скоро и они оправдались. Отряд подвел его к воротам Дворца и передал в руки шивэйцзюнь, личной гвардии императора. Шансы уйти от них живым утекали также стремительно как песок сквозь пальцы. У Цину подкосились ноги, так что стражам пришлось со смехом поддержать его.

Тут к воротам подъехала роскошная колесница, принадлежавшая госпоже Ин. Цину невольно зацепился за нее взглядом. Хотя бы немного ему хотелось отвлечься от мыслей о незавидной участи, уготованной ему.

Госпожа, сидящая в колеснице, была очень молода и очень красива. В ожидании открытия ворот она тоже устремила свой взгляд на Цину. Шивэйцзюнь тут же оттолкали его подальше, но госпожу это видимо нисколько не смутило.

Фугун во все глаза смотрела на преступника.

“Такой молодой…”

Рука непроизвольно дернулась и устремилась к синяку на ноге. Девушка насилу успокоила свое быстро забившееся сердце.

“Я просто переживаю за мужа.”

Ворота открывались мучительно медленно, после неудачного покушения стража стала еще бдительней, еще жестче.

Молодая госпожа пальцем поманила главного шивэйцзюнь, а когда тот почтительно с поклонами приблизился, указала на преступника.

— Кто он? Что он сделал?

— Молодая госпожа, предполагается, что этот оружейник изготовил оружие для убийц императора. На них было его клеймо. Ваш супруг, тайвэй, приказал схватить его.

Если Фугун и вздрогнула при этих словах, то постаралась не показать виду. Именно этот оружейник когда-то изготовил клинок для самого тайвэя, естественно, все было проделано тайно, однако... Неужели он убийца?

Хотя даже если нет Фугун все равно знала, что его ждет смерть. Император не простит такого, он никого не прощает.

Молодая госпожа вновь посмотрела на оружейника. Кажется, Мей упоминала как-то его имя, но как Фугун ни напрягалась, все не могла вспомнить. Впрочем, что она могла сейчас сделать?

Ворота открылись, и молодая госпожа, бросив последний взгляд на такого же молодого оружейника, устремилась вперед навстречу к своей судьбе и мужу.

[1] — духи.

[2] — глава военного приказа. Правая рука императора.

[3] — стражники, патрулирующие столицу.

43 год н.э.

43 год н.э

Завоевание римлянами Британии, в ходе которого они заняли столицу Камулодун

Центурия Маркуса Валериса Марцелуса прибыла на земли бритов несколько дней назад. Его люди, как и он сам, являлись пополнением для римского воинства, понесшего потери при захвате Камулодуна. Столица взята, Британия пала, но варвары отчего-то упорно продолжали сопротивляться, то и дело вступая в стычки с отдельными центуриями.

Легат запасного восьмого легиона Титус Фабий, едва сойдя с корабля, скептически отнесся к видам покоряющейся страны: сырость, серость, варвары кругом — однако приказы императора никогда не подлежали сомнениям, даже если исходили они не напрямую от него самого.

О похожем думал тогда и Марцелус, печатая шаг рядом со своим оптионом Квинтом. Правда вот Марцелусу не было никакого дела до пользы и красоты новой римской колонии, однако погода и впрямь выдалась скверная, а леса густые и болотистые были нашпигованы врагами, как щит стрелами.

“Держать строй на такой местности будет сложно.”

Легион спешно продвигался вглубь острова, пытаясь как можно быстрее достичь основного расположения в Камулодуне.

На подходе к столице Титус вызвал Маркуса и Квинта к себе. Не сказать, что центуриону пришлась по нраву такая срочность. По многолетнему опыту, особенно в легионе Титуса, Маркус уже знал, что им собираются поручить довольно-таки неприятное самоубийственное задание. Соответственно, желания торопиться не было. Лишь опасения перед взысканием и торопливость уже собравшегося оптиона заставили Маркуса сменить простую солдатскую одежду на более приятную глазу.

Как он и предполагал, разговор пошел про атребатов. Племя варваров, изгнанный царек которых обратился за помощью в Рим и помощь эту получил. Правда взамен атребаты приняли так сильно презираемое другими племенами римское покровительство.

— Возьми немного своих ребят, выясни и доложи мне о настроениях среди подданных Верики[1]. Так ли они лояльны к нам, какими хотят казаться. Все-таки не хочется оставлять возможных врагов за спиной, — приказал Титус Фабий.

Естественно Маркус кивнул, естественно поблагодарил за такое важное и ответственное поручение, естественно даже не заикнулся о своем недовольстве и нежелании умирать, не скопив достаточно деньжат. И, конечно же, его совершенно устраивало, что командование центурией в это время на себя примет Квинт. Особенно настораживали участившиеся набеги катувеланов[2] на малочисленные римские патрули. Похоже таким патрулем сейчас станет и Маркус.

“Ладно, это мой шанс выслужится,” — глубоко вздохнул он, успокаиваясь. Квинт сиял как начищенный новенький доспех. Слишком молодой для центуриона, оптион рад был ускорить свое продвижение по службе. Маркус, как бы то ни было, тоже был рад за него. Наверное.

Этне только недавно вернулась из леса. Говорили, что вблизи деревни все чаще и чаще стали попадаться катувеланы. Это не могло не пугать. И прежде не питавшие друг к другу особой любви племена с приходом на остров Рима стали особенно жестоки. Больше девушка в лес не пойдёт. По крайней мере до тех пор пока завоеватели не уберутся в свою страну, а племена не смогут вновь восстановить хрупкий мир.

Едва придя домой, девушка услышала крики на улице. Воинственные крики.

Этне выскочила на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как в ворота деревни вкатываются несколько телег с телами римлян на них. Тела шевелись, многие были еще живы, некоторые уже нет.

Как завороженная, девушка подошла ближе. Ее не пугала смерть, она слишком часто смотрела ей в лицо. Этне заворожили сами воины. Никогда еще она не видела римского легионера так близко. Тех самых непобедимых воинов, убивших Тогодумна, брата Каратака, и занявших Камулодун. Вблизи они выглядели к ее разочарованию вполне обычно, только доспехи и диковенное оружие выделялись на фоне тел и крови.

Выбежавшие из домов соплеменники начали расступаться, сзади послышались крики совсем иного рода — к воротам спешил сам вождь Верика, в окружении своих верных людей.

Этне отошла в сторону и, найдя глазами Корвоса, тихонько подошла к нему. Друид, прищурив глаза, смотрел на раненых, не обращая внимания на царя. Он был ужасно стар, настолько, что с трудом мог самостоятельно ходить по деревне. Именно поэтому Этне иногда помогала ему с поиском нужных трав в лесу. Так было и в этот раз. Добрый старичок нравился ей не смотря на пугающий взгляд слепого правого глаза, страшные слова произносимых им заклинаний и человеческие кости, хранившееся у него в доме на краю деревни. Корвос был единственным друидом, оставшимся с атребатами, остальные перешли к катувеланам и не желали даже слышать о бывших собратьях. Учеников у Корвоса не было, и Верика всерьёз опасался его возможной скорой смерти. Этне в тайне давно лелеяла мысль стать его ученицей. Это противоречило многим правилам, но девушка надеялась, что когда у Верики не останется выбора, а Корвос окончательно ослабеет, дядя разрешит ей такую вольность. Все-таки она была племянницей вождя, а тому позволено многое.

Верика тем временем нашел Этне глазами в толпе и взглядом попросил подойти.

— Скажи друиду, пусть вылечит всех, кого сможет. Кого не сможет — похороним с почестями, — хмуро выдавил он из себя приказ, явно раздосадованный нападением катувеланов прямо около стен атребатов. Как бы это не сказалось на отношении Рима к самим атребатам.

Этне кивнула и велела охотникам, приволокшим римлян, тащить их в дом Корвоса. Сам Корвос и так знал о предстоящей ему задаче.

Из пятнадцати человек семь были мертвы, трое умерли прямо в доме Корвоса. Он даже не успел прикоснуться к ним. Еще трое, получив необходимое лечение, все еще не приходили в сознание. Корвос не беспокоился на их счет, а распорядился выделить им место под ночлег. Один был практически здоров, только тяжелая колотая рана на боку и все.

Последний как доспехами так и одеждой отличался от остальных солдат. Он был без сознания, а его нога представляла собой сплошное кровавое месиво. Создавалось ощущение, что в его колено сначала ударили секирой, а потом проехались сверху колесницей.

Этне невольно поморщилась и перевела взгляд на лицо римлянина. Оно тоже отличалось от лиц атребатов. Оно было каким-то более правильным что ли, но в то же время грубым, слишком другим.

— Надо избавить его от этой ноши. — отрывисто поведал Корвос, указывая на покалеченную ногу.

Сглотнув подступающую к горлу слюну, Этне поменяла воду и туго перевязала веревкой уцелевшую часть ноги римлянина. Дальше Корвос знал, что делать, а девушка вышла из дома, понимая, что не в силах наблюдать за подобным. Вскоре полный страданий нечеловеческий крик огласил окрестности. Римлянин очнулся, едва лишившись ноги. Этне вбежала вовнутрь, но тот вновь лежал на столе без чувств, Корвос торопливо унес куда-то часть его ноги. Зачем она ему понадобилась, оставалось только гадать.

Этне склонилась над римлянином, ласково провела рукой по его щеке, невольно размазывай по ней кровь и выступившие слезы.

— Не сейчас, не в это время. — прямо над ухом зазвенел дребезжащий голос старика.

Этне вздрогнула и дернулась, отступая и тут же стыдясь своих эмоций. Ей был так интересен этот римлянин, что она на секунду отвлеклась от своей работы. А работы было много, если они хотели, чтобы тот остался жив.

Маркус пришел в себя в темноте. Болью взорвалась нога, и он дёрнулся, чуть не падая с неудобной лежанки. Над ним кто-то склонился, центурион ощутил запах леса, крови и костра. Лицо видел смутно, перед глазами все плыло, а напрягаться не хотелось совершенно. Холодная рука опустилась на его щеку, и он вновь провалился в беспамятство.

Во второй раз Маркус очнулся уже окончательно, приходя в себя на топчане в хижине. Судя по обстановке он был не у своих, а раз ещё жив, значит их группу все-таки подобрали атребаты. Это не могло не радовать, хотя радость, конечно, получалась сомнительная.

Хлипкая дверь отворилась и девушка вошла вовнутрь, принеся с собой воду, тряпку и что-то еще непонятное Маркусу. Увидев его, атребатка вскрикнула, едва не выронив нужное, но все-таки справилась с собой.

— Как мои люди? — сразу же спросил Маркус. Он привык встречать плохие новости сразу же, не давая себе времени к ним подготовиться.

Девушка нахмурилась, и центуриону потребовалось повторить свой вопрос по крайней мере дважды, прежде чем она, страшно коверкая слова, произнесла:

— Одиннадцать человек умерли, один здоров, он попросил дать ему лошадь и сообщить тебе, что отправился к Титусу с сообщением о ситуации, двое ещё спят.

Маркус кивнул, проклиная расторопного бойца и свою собственную неспособность его остановить. Не видать ему теперь повышения. Вторя его мыслям, боль пробудилась в ноге. Маркус помнил лишь, как один из катувеланов рубанул по ней своей секирой. Вздрогнув всем телом, центурион откинул теплую накидку, которой был укрыт, и стон отчаяния вырвался у него из груди. Ноги не было! Не было! Не было! Был лишь жалкий обрубок, полностью уничтоживший его блестящую карьеру и обрекающий на нищенское существование на скромное выплачиваемое жалование.

Девушка задрожала, но не спешила уходить.

Этне было жаль его. Жаль этого гордого римлянина, так и не поблагодарившего ее и Корвуса за спасение. Она понимала, как тяжело для воина потерять ногу. Понимала и сочувствовала.

Она села рядом с ним, собираясь сменить повязку, но римлянин отмахнулся.

— Оставь меня, — пробурчал он, будучи пока не в силах перебороть утрату.

Но ведь он же чувствовал! Чувствовал как его нога болит! Как болит то, чего сейчас нет! Может он бредит?

Не слушая его возражений, девушка все-таки поменяла повязку на обрубке ноги. И вновь Маркус ощутил такой уже знакомый ему запах крови, леса и костра. Невольно он вцепился в ее руку, но тут же опустил, едва завидев испуганный взгляд.

— Прости, — только и смог сказать он.

Девушка кивнула и вышла, оставив его в одиночестве.

На следующий день Этне пришла снова. Потом еще раз. И еще. Так продолжалось около двух недель, пока Маркус не стал способен на осмысленную беседу. Дважды к нему заходил царь Верика, но это теперь не представляло для центуриона, уже наверное бывшего центуриона, такой ценности. Его занимала лишь Этне.

На третий день они познакомились, а на пятый сказали друг другу больше двух слов. Так и завязалось их общение.

Этне интересовало в Маркусе решительно все. Ей была особенно интересна та римская культура, олицетворением которой легионер и являлся. Маркусу была интересна она сама и плевать ему было на остальных отсталых атребатов.

На третью неделю Корвос разрешил Маркусу встать и попробовать пройтись. Ему даже дали для этого палку подмышку. Это особенно угнетало бравого воина. Этне весь вечер утешала его, а потом осталась с ним и на ночь. Лучшая ночь в его жизни!

Чем больше они общались, тем лучше понимали друг друга и тем явственней ощущали взаимное притяжение. Быстрые поцелуи постепенно переросли во что-то более интимное и глубокое. Обоих это устраивало.

Однако вместе с тем, как крепли их отношения, также крепли и ссоры.

Этне, полностью вызнав у Маркуса историю завоеваний империи, нещадно ее критиковала. Центурион не мог стерпеть такое оскорбление своему дому и упрямо доказывал обратное.

— Ты не понимаешь, Рим несет процветание, цивилизацию. Мы делаем жизнь других лучше.

— Как? Разрушая нашу культуру? Устанавливая свои порядки?!

— Мы помогаем вам!

— Нам и без вас было хорошо!

— Нет, — отрезал Маркус, не умеющий вести такие тяжелые, для его ума воина, философские споры.

Этне, вспыхнув, ушла.

Так продолжалось еще неделю. И споры с каждым днем становились все сильнее и сильнее, а взаимные оскорбления все чаще.

Маркус уже полностью освоился со своим новым способом походки и уже даже свыкся с мыслью о своей собственной неполноценности, так что кричал он, вполне себе резво скача по дому, который ему отвели.

— Тогда уходи! - в день очередной ссоры крикнула ему Этне. — Уходи в свой Рим! Что ты делаешь здесь?! Что ты делаешь со мной?! Проваливай!

И в этот же день Маркус начал собираться в дорогу. Верика был особенно рад избавиться от еще одного римлянина в своих владениях. Перед отъездом Маркус не мог не зайти к Этне, не объясниться еще раз.

— Давай я заберу тебя с собой? — спросил он, переступая через свою гордость. — Покажу те дворцы и города, которые так тебе понравились по моим рассказам? Покажу дом моей семьи. Ты станешь моей женой.

— Я не стану римлянкой, — холодно ответила ему Этне, хотя у самой сердце сжалось, разрываясь с каждым словом на части. — Я никогда не буду одной из вас. Ты не сможешь изменить этого. Тебе придётся с этим смирится. Но… ты не из тех, кто смиряется… — прошептала она последнюю фразу, однако Маркус ее услышал. И да, она была права. Маркус был гордым, упрямым и непримиримым. Он твёрдо был уверен в пользе римских завоеваний для всех народов, а если кто-то считал иначе, то его следовало переубедить. Этне ему переубедить не удалось.

Маркус уехал, неумело правя лошадью. Уехал в компании двух своих очнувшихся легионеров. Уехал, с каждым шагом лошади чувствуя, как оставляет в деревне атребатов частицу себя. Неужели он действительно лишился чего-то важнее ноги?

[1] — тот самый атребатский царек.

[2] — враждебно настроенные и к атребатам и к римлянам племена.

543 год

543 год

Византия. Время начала вспышки первой эпидемии чумы, которую в последствии назовут Юстинианской

Кассия умирала. Она чувствовала это также отчетливо как боль от бубонов на своем тазу, как боль от язв на ноге. Ей было жарко, постоянно хотелось пить. Подстилка, на которую ее положили, пропиталась потом. Девушка постоянно чувствовала запах. Запах приближающейся смерти. Кто-то умер сегодня, кто-то умрет завтра, а она возможно умрет сейчас. Но время проходило, сейчас превращалось в завтра, а потом смерть снова дышала зловонием ей в лицо.

Василиада[1] была переполнена больными. Монахи сбивались с ног, пытаясь помочь всем: кому-то травами, кому-то молитвами. Они повязывали на лица тканевые повязки, так что Кассия могла видеть только их глаза.

Кассия умирала. Но ей так отчаянно хотелось жить! Она готова была отдать за лишние часы жизни все, что угодно, однако болезнь брала свое, и она вынуждена была смириться.

Сегодня. Она знала, что умрет сегодня. Чувствовала это. И была готова.

Смерть пришла к ней, источая зловоние, раскрывая объятия пустоты, вея холодом. Кассия закрыла глаза, принимая ее как избавление, как неизбежность.

Теплая рука легла девушке на лоб, на секунду заставляя отступить ледяную пустоту. Кассия распахнула глаза, натыкаясь на необычайно глубокий взгляд почти черных глаз. В глазах молодого монаха она увидела себя, лежащей на жалкой подстилке. Увидела она и бескрайнюю водную гладь. Такую глубокую, такую манящую, такую необъяснимо величественную, что хотелось плакать.

Его взгляд стал мягче, а рука на ее лбу ощутимо вздрогнула.

Смерть зашипела, борясь за свое. Она не отдаст то, что уже принадлежало ей по праву. Она заберёт Кассию.

Холод вновь окутал девушку. На этот раз безвозратно. Кассию ждал океан. Глубокий темный манящий океан.

Где-то далеко-далеко, будто бы уже в другом мире, она различила громкий полный отчаяния вскрик, прежде чем окончательно погрузиться под воду.

[1] — монастырь святителя Василия Великого в Кесарии Каппадокской.

1001 год

1001 год

Киевская Русь. Белоозерье. Тринадцать лет после крещения

Митрополит Михаил, когда посылал служителя Луку в Белоозерье наставлял его проявлять к темным потерянным душам кротость и доброту, а к упрямым еретикам твердость и стойкость убеждения, дабы направить их в лоно единой церкви.

— А если не выйдет у тебя этого, то следует унять множущуюся смуту в сердцах людских. — резко закончил Михаил, и Лука отправился в путь.

Святой миссией его было обнаружить новые капища волхвов, избежавших праведного суда, и, если получиться, заставить обратиться их в истинную веру.

Мало кто верил в его успех, даже сам Лука, ибо насилу мил не будешь, а Богу нужна искренность.

Старый город Белоозеро встретил его довольно приветливо. Солнце ярко светило, и новый летний день обещал быть теплым, но не паляще жарким. Белое озеро тоже было спокойно. Местные доверчиво шептали Луке, пока он брел к своей ночлежке, что в дни волхования, воды озера бурлили, а само оно темнело, становясь почти черным.

— Давно не видал такова, — почесал бороду старичок, когда Лука спросил прямо. — Ужо с месяц.

“Затаились.”

Еще на подъезде к городу Лука видел темные непроходимые дремучие леса. В таких и нечисть жить может, и беглым волхвам легко спрятаться. Да и с пути сбиться в таких лесах проще простого. Утоп в болоте и поминай как звали.

При мысли, что ему предстоит идти туда завтра, Лука судорожно сглотнул. Невольно он пожалел, что в своих попытках выслужиться перед митрополитом смог зайти так далеко. Однако пылкое юношеское сердце требовало перемен, требовало подвигов, требовало приносить пользу, а что может быть лучше опасного задания? Да и еще и на благо матери Церкви.

Тихомир шикнул на Марью и вышел на крыльцо. Ранним утром ещё до рассвета в самый темный час слабый верткий ветерок принес ему весть о прибытии в Белоозерье странника-богомольца. Ветерок не разглядел его лицо, а Стрибог, увы, остался глух к подношению Тихомира.

К Перуну обращаться было не время. В последний раз Тихомир просил его скрыть себя с дочерью от глаз недоброжелателей. Перун исполнил его просьбу, тропы к дому волхва затянуло туманом, капище спряталось в тени выросших за ночь раскидистых сосен, болота стали непреодолимой преградой для случайных путников. Большего от Перуна Тихомир требовать не мог.

— Я видала его, — тихо прошептала Марья, едва проснувшись. — Мокошь показала мне его во сне. Он очень молод. Пылок. Своенравен. Он искренне верит в свое правое дело.

Тихомир горько вздохнул, крепко обняв дочь. Доберётся до них али нет этот молодец было ему неведомо, а посему не следовало пужаться раньше времени.

Девушка отправилась в хлев к скотине, а Тихомир снова похромал на капище к Стрибогу. Когда-то давным-давно его прадед отвел маленького внука на высокий-высокий утес. Там свирепствовали Северные ветра. Самые буйные из всех. Они знали старого волхва и не тронули мальчика, но подхватили его и закружили над землёй. Так Тихомир познакомился со Стрибогом. Ветра, наигравшись, опустили мальчишку на землю, но опустили неудачно. С тех пор Тихомир стал хромать. Но не перестал общаться он со Стрибогом, не перестал играть с его детьми — ветрами.

Лука, закинув на плечо котомку, погрузился в лес. Чуткий встревоженный слух юноши тут же уловил множество звуков: вой диких зверей, свист ветра, пение птиц. Лука крепко сжимал в руке крест, постепенно пробираясь в самую чащу. Он справедливо полагал, что именно там, в самом сердце дремучего леса, отыщет волхвов.

Лес тоже как будто бы внимательно наблюдал за чужаком. Лука ощущал это всей своей кожей, по которой то и дело проходился слабенький, непонятно откуда взявшийся здесь, ветер.

Чем дальше Лука пробирался, тем темнее становился лес, тем все чаще норовили ветки хлестнуть его по лицу, тем громче завывали волки.

Неожиданно юноша остановился на краю болота. Тут же сильный Северный ветер, толкнул его в спину, заставляя потерять равновесие. Уцепившись за ветку, Лука лишь чудом удержался на ногах и тут же принялся шептать молитву, держа у сердца крест. Лишь слово Божье способно было помочь ему, лишь оно одно может отвадить всякую напасть.

Ветер хлестал его по щекам, заставлял подняться с колен. Лука закрыл глаза и громче, яростнее зашептал молитву.

Он услышал вой. Протяжный тоскливый вой совсем рядом с собой. Прямо над ухом. Стая окружила его. Лука почувствовал, как жесткая волчья шерсть коснулась его руки. Ощутил жаркое дыхание.

Лука все молился, и волки утробно зарычали, но вновь налетевший ветер заставил их умолкнуть.

Все стихло также резко как началось. Закончив молитву, юноша решился приоткрыть один глаз — вокруг было темно. Будто ночь опустилась на лес. Однако ни волков, ни болота больше не было. Лишь кроны деревьев плотнее прижались друг к другу.

Поднявшись с земли, Лука продолжил свой путь. Он уже давно потерял направление, его вело лишь сердце. Лука верил, что оно его не подведет.

Тихомир улыбнулся и лег на траву. Он устал. Выполняя давнее обещание, Перун никого не собирался подпускать к волхву, однако Тихомир не желал смерти мальчика. Даже на расстоянии он чувствовал его веру, чувствовал бурлящую в его жилах жизнь и не собирался разрушать их.

Небо заволокло тучами, вот-вот должна была начаться гроза, и Тихомир поспешил в дом. Перун сердится, но перемены уже произошли. Старый волхв чувствовал, как меняется мир, и юный богомолец был вестником этих изменений. Тихомир знал это, как знал, что их встрече суждено будет произойти.

Северный ветер пронесся по дому, растрепав его бороду и вылетел в окно, где как раз с оглушительным треском сверкнула молния.

“Он близко.”

Лука несколько раз протер глаза, удостовериваясь, что видит перед собой дом. Это правда был он. Настоящий. Жилой.

Грязный, уставший, промокший до нитки юноша искренне обрадовался ему, хотя тут же себя одернул. В таких местах изба принадлежала волхвам, а они точно не станут церемониться с посланником новой веры.

“Хорош же посланник,” — перекрестился Лука, повиднее перехватил крест и двинулся к низкой ограде.

Однако не успел он подойти к ней, как калитка уже открылась, а за ней обнаружилась улыбчивая девица. Как же не была она похоже на волхва!

Лука резко остановился и покраснел, невольно опуская взгляд. Что он должен был сказать?

— Батюшка ждет тебя, — звонко рассмеялась та, широким жестом предлагая войти.

И ветер, вот проказник, подтолкнул Луку в спину, заставляя сделать первый шаг.

Едва юноша вошел в горницу, как Тихомир ощутил это. А теперь он смог и увидеть его. Голубые чистые глаза. Пылкое сердце полное искренней веры. Его душа… Тихомир вздрогнул всем телом, переводя взгляд на дочку. Та ничего не заметила.

Вера окружала Луку как щит, она и была его щитом, его оружием, его смыслом жизни. Тихомир не хотел разрушать это. Оно было очень сильно, такое, как сорняк, надо вырывать лишь с корнем.

Юноша молчал, лишь моргая широкими голубыми глазами. Бесспорно, он уже и сам все понял. Сам обо всем догадался. То, что было в доме и сидело рядом с Тихомиром, было древнее его самого, его веры и всего, что он знал в своей жизни. Такому не перечат, такому лишь молятся и надеятся, что оно никогда не обратит на них свой взор.

Лука смотрел на Тихомира, отчего-то он уже знал его имя. Но видел он не его. Никогда в жизни Лука бы никому не признался в увиденном, и мы промолчим, сохраняя тайну.

— Забирай ее, — промолвил наконец Тихомир, и гроза за окном начала успокаиваться.

Лука оглянулся на девушку, та улыбалась ему, нисколько не раздосадованная решением отца.

— Забирай ее и уходите. Живите счастливо, дети мои, и забудьте дорогу сюда.

Лука сглотнул, кивая. Он так и не произнес ни слова. Да слова были ему и не нужны. Узелок уже был на плечах девушки, и, поколебавшись, Лука забрал его, выходя за околицу.

Солнце вновь ярко светило над головой. Темнота отступила, да и волков слышно не было.

Молодые отошли от дома, и Марья развернулась, помахав старику у ограды.

Лука тоже развернулся, но туман уже скрыл от него и старика, и его дом, и его богов.

Марья звонко рассмеялась, и на сердце юноши полегчало.

1228 год

1228 год

Англия. Расцвет рыцарства.

Объявление о турнире застало барона Ричарда де Грея на подступах к замку графа де Варенна. До Бейярдс-Грин, выбранной местом проведения турнира, было не менее недели пути. Так что если Ричард собирался прибыть туда заблаговременно до турнира, следовало поторопиться.

— Мой лорд, — поклонился он сидящему за трапезным столом графу.

Граф Гилберт де Варенн был уже седеющим мужчиной с прескверным характером. Иногда Ричард даже жалел, что его отец, как и он сам, когда-то принесли ему оммаж. Бессмысленные военные походы, пьянство, абсолютное скудоумие в управлении землями — все это раздражало барона. Однако он был вассалом, а потому терпел.

— Ааа, это ты! — оторвался от бокала с вином граф, подзывая Ричарда рукой.

Тот подошёл ближе, наклоняясь. Де Варенн вцепился жирной рукой ему в локоть, поднимая мутные от алкоголя глаза.

— Надеюсь, деньги, требуемые мною, у тебя?

Ричард молча покачал головой. Не в первый раз де Варенн обращался к нему с такой “просьбой”, он и рад бы помочь, но “просьбы” с каждым разом становились все больше и больше, а доход с земель оставался все тем же.

Также молча граф ударил его. Ох и трудно оказалось Ричарду устоять на ногах. Однако он сумел и остался бесстрастным. Ричард знал, что состояние графа с каждым годом становится все хуже и хуже. Именно поэтому тот начал требовать со своих вассалов суммы.

— Через полтора месяца в Бейярдс-Грин намечается турнир. — невозмутимо перевел тему Ричард. — Не желаете поучаствовать, милорд? Вспомнить молодость.

— Не стар еще, чтоб молодость вспоминать. — ворчливо отозвался де Варенн, потом зачмокал губами, отпил еще вина и откинулся на спинку стула.

— А что, может и вправду поеду. Отвлекусь от забот. Ступай.

Ричард с поклоном удалился.

Была у юного барона и другая, не менее везкая, причина для прибытия в замок де Варенна. И звали ее Элеонора.

Именно ради девушки Ричард ежемесячно ссуживал ее отцу огромные по меркам его дохода суммы. Сам граф либо молчаливо одобрял, либо попросту не замечал интереса вассала к своей дочери. Впрочем та тоже питала к вассалу взаимные чувства.

Элеонора встретила Ричарда в малой гостиной, будучи в окружении служанок. Поклонившись, он поцеловал ее руку, щелкая пальцами своему слуге. Тот почтительно приблизился со шкатулкой в руках. Щелкнула крышка и взору Элеоноры предстало изумительной красоты ожерелье, буквально сотканное из мельчайших рубинов в замысловатые узоры.

— Моя дорогая, я отправляюсь на турнир, если вы примете мой подарок и наденете его в день поединка, я буду самым счастливым человеком на свете.

Элеонара улыбнулась, показывая служанке забрать шкатулку.

— Не думаю, что мой отец согласится отпустить меня так далеко от дома, — слегка опустила она глаза, и ресницы ее затрепетали.

— Ваш отец, — тут Ричард запнулся, ибо всегда при упоминании ее папаши его окутывало раздражение. — Ваш отец также отправится на турнир, я с ним только что беседовал.

— Он же стар для такого! — тут же всплеснула руками девушка, мигом теряя всю свою напускную кротость и смирение. — Это вы науськали его! Негодный мальчишка!

Слабая улыбка тронула губы Ричарда, он подавил в себе порыв коснуться ее руки, так что ограничился лишь кивком.

— Миледи, я прослежу, чтобы ваш отец не понес никаких увечий... Даю слово, -— последее далось Ричарду с трудом, но другого выхода пригласить девушку на турнир он не видел.

План его был до смешного прост, но ужасно амбициозен. Турнир состоялся по приказу юстициария Хьюберта де Бурга ведущего советника короля Генриха III. Победа в нем позволила бы Ричарду снискать снисхождения от графа де Варенна и получить одобрение на брак с его дочерью. Пусть и ценой прощания с огромным денежным призом, полагавшемуся победителю.

— Проводить вас? — приняла его слово Элеонора, лукаво улыбнувшись.

Служанки двинулись было за ней, но девушка отмахнулась от них, наказав дождаться ее. Своему слуге Ричард повелел первым спуститься к карете, так что молодые могли не торопиться.

Несколько минут наедине были самыми ценными в их жизни. Время, когда они могли быть собой. Время, когда условностей и правил не существовало.

Оглянувшись по сторонам, Ричард наконец-таки заключил руки девушки в свои.

— Все будет хорошо, — горячо зашептал он. — Я договорюсь с твоим отцом. Мы поженимся.

— Надеюсь, ты успеешь раньше, чем он просватает меня за какого-нибудь мешка с золотом, — с прохладцей отозвалась Элеонора.

Ричард не мог ее винить. Девушка довольно-таки грубо отнеслась к уже двум богатым претендентам на ее руку. Она верила Ричарду, но время шло, а их отношения с ее отцом только портились.

— Я буду на турнире, — смягчилась наконец Элеонора, стягивая с руки кружевную легкую перчатку. Она сжала ладонь Ричарда, и тот поборол желание прикоснуться к шелковистой коже ее руки щекой.

— Возьми, — девушка отдала ему свою перчатку. — На победу.

Ричард моментально поднес этот амулет к губам и поцеловал. Той же чести удостоилась и рука Элеоноры. На том молодые люди расстались.

— Госпожа, можно я отлучусь сегодня вечером ненадолго? Мне хотелось бы съездить в город, если вы позволите, — слёзно попросила Амори, помогая Элеоноре сменить наряд.

— Что за дела у тебя в городе? — уселась миледи перед зеркалом, наблюдая за служанкой через отражение. Та тут же принялась поправлять ей прическу. Однако отвечать не торопилась.

— Слуги шепчутся, что туда пожаловала самая настоящая ведьма. Говорят, она может предсказать судьбу даже самого короля, — наконец доверчиво прошептала Амори, чуть качая головой, будто бы сама не веря в это.

— И какая же судьба ждет нашего правителя? — усмехнулась Элеонора. Шарлатаны близ замка появлялись часто, правда ни одна еще не замахивалась на короля. Видно недолго ей жить осталось.

— Да что вы, никто и не спрашивал! — непритворно испугалась Амори, тем временем закончив с прической и отступив от госпожи.

Элеонора ещё раз придирчиво оглядела себя и осталась довольна.

— Госпожа, а вы сами не хотите в будущее поглядеть? — лукаво улыбнулась Амори. — Может в нем и сэр де Грей покажется.

— Молчи! — тут же вспыхнула Элеонора.

С Амори они были неразлучны с самого детства. Выросли вместе и нередко доверяли друг другу и свои секреты и душевные переживания. Амори точно знала, что или точнее кто занимает последнее время мысли госпожи, и старалась помочь по мере своих скромных сил и возможностей. А ведьма возможно и правда сможет унять тревоги Элеоноры.

Правда еще больше Амори желала, только это секрет, спросить у колдуньи про Питера, слугу барона де Грея. Уж очень тот был хорош собой. Так что Амори как никто другой радела за скорый брак между Элеонорой и сэром Ричардом.

— Ладно, пригласи ведьму сегодня в замок через тайный ход. В малую гостиную. Пусть приходит после полуночи, когда отец ляжет. Да и не болтай о ней особо с другими слугами. - распорядилась Элеонора, замечая, как на губах служанки расцветает довольная улыбка.

Ричард торопился, чтобы оказаться в Бейярдс-Грин до прибытия графа. Уже очень он не хотел невольно войти в его свиту.

Ричард был большим любителем турниров и старался не пропускать ни один из них, если ему, конечно, позволяли обстоятельства.

Так что прибыл он как положено за несколько недель до проведения турнира с личной свитой, состоящей из пятерых слуг, знаменосца, оруженосца и даже личного герольда.

На ристайлище уже были разбиты шатры. Многие рыцари прибыли не просто заранее, а будто бы прискакали одновременно с известием о турнире.

Слуги засуетились, начиная сооружать и шатер для своего господина. Герольд отправился к своим коллегам для подтверждения знатности родословной де Грея. Оруженосец поплелся к судьям со шлемом и мечом[1].

Мало кто из горожан обратил внимание на Ричарда. Он не любил излишнюю помпезность и всеобщее внимание. Ему достаточно было лишь завоевать внимание его дамы. Для остальных за него будут говорить его победы.

Пока все были заняты делом, Ричард, не собираясь спешиваться с коня, устремил свой взор на ристайлище. Однако побыть одному ему не удалось. Аккуратно, будто боясь получить удар, к нему приблизился Питер. Обычно за слугой такой робости не замечалось.

— Господин, я давно служу вам верой и правдой… — издалека начал он, получив дозволение говорить.

Ричард сощурился, понимая, что разговор предстоит ему серьёзный и уж точно не короткий.

— И побывал с вами во многих битвах, — продолжил гнуть свою линию Питер, дождавшись утвердительного кивка. — И не раз прикрывал вам спину в сражениях. Вы много раз хвалили мое мастерство в обращении с мечом.

Ричард снова кивнул, догадываясь, куда клонит слуга, но помогать ему в признании не собирался.

— Вы также отмечали мою верность, честность и смелость, — совсем уже побледнел Питер, выдыхаясь от такой долгой хвалебной тирады.

Ричард снова кивнул и приготовился к самой главной просьбе.

— Скажите, достоин ли я быть вашим оруженосцем?

— Достоин, — невозмутимо ответил Ричард, замечая, как мгновенно просияло лицо Питера.

Тут же Ричард спрыгнул с коня, кидая его поводья слуге и отстегивая пояс с мечом.

— Приступай к службе, — бросил его Питеру и отправился в уже поставленный шатер.

Ричард давно думал над вторым оруженосцем. Первого звали Уильямом, он был сыном друга отца Ричарда. Юнец, двадцати лет отроду, уже готовился к посвящению в рыцари. Совсем скоро он уйдёт от него. Ричард не хотел признаваться, что за эти шесть лет успел привязаться к мальчику, и их скорое расставание вызывало в его сердце тупую ноющую боль. Всегда в такие моменты Ричард утешал себя, что с Уильямом они ещё не раз встретятся на турнирах, а если повезёт, то будут сражаться в одной команде.

Потреся головой, не давая себе погрузиться в меланхолию, Ричард вышел из шатра, вскочил на второго коня, и отправился навещать старых друзей, чьи знамения он заприметил на шатрах с самого начала.

Перед встречей с ведьмой Элеонора волновалась. А что если та наоборот предскажет скорую гибель Ричарда? Предскажет, что не он суженый ее? Что она выйдет замуж за другого? Нет, Элеонора этого не переживёт. Так может лучше тогда с ней не встречаться?

Амори доложила о том, что ведьму провели в малую гостиную через потацной ход, и Элеонора, забыв обо всех своих страхах, поспешила навстречу.

Вопреки ее мыслям, ведьмой оказалась молодая девушка, едва ли моложе самой Элеоноры. Она была чарующе красива, однако девушка чувствовала исходящую от нее силу и опасность. А еще ведьма, которая представилась Гаудикой, была слепа на один глаз. С гордостью та заявила, что это лучший подарок от духов, позволяющий видеть и их и грядущее.

— О ком тревожишься, госпожа? — спросила Гаудика низким грудным голосом, развалившись в мягком кресле. На столе на треноге она поставила стеклянный шар, веером разложила карты.

Амори замерла за Элеонорой безмолвной тенью. Больше слуг не было. Только у дверей дежурила предусмотрительно выставленная Элеонорой стража.

— О сэре Ричарде де Грее, знаешь такого?

Ведьма пожала плечами, не давая точного ответа. Элеонора описала ей все свои тревоги и опасения.

— Будем ли мы вместе? — под конец спросила девушка.

— Вытяни карту, — причмокнула губами ведьма, подмигнув ослепшим глазом.

Холодный пот прошиб Элеонору. А что если она вытянет сейчас не ту карту? Вдруг обречёт их на погибель?

Дрожащей рукой девушка провела над колодой, тщательно выбирая нужную.

— Дерево, — торжественно провозгласила ведьма, резко подавшись вперед, пристально глядя на Элеонору. — Интересно.

Девушка сжалась под этим колючим взглядом.

— Положи руку на шар, подумай о нем, закрой глаза, — выдала новые указания ведьма, тоже прикладывая ладонь к стеклу.

Некоторое время она покачивалась, а потом с тихим вздохом отстранилась, хватаясь за голову.

Сгорая от любопытства, Элеонора уставилась на нее, скрестив руки у сердца.

— Странно это все, — наконец хрипло проговорила ведьма, вытирая выступивший пот. — Вы созданы друг для друга, миледи, — поспешила успокоить она Элеонору. — Но что-то мешает вам…, я не пойму что. Что-то скрытое в самой глубине ваших сердец… Ох…

Она закрыла глаза, массируя виски, а потом резко распахнула их, закричав.

— Миледи, прошу вас, оголите немного ногу, — зашептала ведьма будто в горячке.

Элеонора отшатнулась от нее, панически оглядываясь по сторонам. Амори успокаивающе сжала руку своей госпожи.

Ведьма тем временем достала из своей сумки маленький аккуратный нож.

Элеонора как завороженная следила за ее движениями.

“Сумасшедшая!”

— Госпожа? — обеспокоенно спросила Амори.

— Все в порядке, — тут же вернула себе самообладание Элеонора, слегка приподнимая подол платья. — Если вы покалечите меня, вам отрубят голову сегодня же, — холодно обратилась она к ведьме, та криво усмехнулась.

— Всего один маленький порез миледи, — поклонилась она, а потом встала на колени, действительно проводя ножом по оголенной коже.

Элеонора слабо вскрикнула, ей вторила Амори. Довольная же ведьма, быстро спрятала нож, возвращаясь на кресло.

— Больше ничего вам не помешает. Вы проживете долгую счастливую жизнь, — улыбнулась она, а Элеонора встала, кинув на стол несколько монет.

Тут же ее место заняла Амори.

Ведьма приподняла бровь, но лишь по новому разложила карты.

— И тебя гложет любовь или же в будущее поглядеть хочешь?

Амори покраснела, а Гаудика рассмеялась.

— Опиши мне его и тяни карту.

Так подробно своего возлюбленного не описывала даже Элеонора.

— Дерево, — немного с опаской оглянулась на госпожу Амори.

— Еще одни. Редкая удача, — пробормотала себе под нос ведьма. — Ваше счастье случится совсем скоро, — только и промолвила Гаудика, а потом быстро начала собираться, перед этим стребовав с Элеоноры непомерную плату.

Уже в лесу ведьма прошептала:

— Быстро же они нашлись, — и исчезла в ночи.

Турнир начался как всегда помпезно. Первым в списке состязаний, принять участие в которых изъявил Ричард был бугурт[2]. Он был в команде синих под неким предводительством сэра Олкотта, старого доброго друга Ричарда, если, конечно, можно охарактеризовать таким словом взаимоотношения графа и барона. Все состоящие в команде сэра Олкотта были хорошо знакомы Ричарду. Не один турнир провели они вместе и не одно сражение.

Перед боем Ричард подозвал к себе оруженосцев, вместе с ним участвующих в предстоящей забаве.

— Глаз не спускать с графа де Варенна, — приказал он им. — Если он сильно пострадает, с вас первых шкуру спущу, — если для Питера эта была вполне себе привычная угроза (правда еще ни разу не осуществленная), то Уильям нахмурился явно желающий возразить.

— Молчать, — оборвал его желание Ричард, не имея времени воспитывать его сейчас.

Сам же барон направился напрямую к графу Олкотту. Тот встретил его уже облаченный в доспехи и выслушал план Ричарда молча, временами посмеиваясь над хитрой придумкой.

— Так и быть. Постараюсь я сразить этого графа де Варенна, — рассмеялся он под конец, и Ричард удалился от него еще более встревоженный.

Он не мог подступиться к отцу Элеоноры сам — это только рассорило бы их ещё сильнее. Однако тревога все равно съедала его — Ричард не привык полагаться на других, только на самого себя. Пусть граф Олкотт человек надежный и единственный посвященный в амурные дела Ричарда, но все же…

Это было все, что Ричард смог сделать, дабы сдержать данное Элеоноре обещание. Оставалась лишь надежда, что Бог не позволит случиться непоправимому.

За неделю до турнира Элеонора вместе с отцом и Амори прибыла в Бейярдс-Грин. Ричарда она с того момента на видела, но рассчитывала увидеть его на турнире.

В ложе ей было отведено специальное место, откуда открывался изумительный вид на ристайлище.

Предстоящий бугурт был сражением весьма жестоким, но и довольно прибыльным. За Ричарда Элеонора как ни странно не волновалась. Тот был опытным воином, не раз участвующий в настоящих сражениях и не раз возвращавшийся из них живым.

То ли дело отец… Граф де Варенн, посвящённый в рыцари около трех десятков лет назад, был слишком слаб для таких забав.

Одна надежда была на то, что Ричард сдержит свое слово.

Когда рыцари вышли на поле, Ричард сразу же заприметил Элеонору. Солнце слепило глаза, но он все равно разглядел одетое на нее ожерелье и улыбнулся, подняв руку. Девушка кивнула ему в ответ.

Уверенность овладела Ричардом. Элеонора здесь. Она смотрит на него. Она верит в него. Значит все будет хорошо. Он со всем справится. Он победит.

Протрубил сигнал к битве. Сорок человек схлестнулись друг с другом. Все перемешалось, кони, люди. Ричард моментально взмок. Даже закралась мысль: “а не переоценил ли он свои силы?”. Одновременно следить за битвой, Уильямом, Питером да еще и графом де Варенном оказалось очень тяжело.

Оруженосцы, повинуясь его приказу, почти сразу же врубились в гущу сражения, стараясь держаться поближе к графу. Ричард же наоборот переместился на другой фланг. Пять минут кипела ожесточенная битва, сопровождающаяся людскими криками да конским ржанием. А потом раздался ликующий крик.

— Сэр, — пробрался к Ричарду Уильям. — Граф Олкотт сразил графа де Варенна, мы с Питером не стали ему мешать.

Ричард кивнул и выбросил старого графа из головы. С одной проблемой покончено.

Через десять минут сражение закончилось. Обессиленный Ричард чуть не рухнул с коня, но с удовлетворением отменил, что и Уильям и Питер также были в седле. Чего не скажешь о сэре Олкотте. На него насело сразу трое, так что у грозного вояки не осталось выбора.

Ричард улыбнулся Элеоноре, хотя пот застилал ему глаза, мешая смотреть. Он очень надеялся, что и девушка улыбнулась ему.

Бугурт команда сэра Олкотта выиграла.

Теперь впереди Ричарда ждало личное сражение. Джостинг[3]. Самое зрелищное, горячо любимое зрителем и довольно прибыльное состязание. Ричард был уверен, что победа в нем повлияет на благосклонность отца Элеоноры, благо тот больше участвовать в состязаниях не будет.

В день, отведенный для джостинга, Ричард был сам не свой: постоянно ворчал то на Уильяма, то на Питера, вечно был всем недоволен, ни минуты ни сидел на месте, постоянно проверяя доспехи, подпругу коня, копье.

За час до поединка в шатер заглянула Амори. Ричард тут же узнал ее и дернулся было к ней, но его опередил Питер.

— Госпожа желает вам удачи! — произнесла Амори, отдавая Ричарду кружевной платок, вышитый лично Элеонорой. Тот поднес его к губам и поблагодарил девушку.

Питер почти моляще уставился на своего господина, но ничего не сказал. Сзади послышался смешок Уильяма, и Ричард, обернувшись, взглядом одернул его.

— Питер, проверь моего коня, — распорядился он, пряча платок подальше.

Радостно вспыхнув, оруженосец тут же вышел.

— А меня вы тогда не отпустили к Розе, сэр, — слегка обиженно заметил юноша.

— Ты собирался в бордель, а она распутная девка, — обрубил Ричард, улыбнувшись в душе его молодости.

Состязание началось. Ричарду надо было одержать победу всего в трех сшибках, чтобы выиграть.

Первых двух противников он выбил из седла легко, даже можно сказать, непринуждённо, четкими ударами в голову. Вера придавала ему сил. Третьим был граф Олкотт.

Ричард глубоко вздохнул, опуская забрало. На Элеонору он не смотрел специально, не хотел видеть ее волнение. Он должен оставаться спокойным.

Как только протрубил рог, конь сорвался с места. Дальше же события Ричард помнил смутно. Он знал, что его выбили из седла. Знал, что и графа он смог выбить тоже. Вопрос был лишь в том, кто первым коснулся земли.

Уильям с Питером подхватили его под руки, помогая идти. У самого Ричарда слишком кружилась голова, все-таки приложил его друг от всего сердца.

И именно в этом не самом героическом положении, еле переставляющего ноги Ричарда застало известие о его победе.

Он счастливо рассмеялся, запрокинув назад голову.

Элеонора отпустила подлокотники кресла, в которое до этого вцепилась ногтями. За ней едва слышно выдохнула Амори, а отец, сидящий рядом, рассмеялся.

— Оказывается щенок чего-то стоит, — пробормотал наконец граф де Варенн, и сердце Элеоноры затрепетало.

— Он достоин меня, — прошептала девушка. — Не откажи ему, — в упор посмотрела Элеонора на отца. Тот еще раз рассмеялся.

— Подожду, когда он явится ко мне, — не спешил граф де Варенн соглашаться. Однако Элеонора видела лукавый огонек в его глазах. Все-таки граф любил свою дочь и любил деньги. И, слава богу, Ричард мог предложить ему и то и другое. Девушка счастливо рассмеялась, обнимая отца.

Элеонора всегда верила Ричарду. Верила с тех самых пор, как маленький мальчик девяти лет отроду, приехавший вместе со своим отцом в их замок, пообещал на ней жениться. Верила, когда двадцатиоднолетний юноша, недавно посвященный в рыцари, поклялся ей этом. Верила и сейчас…

[1] — так обозначалась заявка на турнир.

[2] — сражение между двумя группами рыцарей.

[3] — парный поединок закованных в латы всадников, скачущих навстречу друг другу с копьями.

1555 год

1555 год

Эпоха Возрождения. Флоренция

Еще с детства Эрколе мечтал увидеть герцога Флорентийского. Он мечтал его увидеть также сильно, как любой английский мальчик хоть раз хотел взглянуть на короля. Мать Эрколе никогда не говорила об их правителе, всегда испуганно молчала, может именно поэтому мальчику так страстно захотелось на него взглянуть?

Немного повзрослев, Эрколе попал в ученики к Франческо, вполне себе неплохому художнику, имеющему достаточно богатого покровителя, состоявшего в свите герцога. Редкая удача. От своего учителя мальчик узнал много нового о Козимо I Медичи. Франческо говорил, что тот был жесток, до жути подозрителен и мнителен. Был он также охоч до войны. Однако искусство любил, а мастеров почитал, чуть ли не коллекционировал. Не самый лестный портрет. Однако с тех самых пор Эрколе стал учиться ещё усерднее.

Совсем скоро подросший юноша смог с великой точностью копировать работы своего учителя. Нередко он оставался в мастерской на ночь, дабы Франческо успел закончить творение в срок, дописав всего пару штрихов да поставив свою подпись.

Именно в один из таких вечеров перед ночной работой в мастерскую важно прошествовал господин Томмазо. Покровитель Франческо. Полного титула его Эрколе не знал, так что ему оставалось лишь почтительно поклониться посетителю. Оценив талант юного художника, Томмазо дал ему первый личный заказ, а через год еще один. Потом еще и еще.

Эрколе смог уйти от Франческо, открыл собственную мастерскую. Сам начал брать учеников.

Он творил удивительные вещи, но творил бездумно, импульсивно. В дни отчаяния и глубокой тоски, Эрколе считал, ни в одной его картине нет души, нет силы, нет эмоций. Однако он был неправ. Одна эмоция там была. Это было стремление. И всегда это стремление было разным. Стремление к знаниям, к любимой, к свободе, к богатству, к уединению, к Богу. Любой человек, даже единожды взглянувший на его картину, видел это стремление, ощущал его напор, силу, движение.

Томмазо называл картины Эрколе ангельскими и хвастался ими перед всеми своими гостями. Однажды похвастался он одной из них и герцогу Флорентийскому.

На том полотне было изображено стремление к свободе. На величественном золоченом троне сидела прекрасная королева (без сомнения королева английская Мария I Тюдор[1], жестокая и беспощадная).

За троном, за ее спиной плечом к плечу стояли ее предки, у самых ножек трона вольготно расположились пятеро шутов. Только они не шутили и не смеялись, они равнодушно смотрели на свою королеву. Еще ниже полукругом застыла знать. Кто-то будто бы с гневом грозил Марии Тюдор кулаком, кто-то просто указывал пальцем, кто-то сложил руки на груди.

Еще ниже на коленях стоял простой народ. Удивительно, но Эрколе не пострашился изобразить в одном ряду купцов рядом с ремесленниками, ремесленников рядом с нищими. Все стояли на коленях.

Казалось бы, что особенного в картине? Однако стоит взглянуть на лица. Никто из людей не улыбался. Никто не сердился. Даже графы, бароны, герцоги, грозящие кулаками, были неестественно равнодушны. Стоящие за Марией Тюдор короли прошлого, также оставались спокойными, хладнокровными.

Только на единственном живом лице королевы застыл страх, безумный ужас и такая же безумная печаль.

Томмазо счел картину идеальным отображением английской реальности с ее безумной жестокой правительницей, однако Козимо Медичи увидел куда больше. Увидел и загорелся желанием посмотреть на мастера, создавшего это творение.

Так Эрколе был представлен герцогу Флорентийскому.

Эрколе, столько лет мечтавший об этом, вдруг струсил. На приеме у герцога было столько знатных гостей, что мужчине невольно стало не по себе. Он был никем. А эти люди…

Мотнув головой, Эрколе оборвал грустные мысли и устремил взгляд вперед. Туда, где сидел герцог, где сидел Козимо I Медичи. Ноги ослабели, а потом резко стали деревянными. Эрколе едва не чертыхнулся, борясь с паникой, однако он подошел к герцогу уже достаточно близко и не мог позволить себе сквернословить.

Когда подошла его очередь, Эрколе глубоко поклонился Козимо Медичи, а, разогнувшись, все-таки не смог не взглянуть на герцога, не посмотреть в его глаза. Они были темными. Ужасно темными. В них осталось так мало стремления, так мало жизни. Как-то некстати вспомнились все слова про ужасную жестокость Козимо Медичи. Герцог впился в него своим жадным взглядом.

Эрколе невольно вздрогнул, отступая на шаг и падая на пол. Ноги его больше не держали. Болью отозвалась подвернутая стопа, однако Эрколе не обращал никакого внимания на боль. Время для него замедлилось, он лишь продолжал смотреть на герцога, будто ища в нем что-то. Что-то, что он смог бы понять, смог бы изобразить на холсте.

Когда же стражи подняли его на ноги и предупредили о возможном наказании за дерзость, Эрколе только улыбнулся.

— Я увидел того, к кому стремился, — тихо произнес он, и его вывели из зала.

Эрколе и дальше продолжал писать картины и дальше продолжал считать их бездушными. Только сейчас это была правда. Ни на одном полотне больше не было запечатлено стремление, а только лишь красивая картинка.

Стремление покинуло душу Эрколе, а вместе с ним исчезло и с его полотен.

[1] — та самая Кровавая Мэри. Кое-что про нее (это важно, вы потом поймете, почему): мать Марии была отвергнута отцом, а сама она признана незаконнорожденной. Она прислуживала своей младшей сводной сестре и также вынуждена была, дабы спасти себя, сама признать себя незаконнорожденной. Дальше ее ждал неудачный брак с бросившим ее мужем и две ложные беременности. Единственное, что у нее оставалось это глубокая вера в католическую церковь.

1637 год

1637 год

Карибский бассейн. Мир, действующий в Европе, не распространяется на Новый Свет. На этом фоне Испания и Англия находятся в состоянии постоянной войны. Франция открыто не вмешивается, однако сотрудничает с корсарами, способствуя их нападениям

Высокий капитан в щегольском слегка великоватом ему наряде, наверняка содранном со своей прошлой жертвы, ступил на корму побежденного корабля. Уцелевшие пленники застыли на коленях, ожидая своей судьбы. Кто-то смотрел на него со страхом, кто-то с ненавистью, а кто-то с надеждой. Последнее откровенно позабавило корсара. Не глядя ни на кого, тот прошел в капитанскую каюту, где находились и двое его заместителей, Герен и Пьер, а также капитан и старпом захваченного судна.

— Куда вы направлялись? — уселся корсар напротив своих пленников. — Ваш журнал сообщает о вашем намерении посетить Гваделупу, так ли это?

И капитан судна и его старпом смерили мужчину презрительными взглядами, будучи удивленными его манерами. Не так общаются корсары, ой не так.

— Не знал, что вы умеет читать, — скривился наконец капитан. — Однако раз умеете, то зачем интересуетесь?

— О, месье, — рассмеялся корсар высоким, несколько не вяжущимся с его наружностью смехом. — Просто мне любопытно узнать подробности вашей миссии в Карибских водах. От этого будет зависеть и ваша судьба и судьба ваших людей.

— Я ничего вам не скажу, — упрямо вскинул голову капитан, не теряя твердости взгляда.

— Ну что ж, — сокрушенно вздохнул корсар, не собираясь тратить время на убеждения. — Герен, матросов и помощников капитана закуй в кандалы и переведи на “Буревестник”. Самого капитана доставь на мой корабль.

Во взгляде капитана на секунду промелькнула растерянность. Видно тот искренне считал, что их попросту убьют. Он ошибался.

— Меня зовут Жан, месье, — представился между тем корсар, слегка приподнимая треуголку. — Ваше имя?

— Антуан, — процедил капитан, поднимаясь с его помощью на ноги, и поддерживаемый под локоть направился к выходу.

— Мой люди ранили вас? — скосил глаза корсар на его ногу. Впрочем ответ ему и не требовался.

Жан вывел капитана на палубу и поставил его лицом перед его же матросами. Тех уже начали перегонять на другой корабль. Капитан молчал, сохраняя невозмутимость, он смотрел на свою команду, на всех и ни на кого одновременно. Ни единый мускул не дрогнул на его лице.

— Стой! — неожиданно закричал Жан, и снова его крик был несколько выше ожидаемого.

Колонна пленников остановилась. Бросив Антуана под бдительным присмотром одного из корсаров, Жан быстрым шагом пересек палубу, останавливаясь у одного парнишки. Одетый в простую матросскую одежду тот невольно сжался под пристальным взглядом пирата.

— Взять его, отвести вниз, — отдал приказание Жан после непродолжительного изучения его лица.

Антуан с некоторым удивлением дожидался корсара. Возвращался тот куда медленнее и гораздо более развязно.

Правда подойдя, обратил внимание на расползающуюся по доскам лужу крови, вытекшую из раны на ноге капитана.

— Пьер, тащи веревку и перевяжи ногу месье Антуана. Он нам еще понадобится, — величаво распорядился Жан, смерив при этом капитана насмешливым взглядом.

Когда с первой помощью было покончено, корсар вновь взял Антуана под локоть, предлагая ему прогуляться вниз.

Все это было сказано таким издевательским тоном, что не оставалось сомнений в праведности намерений Жана.

— Понимаете, до меня дошли слухи, что французская власть собирается несколько изменить сложившуюся ситуацию на Тортуге. В слухе абсолютно точно было сказано, что посланник принесет генерал-губернатору Тортуги письмо, в котором решительно запретит торговлю с нашим таким уважаемым береговым братством. У меня есть все основания считать, что это письмо находится у вас. Мне бы хотелось на него взглянуть.

Антуана невероятно бесил такой вежливый, такой обходительный тон корсара. Он невольно терялся и не совсем понимал его. Куда проще было, если бы корсар ругался, угрожал ему или вымогал огромный выкуп.

Внизу у пушек он увидел своего матроса, привязанного к дулу одной из них. Антуан не смог сдержать гневного восклицания, что лишь позабавило корсара. Тот лениво подошел к привязанному юноше, потрепав того по голове.

— Я не ошибся, верно? — издевательски протянул Жан. — Это ваш брат? Или может другой родственник?

— Вы собираетесь совершить ужасную казнь, а потом удивляетесь моей реакции, — уже справился с собой Антуан, стараясь не видеть, как дрожит от страха лицо юноши.

— Ах вот вы о чем, — показательно облокотился на пушку Жан. — Простите мне мою маленькую театральность, я подсмотрел этот метод у одного известного корсара, и он показался мне подходящим к этой ситуации.

Антуана предпочел проигнорировать это замечание.

— Я повторю свою просьбу в последний раз.

— А я так и не дам вам ответа.

— Что ж, поджигайте, — лениво махнул рукой Жан своему корсару у пушки.

Не выдержав, юноша испустил истошный крик, и рыдания сотрясли его тело.

Капитан мелко затрясся, переводя взгляд с матроса на корсара и обратно.

— Вы не посмеете. Я ничего не скажу, — побледнел он.

— Отчего же? — усмехнулся Жан. — Очень даже посмею. А вы будете присутствовать при редкой возможности лицезреть внутренности своего матроса.

Горящий факел поднесли совсем близко к фитилю. Юноша дернулся еще раз, стараясь вырваться из веревок, не переставая рыдать.

— Оно лежит в потайном ящике секретера. Я покажу вам, — быстро прошептал Антуан, сдаваясь, пока не успели зажечь фитиль.

— А копия? — тут же вцепился в Антуана Жан колючим взглядом.

— Копия зашита в мой гамак, — сдавленно прохрипел юноша, а капитан недовольно покачал головой.

— Так он все же ваш брат? — обрадованно хлопнул в ладоши Жан, и Антуан лишь хмуро кивнул. — Ха, даже ваш маскарад с переодеванием меня не обманул.

На этих словах к ним спустился Герен, доложив о погрузке матросов на борт "Буревестника".

— Если вы дадите мне честное слово не пытаться убежать, не пытаться завладеть оружием, то на моем корабле вам будет предоставлена полная свобода передвижений. Или ваше слово не так крепко?

Тут же освободившийся от пут юноша вспыхнул от этого оскорбительного заявления. Антуан успокаивающе положил руку тому на плечо.

— Мы даем вам слово, — со спокойным благородством произнес он.

Антуан слово сдержал, а потому действительно смог прогуливаться по кораблю. Правда явно враждебные взгляды корсаров удерживали его от этой затеи.

Однако вечером, под покровом темноты, Антуан решил наведаться к капитану, к этому необычайно вежливому корсару. Ему было необходимо знать о своей дальнейшей судьбе и о судьбе своего брата.

Постучавшись в дверь его каюты и различив какой-то нечленораздельный звук, воспринятый им как разрешение, Антуан вошел. Увиденное заставило его застыть на пороге.

Жан, если его можно еще так называть, этот высокомерный спесивый корсар, спешно просовывал руки в рукава камзола, дабы не приветствовать гостя в одной рубахе. Только вот гость вошел раньше, а потому Антуан отчетливо успел разглядеть бинты, стягивающие грудь корсара.

— Вы… — только и осилил вымолвить тот.

Жан рывком втянул его в свою каюту, захлопывая дверь и приставляя к его глазам нож.

— Вы что-то увидели?! — прошипел он, но теперь Антуан уже не мог обмануться тембром его голоса.

Однако нож, маячивший у глаза, все ещё был самым весомый аргументом.

— Как вас зовут? — мягче чем планировал проигнорировал вопрос Антуан.

— Жанна, — криво усмехнулся корсар, убирая нож. — Что ж, придется с вас взять еще одно честное слово.

Как бы Антуану не хотелось, он вынужден был его дать. Ненависть, которую Антуан прежде испытывал к корсарскому капитану, начала испаряться. Воспитанный в лучших традициях, он просто не мог ненавидеть женщину, даже такую: высокую, короткостриженную, с грубыми чертами лица.

Многие месяцы Жанна оттачивала свой низкий мужской голос, который ей вполне удавался. Правда достойно кричать она так и не научилась.

Данное Антуаном слово развязало девушке язык. Правда она ничего не рассказывала о том, как стала корсаром, как стала капитаном, как заставила весь этот пиратский сброд подчиняться себе. Жанна много говорила о своей нынешней жизни. А Антуан, считающий себя достаточным знатоком женских сердец, услышал в ее рассказе тоску по родине. Тоску по ее прошлой жизни. Мужчина не сомневался в благородном происхождении Жанны. Без сомнения она была образована, и от этого тайна ее прошлого интересовала Антуана все сильнее. Однако он был слишком хорошо воспитан, чтобы спрашивать.

Наконец, Антуан задал тот вопрос, по которому собственно пришел. То, что корсар оказался женщиной, мало что меняло в его положении. Он все еще был целиком в ее власти, что, сказать по секрету, теперь несколько уязвляло его самолюбие.

— Как ваша рана, месье? — вместо ответа спросила Жанна.

— Спасибо, я чувствую себя прекрасно после забот вашего доктора, — сдержанно ответил Антуан.

Выслушав ответ, девушка поднялась, сверкнув глазами, на ходу преображаясь. Теперь перед ним снова стоял лихой высокомерный корсар Жан.

— Сейчас мы в двух днях пути от Мартиники. Писем я вам не верну, уклад на Тортуге не должен быть изменен, так и передадите своему начальству. Предупредите своего брата и через два часа выходите на палубу, я дам вам шлюпку.

Улыбка, против воли, показалась на лице Антуана, однако он тут же посерьёзнел и довольно-таки сухо поблагодарил Жана.

В назначенный срок почти в полной темноте шлюпка с двумя пассажирами и запасом еды с водой, была спущена на воду.

— Не хочешь… хотите уплыть с нами? — в последний момент, тронул Антуан Жана за локоть. Тот вздрогнул, впившись в него глазами. Мужчина чувствовал, как девушка внутри своей личины колебалась.

— Смею вас уверить, в моих силах обеспечить вам безопасность, — поспешил добавить Антуан.

Невольно он закусил губу, уловив резкую перемену в настроении Жанны. Та моментально вышла из образа корсарского капитана.

— Это как же? Выйти за вас замуж, что ли?! Нет уж, увольте! — и девушка начала торопить их, опасаясь, как бы команда ничего не увидела.

— Неужели больше никто не знает о вашей... ? — не собирался отступать Антуан.

— Герен и Пьер знают, — сухо отвечала Жанна, а потом, помедлив, добавила, перегнувшись уже за борт.

— Если желаете помочь и уверены в своей власти, можете добыть мне каперский патент. Уверяю вас, я соглашусь, — улыбнулась она, и в темноте блеснули ее зубы.

Ответ Антуана уже не был бы ею услышан, а кричать и привлекать лишнее внимание мужчина не собирался, так что просто кивнул. Он был уверен, что Жанна не увидела и этот знак.

В третий раз Антуан дал слово, пусть и неслышное ей. Он непременно вернется.

1812 год

1812 год

Отступление считавшейся неподимой армии Наполеона вдоль старой Смоленской дороги

— Снегу-то намело, а сколько еще наметет за ночь, — проворчала бабка, с трудом залезая к деду на печь. — Чай занесет избу-то, до весны куковать здесь будем.

— Спи давай, — грубовато оборвал ее старик, отворачиваясь к стенке. — Наметет -—разгребу, что ты старая беду кличешь.

Сердито засопев, старуха повыше натянула одеяло, прижимаясь к своему мужу спиной. Все последние недели ее нога ныла, предупреждая о небывалых морозах. Дед ей не верил, но Прасковья знала, что беда грядет страшная.

Габриэль замерз. Нет, не так. Он не просто замерз, а вымерз полностью. Ему казалось, что даже его желудок покрылся на таком морозе коркой льда, иначе как объяснить, что он больше не хотел есть? Не хотел пить. Габриэль мечтал лишь упасть на такой белый, такой мягкий снег и заснуть. Наконец-то отоспаться. Усталость валила с ног.

Синий мундир, тонкая солдатская шинель, поверх которой было накинуто продырявленное и располовиненное одеяло, некогда белые кюлоты, о цвете которых теперь можно было лишь догадываться, да высокие сапоги.

Ничего из этого не грело! Сколько бы тряпок Габриэль не намотал на себя, сколько бы дырявых перчаток не надел, сколько бы не пытался согреться, ему все равно было ужасно холодно!

Он находился в арьергарде. В основном рядом с ним плелись лишь больные, немощные, да совсем старые. Каким-то чудом болезнь не коснулась Габриэля. Наверное он и правда превратился в лед. Какой толк от него болезни?

Даже в темноте они продолжали идти. Обессиленные.

Едва наступило утро, как Габриэль не увидел подле себя Этьена. Тот постоянно кашлял, наверное упал где-то в темноте и не смог подняться. Всего секунду Габриэль раздумывал над тем, чтобы повернуть назад и попытаться найти его. Всего секунду, но этого хватило на то, чтобы остановиться. А раз он остановился, то едва смог удержаться на ногах. Упадешь — не поднимешься. Не поднимешься — умрешь.

Правда замерев, Габриэль смог оглядеться по сторонам. Никого рядом не было. Он был один. Дороги не было тоже.

“Что ж, стоит признать, что я заблудился,” — в другое время Габриэль непременно бы сокрушенно покачал головой, но на это у него не осталось сил. Думать он тоже не мог. Просто побрел вперед. Он будет идти, пока не найдет кров, либо пока не упадет окончательно.

— Я на прорубь, — качнула ведрами Прасковья.

— Обожди ты, — окликнул ее Тихон, смахивая пот со лба. — Я ужо закончил. Последний чурбаночек остался.

Старуха усмехнулась, но уселась на лавочку, молча ожидая своего старика.

Тихон быстро снес полена, схватил свой тулупчик да шубу и вышел к жене. Тулуп он надел, а шубу в руках нес.

— Захвораешь, — пожурила его Прасковья.

— Не захвораю. Не тревожься. Сама бы ты теплее оделась, уж больно болезная.

Старуха похромала вперед.

— Вишь чаво? — вдруг указал ей Тихон правее. — Темнеет что-то.

— Авось, Федька Филимонов напился и вздремнуть прилег, — та даже не обратила внимания.

— Не Федька это, — упрямо повторил дед. — Не по-нашенски одет.

Тут же Прасковья заинтересованно вытянула шею. Старики с опаской стали подбираться ближе к лежащему.

— Бог ты мой, француз! — бросила Прасковья ведра на снег, кидаясь к солдату.

— Обожди, далеча он забрался, — остановил ее Тихон. — Вдруг он вона чо удумает, порешит нас здесь.

— Себя он порешит, коли лежать продолжит, — не стала слушать его старуха, склоняясь над французом. — Да глянь ты, молоденький совсем… Дышит еще…

Тихон тоже склонился над лежащим, а потом укрыл его своей шубой.

Недолго с Прасковьей они смотрели друг на друга. Не о чем было им говорить, итак все знали.

— Я его это, в дом снесу, а ты воды натаскай. Авось, Бог милостив, выживет он.

Габриэль открыл глаза от невыносимого жара. Неужели он уже варится в адовом котле? Однако смутному взору ничего не было видно. На лоб легла такая же невыносимо горячая рука. Хриплый голос что-то прошептал ему, но Габриэль так и не понял, что. Наконец-то он может поспать.

Семь дней и семь ночей провел Габриэль в горячке. На восьмой день смог он самостоятельно сесть и посмотреть на своих спасителей. Ими оказались двое русских стариков.

Хотелось Габриэлю испугаться за свою судьбу, но не вышло это у него. Не стал он плохо думать о своих спасителях.

Те что-то сказали ему, он лишь покачал головой. Тогда же старха принялась что-то горячо втолковывать деду, тот был явно недоволен, спорил, бранился, но вскоре вышел из избы.

— Прошу вас, — единственное, что вспомнил Габриэль из языка чужаков. Многие пленные в Москве начинали свою речь именно с таких слов.

Старуха рассмеялась, а потом подала ему стакан теплой воды, да краюшку хлеба.

Через час вернулся Тихон, приведя за собой Николу. Был тот сыном деревенского старосты, купца Севастьянова. Уж больно гордым был купец прошлой осенью, все хвастался, что сын его в Москве языкам всяким обучается.

Взгляд студиоза тут же вцепился в лежащего на печи французского солдата.

— Настоящий? — невольно спросил он Прасковью.

— Игрушечный, — ворчливо подтолкнул его в спину Тихон. — Иди, хоть имя его спроси.

— Герой будешь значит, — важно кивнула Прасковья, вдоволь наболтавшись с Габриэлем и отпустив наконец уставшего Николу.

— Герой, — улыбаясь, закивал француз, сидя за столом.

— Ишь лыбится, понимал бы еще, — ухмыльнулся Тихон.

Прасковья шикнула на него, ласково гладя Геру по руке. Едва притащив и омыв, переодели старики француза в одежонку своего сынишки, погибшего на войне, так что теперь никто не смог бы признать в Габриэля чужеземца.

— А по-нашему заговорит — выучим, — закивала Прасковья, продолжая смотреть на юношу.

Тихон, залезая на освободившуюся печь, только хмыкнул. Знал он, конечно, что Гера у них приживется, знал он, как и документы ему можно будет справить, знал, да все диву давался: кому-то враг, а кому-то отрок несмышленый.

1917 год

1917 год

Голландия. Гаага. Первая мировая война

Катарина спешила вниз по улице. Она ужасно опаздывала на работу, поэтому чуть ли не бежала, ловко огибая редких прохожих.

Хенрик только что вышел из квартиры и направился прямиком к посольству. Журналист обязан был быть в курсе всех новостей.

Не так давно Хенрик вернулся с фронта, где осколок снаряда чуть не лишил его ноги. Врачи смогли спасти его, так что, восстановившись, мужчина вновь был полон сил и энергии продолжать освещать битвы и сражения.

Хенрик с Катариной прошли мимо друг друга по довольно-таки безлюдной мокрой от ночного дождя улице. Он медленно прихрамывал, она летела, боясь опоздать окончательно.

На секунду поравнявшись с Хенриком, Катарина вздрогнула, обругав холодный ветер. Хенрик, занятый собственными мыслями, лениво скользнул по девичьей фигурке взглядом и не замедлил шаг. Катарина даже не взглянула на него, продолжая бежать вперед.

1942 год

1942 год

Великая Отечественная Война

Первый раз Коля и Люба встретились в коридоре университета в 1935 году. Встретились как-то случайно, неуклюже, едва не столкнувшись. Они лишь улыбнулись друг другу и продолжили болтать с друзьями, шедшими рядом. Во второй раз Коля и Люба встретились в том же коридоре университета на следующий же день. Они еще раз улыбнулись друг другу, узнавая, только теперь были уже без друзей, а потому завязали разговор. За неполные десять минут они успели обсудить многое, почти всю свою жизнь. Они успели построить мечты, поставить цели и гордо перешагнуть через все беды. Они успели полюбить.

Говорят, любовь приходит с первого взгляда. Говорят, человеку требуется секунда, чтобы влюбиться.

Им потребовалось десять минут, всего десять минут, чтобы увидеть свою будущую жизнь, увидеть свою совместную старость, увидеть собственных детей.

Через четыре года учеба у Коли закончилась, у Любы же продолжалась.

Жизнь разбросала их в разные города, повела по разным путям, дала новых замечательных людей. Однако они всегда с теплотой в сердце вспоминали друг о друге. Возможно, так бы было всегда, если бы не началась война.

Страшная. Беспощадная. Жестокая.

1942 год. Июнь. Воронежское направление. Начало Воронежско-Ворошиловградской стратегической оборонительной операции. 62-ая стрелковая дивизия.

Люба с Колей встретились на втором году войны. В дивизию прислали новую медицинскую сестру и по описанию первых увидевших ее бойцов Коля безошибочно узнал ее. Больше они с Любой не разлучались.

Отступление было быстрым, а бои все более ожесточенными. Мертвых было так много… А раненых еще больше.

Вечерами в редкие минуты отдыха Коля с Любой сидели на траве, созерцая темное небо. Они много говорили о своей прошлой жизни, но теперь молчали о будущем. Они боялись за него. Они боялись друг за друга.

Поднимаясь на рассвете или среди ночи по команде, Коля больше всего боялся не за себя. Он боялся потерять хрупкую, но такую сильную девушку. Он знал, что Люба где-то рядом с ним, в каждом сражении, в каждой перестрелке. Он знал, что она, также как и он, постоянно рискует жизнью. Знал и боялся за нее. Боялся, что будет с ней, если она увидит его тело. Что будет с ней, если именно его она будет вытаскивать из-под огня? Что будет с ней, если он не выживет, не справится?

Они оба, каждый день, шаг за шагом, зубами вырывали свое будущее, выигрывали у смерти лишний час, лишние мгновения. Даже в эти ужасные дни они были рядом с другом. Наверстывали упущенные годы. Заново полюбили друг друга.

А потом пришел приказ о переводе Любы в другую дивизию. И Коля, нет наверное так думать ему нельзя, но он обрадовался. Это был шанс уцелеть хоть кому-то из них. Шанс на будущее.

Люба плакала, прощаясь с ним. Они поклялись писать друг другу. Поклялись найти друг друга после. Раз судьба уже однажды свела их вместе, то может она даст им еще шанс?

62-ая стрелковая дивизия много позже отъезда Любы попала в окружение. Так и осталось не отправленным то письмо, которое Коля писал ей. Так и не получил он письма от нее.

В свой последний день Коля был удивительно спокоен. Даже счастлив. Он знал, что Люба будет продолжать жить дальше, а значит он воевал не напрасно. Он знал, что помощи ждать неоткуда, но не собирался искать виноватых. Глупо тратить последние мгновения на такую чушь. Он знал, что многого не успел сделать, сказать, осуществить, но не жалел об этом. Он вообще не думал о возможном будущем. Он понимал, что его нет.

Командир хрипло сказал какую-то приободряющую речь. Некоторые плакали. Особенно грустно было видеть медсестер. Молодые девушки, столько раз обманувшие смерть, теперь сами пойдут ей навстречу в последний бой. Кто-то искренне предложил им покончить с собой. Чтобы тела их не достались фашистам.

Ни одна не согласилась. Коля понимал их. Он знал, что Люба тоже не пошла бы на такое. Как же хорошо, что ее здесь нет.

Попрощавшись с товарищами, Коля приготовился к атаке. Весь его мир сузился до этого момента. Момента ожидания. Теперь его заботило только число фашистов, которых он успеет забрать с собой.

Прозвучал сигнал к бою.

Люба узнала об уничтожении 62-ой стрелковой дивизии в "котле" под Старым Осколом неожиданно. Сначала надежда еще теплилась у нее в груди, но после исчезла окончательно. Исчезла вместе с Колей. Вместе с их надеждами. Их будущем. Ее место заняла ярость. Холодная ярость. Ярость на фашистов, отнявших у нее будущее, любовь, само право быть счастливой.

Кажется, Люба потеряла голову. По крайней мере так говорили остальные. Она стала работать еще усердней. Она будто больше не боялась вражеских пуль, бесстрашно бросаясь вперед в самое пекло. За несколько таких ходок, ей присудили награду. Только никакие награды были Любе не нужны.

Скорее всего она искала смерти, но смерть не желала ее. Девушка продолжала бросаться вперед, но пули пролетали мимо. Даже ранение в ногу оказалось не таким серьёзным как ей представлялось. Через месяц девушка вновь вернулась в свою дивизию. Она спасала бойцов, каждый раз представляя на их месте Колю. От этого ей становилось легче.

Так продолжалось вплоть до 1945 года.

В мае война закончилась, и Люба вернулась в Москву.

Одна. Без Коли.

2026 год

2026 год

Новосибирск

Прекрасное утро то, что начинается с чашечки кофе. И каким же отвратительным оно тут же становится, когда обнаруживается, что кофе дома закончился. Благо у Алины было немного времени на то, чтобы забежать в кофейню рядом с работой. За прилавком обнаружился милый бариста с такими прикольными золотистыми кудряшками и взлохмаченными волосами. “Максим” — было написано на его бейджике.

Алина мило улыбнулась ему, дождалась своего кофе и выпорхнула из кофейни.

На следующий день девушка специально встала пораньше, чтобы зайти за кофе. Только теперь Алина решительно настроилась выпить его неспеша, с какой-нибудь пироженкой за столиком. Ей стала нравиться эта утренняя атмосфера. И, конечно же, нет-нет, вы что, ничего подобного, она хотела снова увидеть того симпатичного баристу. Максима за прилавком в этот день к сожалению не оказалось.

“Видно сегодня не его смена,” — немного расстроилась Алина, но не стала менять свои планы. Во-первых, ей хотелось кофе, во-вторых, ее ждало пирожное.

Заглянула в эту кофейню девушка и на третий день. И вновь там не оказалось Максима, зато был вкусный кофе и уже полюбившееся пирожное.

Зашла за кофе Алина и на следующий день. И на следующий. И так длилось всю неделю.

Совсем скоро она уже и забыла про симпатичного баристу, но ей нравился так неожиданно появившийся утренний ритуал. Даже просыпаться по утрам стало легче.

Уже месяц прошел, как Алина каждый день заглядывала в эту кофейню. С ней всегда здоровались, она мило общалась с баристой, тот уже узнал ее предпочтения. Кофе и пирожное никогда не менялись.

Этим утром в кофейне было совсем немного народу, гораздо меньше чем обычно. Прозвенел колокольчик, когда Алина появилась внутри, и кажется также зазвенело ее сердце, когда она увидела за стойкой того симпатичного кудрявого баристу. Максим снова был тут, с улыбкой принимая заказ у девушки перед Алиной.

Когда же подошла ее очередь, девушка лукаво улыбнулась. Они снова встретились. Это ли не знак?

— Не хотите попить кофе? — предложила она Максиму, когда он поставил на ее столик кружку.

— Простите? — не сразу понял юноша, и кудряшки его вздрогнули.

— Вечером, — рассмеявшись, пояснила Алина. — Во сколько вы заканчиваете?

Максим тепло улыбнулся ей в ответ.

— В девять.

— А я в восемь, — невозмутимо пожала плечами Алина. — Буду ждать вас в Первомайском сквере. На лавочке возле фонтанов.

Максим рассмеялся, но обещал прийти. Они обменялись телефонами.

В тот вечер Алина и Максим много гуляли. Вместе наслаждались багряным закатом, а после также вместе встретили золотистый рассвет. Алина узнала, что Максим ломал ногу и вынужден был месяц проходить в гипсе. Максим узнал, что девушка приходила в кофейню по началу только ради встречи с ним. Оба рассмеялись такому совпадению и договорились о новой встрече.

Солнце ярко освещало этот мир. На дворе был июнь. И вся жизнь была у них впереди

КОНЕЦ

Бонусная частичка. 1947 год.

Бонусная частичка

(Мне всегда казалось, что Альберт Эйнштейн и Роберт Оппенгеймер были бы идеальными камешками, идеальными душам друг для друга.)

1947 год

Принстон. Уже испытана первая атомная бомба

На прогулке к Альберту Эйнштейну изъявил желание присоединиться Роберт Оппенгеймер. В последнее время они все чаще и чаще стали выбираться на совместные прогулки. Человек, стоящий у истоков науки, и человек, расширивший ее горизонты.

— …Нам все отчетливее светит всеобщее уничтожение, — закончил свою мысль Эйнштейн, печальная улыбка играла на его губах.

— Мы все это сделали, — покачал головой Оппенгеймер, спотыкаясь.

Последние дни были особенно тяжелы для него. Сложно, почти невозможно оказалось осознать с какой ужасающей разрушительной мощью столкнулся мир. Особенно тяжело было сознавать, что к созданию этого оружия ты сам приложил собственную руку.

— Вы смотрите на мир, маячивший впереди. Лучше оглянуться на мир прошлый, — этот аргумент всегда успокаивал его.

— Вы выдающийся человек, мистер Оппенгеймер, — поддержал его Эйнштейн, когда мужчина споткнулся вновь. — Вы необычайно способны. Теперь ваша очередь разбираться с последствиями сотворенного вами.

— Хотите вернуться в мой кабинет? — вежливо предложил Оппенгеймер.

Он чувствовал поддержку Эйнштейна, чувствовал его заботу и не мог не признать правоту его слов. На входе Оппенгеймер больно ударился ногой о порог.

— Похоже вы наказываете себя, — иронично поднял брови Эйнштейн, заметивший это.

Оппенгеймер предпочел воздержаться от комментариев, так и не придумав вежливого ответа.

— Каждый мой шаг — лишь неминуемое следствие предыдущих, — упрямо повторил он, занимая свое кресло.

— Хороший ответ, — добродушно улыбнулся Эйнштейн. — Я его запомню[1].

[1] — Эйнштейн скажет подобную фразу на телевидении в 1950 году.

От Автора

Вот мы и добрались до самого конца. Надеюсь, это путешествие во времени вам понравилось, ну а если нет, то вряд ли вы дочитали до этого момента.

Так и что же хотел сказать автор?

Пожалуй, я начну с самого очевидного. Каждый из героев в разных временах связан со своим следующим воплощением. Несложно проследить, где какая душа. У одной души всегда проблемы с ногой (разной степени тяжести, кто-то просто хромает, а кто-то ее вообще лишился). Вторая душа чаще всего появляется в отрывке самой первой (да, есть несколько исключений, но я надеюсь, что исключения оказались интуитивно понятны).

Если у вас возникли трудности с "определением душ", с радостью отвечу на все вопросы в комментариях. :)

Теперь нюанс номер два. В повести появляются два слепых на один глаз человека. Это Корвос и Гаудика (Римская империя и Англия, Средневековье). Они оба связаны с чем-то магическим. По сути это одна и та же душа-проводник, которая прекрасно помнит будущее и старается трактовать будущее. Именно поэтому Корвос говорит что-то похожее на "сейчас не время", а Гаудика наоборот заявляет о самом счастливом времени для молодых людей.

Также Гаудика это старое британское имя, существовавшее как раз во времена завоеваний Римской империи.

Третий и самый важный для меня "секретик".

В этой повести отражены 3 урока души, которые она неприменно должна осуществить, чтобы получиться счастье (ну или перейти на следующий уровень).

Первый урок: умение слушать друг друга. Он длится с самого начала времен и до Киевской Руси.

Немного поясню: например, Маркус и Этне не смогли быть вместе. И он, и она твёрдо стояли на своем. Сложное время, сложная жизнь, разные взгляды на мир.

Похожая картина наблюдается в Киевской Руси, где Тихомир и Лука тоже стоят по разные стороны идеологий. Только теперь оба понимают точку зрения другого. Лука ощущает мощь языческой веры, а Тихомир уважает перемены и в его стране и в вере. Они не вредят друг другу, не спорят, просто расходятся.

Урок усвоен, а значит душу ждет радостное время. Средневековье. У Ричарда и Элеоноры все получается, они наслаждаются жизнью, преодолевают трудности. Также в этом времени появляется ещё одна пара душ, которые нашли друг друга.

Следующий урок: научиться слышать друг друга.

Выслушать чужую точку зрения, ещё не значить понять и принять ее. Конечно, ее необязательно одобрять.

У Эрколе это проявилось в крайней степени. Он лишился той самой творческой частички, когда его ожидание не совпало с реальностью.

В отрывке с корсарами это проявилось с другой стороны. Антуан не смог увидеть в Жанне свободного человека, а не женщину, попавшую в беду. Воспитание оказалось сильнее. Возможно, когда он вернется с каперским патентом, он сможет принять свободолюбивый, дерзкий, вспыльчивый характер Жанны...

Принять друг друга у героев получилось в 1812 году. Бабушка и замещающий солдат. Желание позаботиться и благодарность. Солдат уже сам начал разочаровываться в своей вере в Наполеона. Прасковья в первую очередь видит в нем человека, попавшего в беду, а не врага.

Урок усвоен, но впереди Первая мировая война. Именно поэтому души провели ее в Голландии, той стране, которую война коснулась в меньшей степени (я не утверждаю, что жизнь там была хороша). Они просто прошли мимо друг друга, погруженные в свои заботы. Это хорошо, у них было время просто пожить.

Третий урок: остаться собой. Не меняться в угоду другого, не растворяться в нем, а просто жить.

Этот урок был усвоен моментально. В 1942 году. Самая страшная Война моментально заставляет героев дорожить каждым днем, убирает ненужные скандалы, оставляет лишь самое важное.

Ну и в награду безоблачная, для героев, современность.

На этом мои "секретики" закончились. Надеюсь, вам они понравились.

А теперь пару слов по поводу самой повести и правдоподобности событий.

Сразу скажу, что я не претендую на историческую достоверность.

В самих текстах встречается много исторических персонажей. Внешность их взята с описаний (например, Хеопс), диалоги также взяты из когда-то произнесенными ими фраз, либо скопирована манера речи. (Почти весь разговор Эйнштейна и Оппенгеймера состоит из произнесенных ими фраз, а также созданных мною репликах, копируя манеру).

Выбор времен опирался в первую очередь на горячо любимые мною времена (Римская империя, Киевская Русь, Средневековье, 1812 год). Об этих временах я знала достаточно много, так что, надеюсь, получилось создать интересные и эмоциональные рассказы.

Также мне было важно чередовать важные знаковые определяющие эпоху события с более стандартными и повседневными.

Ну и само собой во многом выбор времени был обусловлен нужным мне разнообразием жизненных ситуаций, в которые могли попасть души. Думаю, мне это удалось. Ни одна еще не повторилась!

К явному вымыслу я отнесу то, как визирь в Древнем Египте поднимает Деметрию на руки. Слишком мало времени прошло, а девушка ещё не стала наложницей.

Выдумка и различные чудеса языческих богов. Однако Белоозерье существует, и именно там прятались волхвы от новой веры.

Во Флоренции герцог Козимо Медичи действительно существовал и был таким, каким описан. Однако картины Марии Тюдор не существует. Это моя авторская придумка.

62-ая стрелковая дивизия (1942 год) действительно существовала и действительно вся была убита.

Оппенгеймер и Эйнштейн действительно некоторое время совместно работали В Принстоне и такими совместные прогулки были у них не редкостью.

Совсем забыла добавить.

Рассказы в повести идут по нарастающей. От коротких почти "животных" до эмоциональных и длинных. Они тоже в какой-то мере олицетворяют эволюцию человеческой души.

Теперь вы знаете все. Спасибо, что дочитали до конца! Буду благодарна вашему лайку и комментарию!