Охотник

Глава 1

Стрела мягко легла на гриф. Опытные мозолистые пальцы быстро заблокировали ее так, чтобы она не выскальзывала из рук. Левая рука подняла лук, параллельно правая медленно натягивала тетиву, пока локоть не образовал острый угол. Тетиву было трудно удерживать, но руки уже настолько привыкли к подобной работе, что фактически не замечали сложности.

Охотник сосредоточился и глубоко вдохнул. Руки перестали дрожать. Разум очистился от ненужных мыслей. В нос ударил приятный свежий запах листвы и перегноя. Выдох. Глаза, несмотря на большое расстояние, прекрасно видели цель. Кожа чувствовала малейшее дуновение ветра. «Все, как учил отец» - подумал Мартин и сразу же сильно потряс головой, ругая себя за проявление слабости и нерешительности.

Он снова выдохнул, зажмурил глаза на пару секунд, пока не почувствовал боль, затем опять привел лук в прежнее положение. Вдох. Спокойствие. Выдох. Сосредоточение. Вдох. Выдох. Пальцы быстро отпустили стрелу, пока глаза судорожно наблюдали за призрачной дугой. Сердце быстро билось, охотник беспокойно дышал, пока его мысли пребывали в смятении. «Попал или не попал? Попал или не попал?! Расстояние слишком большое, олень не мог меня учуять. Да и увидеть он меня не мог, меня неплохо прикрывают деревья и кусты. Я учел ветер и расстояние. Господи, почему эта чертова стрела так долго летит?!». Затем раздался долгожданный гортанный вопль боли и счастливый смех охотника: «Попал!».

Охотник с кошачьей проворностью соскочил с небольшой возвышенности, открывавшей отличный обзор, и затем, с животной радостью принялся преследовать добычу. Кожаные сапоги быстро пробивали себе путь сквозь кусты и опавшие ветви, издавая неприятный слуху звук трещавшей древесины. Обычно Мартин ненавидел этот звук, ведь он означал, что добыча сбежала. Но сейчас он абсолютно не волновался на этот счет, ведь он был занят поиском кровавых следов. Вдруг он услышал, как олень упал, обессиленный от бесполезной борьбы за свою жизнь. И понимая, что она скоро закончится, олень долго, протяжно, жалобно завопил, давая охотнику шанс быстро понять, где находится тушка.

Мартин, ориентируюсь на вопль, быстро вышел на небольшую прогалину, где обнаружил великолепное зрелище. На предсмертном одре из сломанных веток и выпавшей листвы лежал олень. Солнце играло на красивой светло-коричневой шкуре, создавая вид блеска драгоценного металла. Могучие бугорки мышц то вздымались, то опускались под действием все замедляющегося дыхания. Из черепа торчали две могучие ветви, которые извивались причудливым образом, создавая непонятный, но красивый узор. Возле правой ноги торчала стрела с гусиным оперением. «Два дюйма до сердца» - разочарованно пробормотал охотник.

Мартин, очарованный подобным зрелищем, медленно подошел к оленю, положил тисовый лук длинной с человеческий рост, семейную реликвию, доставшуюся ему от отца, присел возле морды животного, схватил того за рога и посмотрел оленю в глаза. В них читалась скорбь по уходящей жизни, ненависть к охотнику, ее забравшему. Но в них было что-то еще. Нечто непонятное. Какая-то гордость, принятие своей судьбы. Достоинство, которого не должно было быть у животного. Да и как оно могло у него быть? Конечно, Мартин мог и ошибаться. Не может же лесная тварь спокойно принимать свою судьбу? Но этот взгляд не давал ему покоя. Что-то было в нем. Что-то великое, недоступное человеку.

Охотник старательно вглядывался, но он знал, что не поймет эту загадку. Он много раз пытался, но каждый раз мирился с ситуацией и просто продолжал свою бесконечную охоту, так полюбившуюся ему за годы жизни. Эта любовь пришла не сразу, но как только к нему пришло осознание этой невероятной битвы между охотником и жертвой, заканчивающийся либо сладкой победой, либо горьким поражением, охотник понял, что он будет преследовать это пьянящее чувство победы до конца жизни. Это и было его долгом, получать искреннее удовольствие от своего ремесла.

Вспомнив о своем долге, Мартин быстро вытащил охотничий нож с крюком на конце. Рука дрожала. Он все никак не мог решиться. «Охотник никогда не должен сочувствовать своей добыче» - послышался холодный раздраженный голос отца. Все сомнения быстро испарились, словно лед под воздействием летнего солнца. Глаза быстро нашли примерное местонахождение сердца на брюхе оленя, а рука с силой впихнула туда нож. Олень завизжал во всю глотку, дрыгая ногами, а затем умолк. Навсегда. Охотник выдохнул.

Наиболее интересная часть была выполнена и сейчас необходимо было разделать тушу и снять шкуру. Конечно, эта была не самая приятная часть работы, но Мартин и в ней находил моменты счастья. Пока руки были заняты сливанием крови, отделением мочевого пузыря, вытаскиванием кишечника, и в особенности, невероятно тонкой работой отделения жировой прослойки от шкуры, разум наслаждался пребыванием в лесу, подмечал необычности в повседневном поведении людей в деревне ввиду приближающейся войны и придавался другим приятным измышлениям в виде самых простых бытовых дум о скором сне, о том, из чего приготовить похлебку и всей той богатой россыпи мыслей, что помогают отвлечься от вони кишечника мертвого животного и мерзкого ощущения, когда руки покрыты кровью и жиром.

Но и эти приятные моменты были невольно испорчены беспокойным разумом Мартина. Он внезапно вспомнил, что в следующее воскресенье начинается ярмарка в местном городке, в которой он обязан принять участие. Охотник относился к крупным селениям с искренней и чистейшей ненавистью, которая может возникнуть только тогда, когда человек полностью осознавал все недостатки чего-либо, но тем не менее, не был способен их исправить или хотя бы как-то сгладить их неприятное воздействие. В данном случае, Мартин бы с огромным удовольствием пропустил ярмарку, но рассудок умолял его не принимать поспешных решений, постоянно упоминая о проблемах, которые обязательно возникнут, если он не посетит ярмарку

Подобная нужда в ярмарке была вызвана нехваткой ремесленников. Не сапожников или лучных дел мастеров. Он в них не нуждался, ведь Мартин и сам при желании мог сшить себе сапоги или сделать новую куртку из кожи, а лук он и подавно мог починить. Проблема была в кузнеце. Конечно, и в самих деревнях были кузницы, но их максимумом были грубые подковы или гвозди, а чтобы создать наконечники для стрел им мастерства не хватало. Поэтому, Мартину приходилось бороться со своим отвращением и каждый год прибывать на ярмарку, где он обменивал шкуры и мясо на драгоценные железные наконечники. Но эта необходимость не скащивала отвращение, а делало его невыносимым долгом, который просто необходимо выполнить, прямо как первичную обработку туши.

За ненавистью Мартина крылись достаточно объективные причины, которые превращали каждый поход в город в настоящую невыносимую пытку. Во-первых, там ужасно пахло. Разумеется, Мартин не был неженкой и любое, даже самое противное зловоние переносил со стойкостью, характерной для любого человека того времени, которому не посчастливилось родиться в более богатом сословии. Дело было в том, что миазмы смешивались меж собой, создавая новый, совершенно неповторимый аромат. Запах мочи, фекалий, грязи и болезней густым облаком нависал над горожанами, заставляя непривыкшего человека давиться густым смрадом множества давно не мытых тел и мечтать о приятном запахе хвои и природы. Во-вторых, города были похожи на огромную клетку. Мартин обожал открытые пространства, но, когда он попадал в узкие улочки, его охватывал панический страх. Как зверь, загнанный в клетку, Мартин шатался среди убогих домов по узким улочкам, сквозь которые нельзя было увидеть ничего, кроме грязи, похоти и того жалкого существования, до которого опускаются бедняки городских кварталов. Это давило на него, заставляя молиться кому угодно, лишь бы он дал ему убраться подальше. Конечно, все было не так плохо, и спустя некоторое время Мартин привыкал к замкнутым пространствам и чувство ужаса сменялось беспокойством. Но само предвкушение повторения подобного кошмара заставляло сердце замирать от страха из-за многократно преувеличенных воспоминаний о перенесенных приступах. И последнее, но не менее важное, охотник не любил людей. Он не мог здраво объяснить свою неприязнь. Она просто существовала. То ли из-за того, что Мартин слишком много времени проводил вдали от людей, то ли из-за того, что сами по себе люди были ему не по душе, или по обеим этим причинам. Но факт был в том, что охотнику эта неприязнь совершенно не мешала жить, ведь подобного поведения от него, дикаря, и ожидали, поэтому не особо и обращали внимание на резкие ответы и явное раздражение, с которым Мартин всегда вступал в диалог, вне зависимости от ситуации. Однако, когда людей было слишком много, охотник чувствовал себя некомфортно, в особенности, когда дело доходит до диалогов с торговцами, наглыми или услужливыми, все равно, своим поведением они доводили Мартина до первобытной ярости, которую он, к счастью, кое-как научился сдерживать.

Предавшись неприятным думам, Мартин, стремясь снять раздражение, воткнул нож в землю, и опершись на тело животного, присел, задумчиво поглядывая на тихо качавшиеся кроны деревьев и лучи солнца, старавшихся пробиться сквозь баррикады листьев и сучьев. Охотник глубоко вдохнул, почувствовав смесь приятных запахов, в которой гармонично сочетались ароматы леса с резким душком крови, совместно исполняющих прекрасную для Мартина песню под названием "Удачная охота", и довольно улыбнулся. Ведь только сейчас, задумавшись об ужасах человеческих городков, он понял, насколько счастлив тут, в лесу. И ничего этого не поменяет. Ни смрад, ни узкие улочки, ни противные люди, ничто не лишит его этого искреннего счастья. Он всего лишь пару дней пробудет в городе, а потом вернется сюда.

Охотник довольно выдохнул. В груди он чувствовал мягкий приятный огонек удовлетворения, который возникает у людей лишь в те самые редкие моменты, когда они осознают, что поистине счастливы. Мартин почему-то понимал, что подобное чувство исключительно и что нужно наслаждаться каждой секундой, пока оно горит в груди. Ведь, кто знает, может быть, это последний раз, когда этот приятный огонек согревает душу и придает силу телу. Поэтому, нужно подержать его чуть-чуть подольше. Совсем чуть-чуть. Имеет же он право на секунду слабости?

Глава 2 Трактир

Уставший после долгих и изнурительных торгов за шкурки животных и железные наконечники, раздраженный невероятной глупостью и скупостью людей и подавленный узкими пространствами городов и жутким смрадом, Мартин мертвой походкой завалился в дешевую таверну "Пёсья яма". Он настолько устал, что не мог даже и помыслить о том, чтобы поискать более приличное местечко, где можно было отдохнуть и при этом не подвергнутся ограблению местными постояльцами, или, если совсем не повезет, быть отравленным местной кухней или убитым в потасовке за пролитое пиво.

Протискиваясь сквозь толпы пьяных мужчин и женщин, одетых достаточно свободно, чтобы любой мимо проходящий не сомневался в их профессиональной принадлежности, Мартин не замечал, что большинство постояльцев, орущих непристойные песни и пьющих дешевое пойло, были одеты в кожаные акетоны или гамбезоны, а на поясах у них красовались мечи, дубины или топоры зачастую в ужасном состоянии, но среди них иногда встречались поблескивающие новизной красивые клинки, которые, после попойки, будут любезно одолжены на неопределенный срок у своих хозяев. Казалось, что и смрад похоти, и убогость здания, и варварские одеяние выпивох никак не впечатляли Мартина, уже настолько натерпевшегося за весь день, что, казалось, даже если бы сюда пришла кучка шотландских горцев с топорами наперевес и начали бы рубить местное население, то охотник бы просто довольно хмыкнул и пошел бы дальше.

Он сел на свободное место и попросил пива. Он ненавидел спиртное, но чувствовал, что если сейчас не выпьет, то достанет охотничий нож и зарежет ближайшего беднягу, а потом будет раздавлен безжалостной, горячей от выпивки толпой, только и ждущей повода, чтобы кого-нибудь зарезать, а потом отправить на корм свиньям. Мартин седлал глоток и почувствовал, как горькая, наверняка разбавленная жидкость стекает по его глотке. Переборов рвотный рефлекс, он переждал пару секунд, пока приятное согревающие чувство не наполнило его грудь, а мысли, что "все не так уж и плохо" не наполнили его голову. Довольно усмехнувшись, охотник с удовлетворением заметил, что ближайшие к нему места были очищены. Тому было несколько причин, которые в совокупности составляли достаточно красочный портрет человека, с которым лучше не связываться. Во-первых, от него ужасно пахнет. Конечно, от всех людей того времени ужасно пахло. Ведь, как говорил отец Мартина, купаться можно только три раза в жизни: когда родился, когда женился, и когда умер. И многие жители Англии следовали этой поговорке слово в слово. Но запах Мартина был другим. От него несло кровью и жиром, что, в сочетании с телесным ароматом оставляло незабываемые впечатления от встречи с охотником, хотя тот и нарушал наказ отца примерно раз в полгода. Наверное, только поэтому к нему никто не смел прикоснуться, хотя затуманенный разум богат на выдумывание причин, особенно для драки. Да и сам Мартин выглядел угрожающе: высокий, по местным меркам, жилистый молодой человек с жирными угольными волосами, которые свисали жирными лоскутами по бокам его черепа и бородой, разбросанной небрежными грязными кустами по худому лицу. Единственной чертой, которая выделялась на довольно заурядном лице были глаза цвета, напоминающие лесной мох. Они были похожи на два сверкающих изумруда, торчащих из побитых временем бронзовых колец, и служили единственным ориентиром, по которому охотника можно было отличить от другого человека. Но основным аргументом против начала конфликта все-таки составлял висящий на пазухе большой кинжал, и, судя по взгляду незнакомца, обращаться с холодным оружием он умел. Поэтому выпивохи и не обращали на охотника внимание, хотя определенное раздражение своим присутствием Мартин уж точно вызывал.

Охотник медленно расслабился, чувствуя, что действие проклятого напитка потихоньку берет вверх над изможденным разумом, из-за чего люди, до того противные и жалкие, абсолютно перестали им восприниматься. Но, тем не менее, один из них настолько выбивался из общей толпы, что его не заметить было трудно даже для пьяного рассудка усталого охотника. Высокий светловолосый мужчина средних лет с коротко подстриженной бородой медленно пробивался сквозь толпы оборванцев в направлении пустого угла таверны, где безраздельно восседал Мартин.

Сначала, охотник не придавал этому значение, думая, что он просто свернет, чтобы встретится с одним из знакомых или присоединиться к какой-нибудь толпе, весело завывающей о своей несчастной доле. Но, к нескрываемому недовольству Мартина, незнакомец не менял направления. Тогда, когда уже сомнений не осталось, мгновенно протрезвев, охотник быстро положил руку на нож, параллельно пытаясь вспомнить уроки отца, который с жестокой улыбкой объяснял, в какие места нужно пырять или стрелять в человека, чтобы тот попал на суд божий. Но незнакомец дружелюбно поднял руку в знак того, что нож – излишний способ решения проблемы. Мартин медленно отпустил ладонь, но не из-за доверия или опьянения. А из-за страха. Голубые глаза незнакомца, напоминающие только что застывший лед, выражали дружелюбие и готовность сотрудничать, но в них крылось что-то. Что-то, похожее на предупреждение. Как ядовитые растения и животные имеют яркий предостерегающий окрас, в глазах его крылась черная и глубокая бездна. Эта бездна присутствовала в глазах только тех людей, что убивали в своей жизни и не раз.

Эту мелочь заметит не каждый, в особенности Мартин, который ужасно разбирался в людях. Но эту деталь охотник еще ребенком заметил в глазах отца, когда тот вернулся с войны. И с тех пор отец сильно изменился. Именно воспоминания об изменившимся отце заставили Мартина вздрогнуть от ужаса и позволить незнакомцу беспрепятственно сесть за один стол с охотником и начать говорить.

- Приветствую тебя, Мартин, сын Джона – полушутливо заговорил человек – Ты не обижайся, что я прервал твою трапезу, я просто хотел поговорить – незнакомец харизматично улыбнулся и растянулся на кресле, а потом продолжил говорить более серьезным тоном, глядя охотнику прямо в глаза – Я Освальд, сын Олдрика, вербовщик. Мой старик рассказывал о твоем отце и, честно говоря, слюной оплевывался, когда дело доходило до описания баталий. Твой отец умел убивать, а если судить по рассказам старика, то делал он это очень хорошо. И я больше, чем уверен, что эта способность прекрасно передается от отца к сыну. Но даже если это не так- хмыкнул Освальд – ты все равно пригодишься. Так что скажешь, Мартин, пойдешь со мной?

- И зачем мне это делать? – враждебно парировал Мартин, недовольный частым упоминанием отца и самой ситуацией, в которой он оказался.

-Причин много – хищно улыбнулся Освальд – осталось найти одну для тебя. Выбирай, какую хочешь, деньги, титул, слава, женщины, королевство – на последнем вербовщик сделал особое ударение и, закончив перечисление, вопросительно поднял бровь, не отрывая взгляд от глаз Мартина.

Мартин резко и фальшиво рассмеялся – От кого? Материк отделен от Англии проливом, и никто не посмеет и не имеет никаких сил, чтобы приплыть сюда.

Освальд из вольготного положения быстро перешел в «боевое» - нагнул спину и выдвинул голову так, чтобы она находилось параллельно голове Мартина. Одну руку он закинул за спинку стула, а другую приставил локтем к бедру и начал быстро, но четко тараторить. Он наверняка хорошо подготовился к диалогу и каким-то образом знал и какие вопросы задаст Мартин, и какие ответы стоит ему дать. – Но разве ты не слышал слухи про то, что прибрежные деревни грабят рыцари Филиппа VI? Ты, наверное, понимаешь, что делают это они не просто так? Он посылает разведчиков, чтобы те выведали, где и как удобнее вторгаться, где мы сможем дать отпор, а где нет. Как только они нарисуют карты, подкупят нужных людей, отметят удобные точки для наступления, французы могут начать полное вторжение.

Мартин также принял боевое положение, принимая приглашение к словесному поединку и начал медленно говорить, вдалбливая каждое слово так, как будто забивает гвозди на крышке гроба Освальда – Ты что думаешь, что я настолько тупой, чтобы поверить слухам!? В Йоркшире была одна деревня, в которой завелся медведь-людоед. Он сгрыз всего-то пару человек, а потом…

- Прости, дай закажу эля, а то сам понимаешь, на трезвую голову о подобном лучше не разговаривать – вербовщик кивнул на кружку пива Мартина и подозвал тавернщика. Мартин немедленно захотел размозжить голову Освальда за столь дерзкое прерывание, но остановил свой пыл, когда услышал, что вербовщик заказал две пинты эля.

- Ну вот, а теперь, я думаю, самое время продолжить – Освальд задорно махнул рукой, показывая, что больше прерывать не будет

-Ну так вот- Мартин остановился на секунду, вспоминая на чем он остановился, и, почесывая голову, настолько полную вшей и блох, что после падения они умудрились чуть-чуть покрыть стол и попасть в пиво, продолжил – его затыкал рогатиной один мой знакомый охотник. Но потом он мне рассказал, что в паре лиг от этой деревни было другое поселение, где жители говорили, что в соседней завелся дракон, который сжег несколько деревень, а потом сам король с армией рыцарей пошел его убивать

Освальд искренно рассмеялся, а затем принимающим тоном заговорил, поглаживая русую бороду – Так-то оно так, но, видишь ли, это не просто слухи. Парламент уже несколько месяцев обсуждает возможность вторжения французов. И знаешь, что, – глаза Освальда загорелись, наверняка сейчас последует коронный аргумент – королю разрешили экстренный сбор налогов, который взымается только в том случае, когда королевству напрямую грозит опасность. Ты прав, что не доверяешь слухам, но если эти слизняки из палаты лордов напрямую разрешили Его Величеству трясти с них деньги, то значит, ситуация и в правду попахивает плоховато, ты так не думаешь? – Освальд довольно откинулся на спинку стула и принялся пить эль, который принесла тихо всхлипывающая из-за постоянных приставаний и похабных шуток девочка лет двенадцати или тринадцати.

Мартин медленно покачал головой взвешивая за и против, а потом, отпив эля, который из-за своей бесплатности показался напитком, достойным королей, вспомнил про крестьянские восстания, многочисленные поборы и все эти ужасы, которые творила королевская власть, он цинично заговорил – А какая разница? Сейчас на троне сидит один ублюдок, так придут другие и просто его заменят. Конечно, они пограбят деревни, захватят пару замков. Но в лес то они не сунутся. Я просто спокойно пережду, пока все это не закончится, а потом, господь мне свидетель, все останется, как было

- А вот тут ты уже неправ – глаза Освальда засветились, добыча попалась в ловушку. Паук даже и не пытался замаскировать свою паутину, мошка слишком слепа, чтобы ее увидеть – и позволь мне объяснить, почему: мой дорогой охотник, после того как Британия будет захвачена, ее поделят на куски. Эти куски раздадут по собакам, сначала дадут самым преданным, потом наделят наиболее отличившимся в охоте, а затем дадут самым лающим и уж остатки соскребут всем остальным. И поверь мне, нет существа более жадного, чем голодный пес – усмехнулся вербовщик – если дать ему кость, он не успокоится, пока не сожрет ее всю. Решишь не прятаться перед захватчиками – и вот ты уже не охотник, а крестьянин, который любезно достался им от предыдущих хозяев и им плевать, был ты свободным или зависимым, для них – все одно. Ты скот, рабочая лошадка, которая может обеспечить тебя бесплатной пшеницей, стоит лишь правильно надавить. О-о-о – преувеличенно вздыхая протянул Освальд - ты даже и не представляешь, как человек обращается со скотом. У тебя не будет прав, только бесконечные обязанности перед господином. Ты не сможешь свободно перемешаться без его ведома – негоже вещам убегать от своего хозяина. Ты не можешь распоряжаться своим имуществом – все, что ты создал или что принадлежало тебе - сразу становиться имуществом феодала. Ты не можешь проявлять свою волю – если тебе прикажут отдать последний мешок зерна, ты отдашь, а иначе – плети, или, еще лучше, смерть, только она освободит тебя от вечных мучений служенья французу. И так – бесконечность, все твои сыновья и дочери отныне и до скончания времен не могут быть чем-то большим, чем просто скотом. А что, если спрячусь? – спросишь, наверное, ты – еще больше боли и страданий – отвечу я. Они поймают тебя, неважно, десять лет пройдет или двадцать, ведь леса начнут вырубать и сжигать – им нужнее поля. И потом, во время соколиной охоты одного из ублюдков, тебя найдут, будут пытать и избивать ради потехи, оправдываясь тем, что ты затеял нечто дурное. А затем – публичная казнь, или рабство, это уже не на твоем усмотрении. И поверь мне, пока ты будешь прятаться, ты не сможешь жить, как прежде. Ты все-таки зависим от людей, охотник, и эта зависимость даст о себе знать. Ты не заметишь, как рассудок твой затуманится, а речь, покорная мыслям, станет путаной и беспокойной. И тогда безумие пожрет тебя. Ну так что, Мартин, сын Джона, что предпочтешь: рабство или жалкую жизнь труса? И то и другое позорно, и то и другое ведет ни к чему, кроме как к смерти, простой, жестокой и бессмысленной.

Освальд выдохнул. Он и сам не ожидал от себя такой речи. Но вербовщик уже давно заметил одну прелестную вещь – если говоришь от сердца, то какие бы ни были слабыми аргументы – они достигнут души слушателя. А Освальд был искренен, он давно воображал, что же случится с ним и Британией, если ее захватят. Только вот, подобное невозможно. Он был в прибрежных деревнях и прекрасно знал, что это никакие не рыцари, а обычные пираты, несомненно благословлённые французским королем, но не разведчики, или, тем хуже, захватчики. Он лгал, но лгал убедительно, ибо сам попался на крючок короля, распространявшего эти слухи.

Вербовщик глубоко задумался, он смотрел на пенку грязно-коричневого напитка, покручивая стакан указательным и большим пальцем. Какая-то необъяснимая тоска снедала его душу. Глубоко внутри он понимал, что не хотел идти на войну. Но это был его долг, переданный ему от отца. И даже если Освальд умрет, этот долг наверняка перейдет его новорожденному сыну. Вербовщик вздохнул, ощущая, как раннее неизведанное чувство терзает его, умоляя остаться дома. Но разум не находил ни одной сколько-нибудь важной причины это сделать. Все дела были сделаны, его семья не умрет, а сын унаследует дело предков, даже если отец не сможет его обучить. Но что-то не давало ему покоя. Освальд пожал плечами и отпил из деревянной кружки. Легче не стало, но, по крайней мере, это помогло забыться, а большего ему и не нужно было.

Вспомнив о деле, вербовщик взглянул на своего собеседника. Освальд знал, что уже уговорил его, ведь он задействовал два сильнейших чувства: ненависть и гордыню. Обе они могли свести в могилу даже самого благочестивого монаха, а с охотником они и подавно справятся. И посмотрев в его глаза, Освальд на секунду ужаснулся. Кипучей котел ярости и праведного гнева горел в глазах охотника, руки то с силой сжимались, то резко разжимались, наверняка представляя, как сжимают глотку француза. Лицо исказилось в страшной гримасе, если бы какой-нибудь живописец ее бы увидел, он тотчас же перерисовал бы ее на лик самого дьявола. Освальд мог лишь догадываться, что происходит внутри охотника, но видя результат, он был уверен, что, если бы сейчас кто-нибудь крикнул про француза в таверне, именно Мартин первым бы пошел его убивать, не используя ничего, кроме своих голых рук.

Освальд самодовольно улыбнулся и свободно облокотился на спинку стула, медленно отпивая из кружки. «Юный Оливер, надеюсь, и ты когда-нибудь познаешь силу слова, что рубит острее меча»

Интерлюдия. Великий план

Граф Генри Гроссмонт уже который час рассматривал карты, молчаливо вглядываясь в отлично отрисованные луга, поля и леса. Но его взор сосредотачивался на расположении крепостей, гарнизонов или просто укрепленных форпостов, пока разум холодно размышлял о стратегии и исходящих из нее тактик. Его величество Эдуард III передал ему великую задачу по нападению на юг Франции, богатые и прекрасные земли Аквитании, некогда принадлежавшие английским королям и незаконно отобранными французским. Главной задачей лорда Гроссмонта являлось оттягивание сил французов с укрепленного севера, который бесчисленно множество раз подвергался атаке и представлял из себя систему хорошо укрепленных крепостей, на юг, вот уже двести лет не знавшего пожара деревень и разрушенных замков. Таким образом, французы сосредоточат свои основные войска на южном направлении, пока остальные откроются для удара.

Его величество несколько сотен раз посылал разведчиков на южные окраины, чтобы создать видимость полноценного вторжения и завоевания через южные земли, но на самом деле, основной удар, как, впрочем, и всегда примет северная часть Франции – Фландрия. Фламандцы согласились поддержать наступление английского короля за счет льгот на продажу шерсти, на перепродаже которой и жили фламандцы. А затем, с легкостью пройдя через северные земли, аристократы которой были так крепко связаны с Англией, что буквально каждый из них имел земельный надел на острове, Его величество планировал совершить шевоше по французским землям. После прошлого неудачного похода, Эдуард III на своем горьком опыте осознал, что на союзников глупо полагаться. Так что, учитывая отличный стратегический ход Его величества, возможно, это поход будет успешен.

Гроссмонт потер глаза, пытаясь избавится от пульсирующей боли в висках, которая довольно ясно и прямо кричала об острой необходимости сна. Но для Графа недосып являлся привычным противником, с которым сражаться слишком легко. А вот французы… У юга слишком мало солдат, единственной проблемой являются городское ополчение, но оно не отходит дальше своих владений, так что эта проблема отсекалась. Вражеские армии тоже не были проблемой, у Гроссмонта в распоряжении малая часть войск, что позволяло ему с легкостью маневрировать и избегать крупных конфликтов. Так что главной проблемой оставались укрепленные крепости с гарнизоном, которые позволяли французам контролировать эти невероятно красивые и богатые земли, а также блокировали проход на север. С ними придется туго.

Граф вдохнул и выдохнул, у него на лице появилась слабая ухмылка. Он знал, что будет нелегко, но был бесстрашен. Ему предстояло вершить историю.

Глава 4 Лагерь

Дым лагерного костра ядовитыми клубами вбивался в нос и глаза, заставляя Мартина заходится тяжелым кашлем и заливаться слезами, льющимся из чуть-чуть приоткрытых глаз. Он только-только разжег костер из сухой травы и листвы, из-за чего жару не было, но зато неприятный дым отпугивал вездесущих кровососущих тварей, которые с самого момента высадки не давали ему покоя. Конечно, по сравнению с жалкой трясущийся рухлядью, реквизированной за пару пенсов, здешние окрестности казались раем. Невероятно приятный климат идеально подходил для выращивания винограда, но тем не менее, казался охотнику чересчур жарким, из-за чего он постоянно истекал потом, добавляя новую мускусную нотку к своему стойкому аромату.

Если бы не эта неприятность, а также усталость от бесконечной ходьбы, прерываемой быстрым маршем, когда местные жители внезапно преисполнялись героизма и начинали формировать ополчения и трудностей лагерной жизни, в которой тебе волей-неволей приходится общаться с другими людьми, Мартин бы непременно подметил невероятную красоту окрестностей. Обширные поля, аккуратные, вот уже столетиями никем не тронутые деревушки, которые спокойно развивались, несмотря на тяжелое крепостное ярмо. Виноградники с гроздями, наполненными вкуснейшими спелыми ягодами, которые так и просится тебе в рот, подманивая своей темно фиолетовой окраской.

Человек, вся жизнь которого прошла в бесконечной боли и страданиях, непременно бы нашел островок мира в своей душе, и, покорившись мирным красивым пейзажам, растроганный до глубины души гостеприимностью местных людей, остался бы тут навсегда. Только у него это бы получилось, если бы он заранее отважился найти мир и спокойствие. У англичан подобного намерения не было, поэтому вместо красивых зеленых полей они видели невольничьи столбы, к которым привязывали людей, как скотину, недобросовестно выполнявшую свою работу.

А вид процветающих деревень вызывал у них неприкрытую ненависть и животную ярость. Англия не была столь дружелюбной. Относительно холодный климат, постоянная опасность пиратских набегов, атак горцев и других поистине опасных бедствиях, от которых, к сожалению, не укроешься ни в холодной Англии, ни в прекрасной Франции.

Уже где-то в море, совсем близко к богатым оживленным портам Италии, в которую прибывают купцы со всех концов земли, бродит одинокий корабль, трюм которого переполнен золотом, щелками и изысканными изделиями, добытыми от таинственных жителей далекого востока. И его команда, на чьих телах растут черные нарывающие наросты, уже с нетерпением ждет воссоединения со своими родными краями, семьями и близким.

Мартин, как и другие европейцы, еще оставался в неведении об ужасной буре, что совсем скоро покроет Европу, не оставляя в живых никого, ни святого праведника, ни захудалого грешника, выжигая и тех и других на священном огне недуга. Если бы он знал, что ему предстоит пережить, он бы бросился на копье первого попавшегося копейщика.

Однако, он никак не мог об этом узнать, поэтому его единственными заботой, кроме всей той огромной ватаги дел, которым солдаты занимаются изо дня в день, с маленькой поправкой на охотничьи забавы было оперение стрел, единственное мастерство, которое Мартин не до конца освоил. Поэтому, вместо того чтобы успокоиться и дать рукам сделать все самим, ему приходилось концентрироваться и жутко ругаться, когда дело опять шло не так.

Вдруг, когда Мартин втискивал последнее гусиное перышко, из рядом стоящей палатки послышался жалобный скулеж, который сбил руки Мартина, испортив стрелу. Мартин начал мгновенно вспоминать весь богатый словарный запас, который он начал медленно копить с самого раннего детства, как вдруг грубая мозолистая рука похлопала его по плечу

- Успокойся, Март – сказал Освальд – там Джейкоб.

Мартин скривился, вспомнив солдата из отряда Освальда, который уже пару дней подряд испражнялся кровавой кашей. – Не милосерднее ли было бы его прикончить? – спросил Мартин грубым тоном, прекрасно зная, что Джейкоб его точно слышит

- А вдруг он выздоровеет? – спросил Освальд наигранно обеспокоенным голосом

Оба солдата взорвались от смеха, от чего Освальд расплескал добрую половину разбавленного пива, а Мартин рассыпал оперенные стрелы, аккуратно сложенные им самим возле бревна, на котором он сидел. Из палатки доносился слабый шорох, видимо Джейкоб пытался найти топор, чтобы зарубить их обоих, но затем волны боли напомнили ему о его жалком состоянии, Джейкоб забыл о двух ублюдках, стараясь справится с приливами невыносимой агонии, заставляющей его крутится в конвульсиях, размазывая кровавые фекалии, больше похожие на внутренности, на своей лежанке

- Видишь ли, Мартин, – сказал Освальд, безуспешно пытавшийся справиться с накатывающими волнами смеха - плохо убивать людей, на чью душу уже претендует Бог.

Мартин понимающе цокнул языком, и вдруг, призадумавшись, спросил – Эй, Освальд, а почему Джейкоб так медленно умирает?

Освальд передернул губами, так часто случалось, когда он о чем-то думал или сильно волновался, но при этом, чтобы заметить эту особенность, нужно было хорошо втереться ему в доверие, поскольку об этом он всегда помнил и при разговорах всегда контролировал свое лицо. Спустя пару минут молчания, Освальд с предполагающем тоном проговорил:

- Наверное, Господь решил помучить его немного перед тем, как бросить в ад. Глядишь, в кипящем котле ему покажется, что смерть его была райской.

- А-а-а, - протянул Мартин – тогда, почему я еще жив?

- Ну, видать, не грешник! – посмеялся Освальд.

- Тогда, и дело наше правое, если командира нашего еще от поноса не разорвало – спокойно рассудил Мартин

На секунду повисло странное молчание, закончившейся долгим истерическим смехом не только двух солдат, но и всех остальной пехтуры, которой повезло оказаться рядом. Те же, кого рядом не было, стали потягиваться к дымящемуся костру. Их странном образом влекло к смеху, такому замечательному делу, которому предавались либо в моменты великого счастья, либо горя. Все они уже устали от кампании, вечного марша и болезней, следовавших попятам. И поэтому смех им был особенно необходим, и они тянулись за ним, как новорожденные волчата тянутся к своей матери за молоком. Но, тем не менее, весь военный быт становился для них привычкой, точно также, как и смерть товарищей.

Сначала Мартина беспокоили умирающие солдаты, но потом он к ним привык, настолько сильно, что смерть стала для него обыденностью, что, несомненно, хорошо подготовило к предстоящим испытаниям. Мартина быстро определили с другими охотниками в продовольственный отряд, чтобы он добывал свежую дичь на нужды армии. Охотник был этому, несомненно, рад, ведь он мог заниматься любимым делом даже так далеко от дома. И хоть леса находились достаточно редко, Мартин никогда не упускал возможности поохотиться.

И как раз сейчас появилась прекрасная для этого возможность, ведь лагерь встал возле замка Оберош, современной крепости, созданной, чтобы блокировать северные подходы к южным землям. Сейчас же он выполнял противоположную задачу, защищая север от объединения двух армий. Мартину сказали, что захват крепости и ее уничтожение, по словам командующего, позволит англичанам беспрепятственно вторгаться в юг несколько десятилетий, если не дольше, и именно эта задача и является «приоритетом».

Но Мартин даже сквозь кроны деревьев видел внушительные своды крепости с каменными стенами и рвом. Без военных машин ее невозможно было преодолеть, а у них и инженеров-то не было, что делало взятие крепости с таким малым количеством войск и без подкрепления невозможным. Но на случай, если у командиров появится желание внезапно проявить самоубийственный героизм, Мартин внимательно осматривал окрестности, чтобы найти подходящие пути отхода. Он старался делать это незаметно, во время охоты. «Которую, кстати, пора бы уже начинать», - подумал Мартин, предвкушая прекрасное времяпрепровождение.

Глава 5 Шевоше

Морозный воздух обжигал ноздри, заставляя охотника старательно шмыгать носом, чтобы сопли не замерзли на лице. Тонкие кинжалы холода с легкостью пробивали броню из шкур животных, из-за чего Мартин пытался сгруппироваться, чтобы терять меньше тепла. Он бы уже давно ушел в хижину, к очагу, но чувство долга с примесью страха заставляло его старательно искать следы на сияющих снежных просторах, время от времени прерываемых редкими обсохшими стволами, которые больше напоминали палки, вставленные в снег, чем настоящие деревья.

Мартин старательно вслушивался в ужасающую тишину, прерываемую собственным дыханием. Руки стискивали лук из древесника так сильно, как будто цеплялись за спасительную тростинку, прежде чем упасть в пугающую бездну. В голове царил полный хаос, состоящий из различных тревожных мыслей, которые имели примерно одинаковое значение: «Да где же он, черт возьми!?». Он быстро вдохнул и выдохнул, закрыв глаза, чтобы успокоиться. Было приятно чувствовать, как все треволнения пропадают, а на их место приходит спокойствие и холодный расчет. В тот самые момент, когда уже собранный охотник собирался продолжить преследование, он услышал вопль боли. Мартин ужаснулся. Вопль был не звериным.

Облезлые кустарники кнутами били по ногам, но охотник не замечал боли. Все, что имело для него значение – это как можно скорее попасть туда, откуда кричали. Это было нетрудно, ибо вопль повторялся, позволяя охотнику с легкостью ориентироваться. Но охотник не был этому рад, ведь крик, не перетекавший в поток ругательств и проклятий, означал, что битва все еще продолжается и у человека просто нет времени и воздуха, чтобы формировать слова.

У Мартина, несмотря на быстрый бег, останавливалось сердце. Он впервые за долгое время молился, чтобы это был не тот человек, о котором он думает. Простой прохожий, лесник, женщина, ребенок, плевать, лишь бы это был не он. Но расстояние становилось все короче и перед глазами открывалась ужасная картина. На небольшой полянке лежало четыре тела. Три принадлежали животным, одно – человеку, над которым нависала белая косматая туча. Волка было невероятно трудно увидеть, его красивая, невероятно белая шкурка идеально сливалась со снежными просторами. Его присутствие выдавала только пасть, перепачканная кровью.

Мартина зачаровало это зрелище. Волк спокойно и грациозно вырывал куски мяса из все еще брыкающийся добычи, пока кровь, пачкая белоснежную шкуру, струилась по пасти, попадая на кровавое месиво из снега и кусочков плоти, над которым клубился густой пар от горячей крови, которая топила снег. Вдруг зверь отвлекся от трапезы, услышав или унюхав непрощенного гостя. Волк угрожающе зарычал, обнажая костяные кинжалы, с которых мерно падали капельки крови. Волк показывал, что добыча принадлежит ему, и если пришелец немедленно удалится, то зверь его не тронет. Мартин вздохнул и выдохнул. Ледяной воздух помогал сосредоточиться. Он медленно вытащил стрелу и наложил стрелу на гриф лука.

Волк, заметив движение охотника, немедленно начал принимать позу для прыжка. Угрожающий рык прекратился, охотник понял, что жертва не собирается убегать. Всего один прыжок нужен для того, чтобы перегрызть шею двуногой твари. А потом можно будет продолжить пир. Зверь прыгнул, уже видя, как он немедленно валит человека с ног, а потом одним укусом вырывает глотку у надоедливого соперника. Когти зацепились за многослойные шкуры, пока сильные задние ноги толкали человека вперед. Но вдруг волк почувствовал, как человеческий клык вспарывает ему живот, вываливая дымящиеся внутренности на ледяной воздух. Его перехитрили. Волк немедленно понял, что настал конец его бесконечной охоте. Его убил другой охотник.

Мартин немедленно сбросил с себя тушу скулящей псины, отряхивая с себя отвратительно пахнущие кишки, вывалившиеся из распоротого брюха волка. Он немедленно выбросил обломок от стрелы, на которую наткнулось животное, когда совершило свой смертельный бросок. Все, что ему оставалось сделать, так это крепко схватиться за древко и потянуть. Быстро опомнившись, он подошел к телу человека, возле которого лежал длинный тисовый лук.

Можно было легко понять по стрелам, что двух волков он успел застрелить, третьего, судя по рукоятке, торчащей из шеи животного, он зарезал, а четвертый все же смог завершить дело. Мартин медленно осматривал разорванную одежду из теплых шкур и окровавленную плоть под ними. Тело охотника покрывали небольшие мясистые рытвины, из которой челюсти с легкостью вырывали куски мякоти. Ему не выжить.

Мартин разорвал оставшиеся куски одежды, чтобы можно было увидеть грудь, а также ему не хотелось пробивать вываренную кожу. Он приставил нож в ту область, где должно было быть сердце. Кровь тонкой струйкой прошла там, где нож соприкасался с плотью. Рука дрожала. Мартин не мог решиться

- Сын – послышался слабый хриплый голос – услышь мой последний урок- отец говорил слова медленно, прерываясь на сильные приступы кашля, в конце которых он выплевывал сгустки крови- сомнения – слабость!

Мартин поднял руку, чтобы со всей силы вбить кинжал в грудь отца

- Эй, Март – Освальд с силой тормошил Мартина, чтоб тот наконец проснулся – вставай, черт тебя раздери! Давай, быстрее! – проговорил он нетерпеливым, довольно раздраженным тоном

Полусонный Мартин медленно поднялся с лежанки, пытаясь оправится ото сна. Ему снится этот сон с прошлой зимы. Он знал, что в этом нет его вины, но все равно ее испытывал. Все-таки, старик даже с того света умудряется его помучить.

Мартин усмехнулся и, вытерев со лба холодный пот, натянул кожаные сапоги, тихо благодаря бога за столь своевременное пробуждение. Но его разум, по мере пробуждения, медленно начинал осознавать, что его разбудили не просто так. Но если бы это было нападением французов, пробудили бы его не сильные руки Освальда, а крики людей, лошадей, потрескивание разгорающегося пожара и вопли боли. Но если подобного не происходит, то значит, дело относительно безобидные. Охота, быть может, или ночной дозор

- Я же сказал, быстрее! – выглянуло злобное лицо Освальда из угла ближайшей палатки – командир хочет нас видеть.

Мартин хмыкнул и, выплюнув большой ком слизи, быстрым шагом последовал за Освальдом. Лагерные костры медленно тлели, пока его обитатели вырывали лишние часы сна перед очередным муторным, бесполезным и скучным днем. Лишь в отдалении виднелись едва заметные силуэты часовых, которые, безуспешно пытаясь справиться с холодом и напирающим сном, переминались с ноги на ногу.

В воздухе стоял неприятный запах пота, дыма, сгоревшей еды и болезней, но приятный холодный ветерок медленно смывал грязные миазмы, позволяя окончательно справится с тяжелой усталостью. Мартин, наслаждаясь этой возможностью, полной грудью всосал в себя свежий аромат, чувствуя прибавку сил и энергии, а также внезапный наплыв хорошего настроения, которое, будучи главным противником мрачных мыслей, медленно одерживало вверх над каждым из инстинктов, которые предупреждали об надвигавшийся опасности.

- Эй, Освальд, к кому ты меня ведешь?

- К Сэру Уолтеру Мэнни, если тебе это имя хоть о чем-то говорит- проговорил вербовщик с насмешкой в голосе. Он прекрасно знал, что Мартин даже и не удосужился узнать имена командующих, прежде чем присоединится к отряду, а это первое, что должен делать уважающий себя и свою жизнь наемник.

На памяти Освальда, им командовала парочка полных олухов, которые выбили себе местечко из-за жиденькой крови, смешанной в бесконечных инцестах, хотя они даже и не понимали, как толком расставлять солдат. Но также были и хитрые лисы, из-за проделок которых весь отряд уезжал с мешком золота на плечах и с трофейными мечами в ножнах. Однако, особого внимания заслуживали самоубийцы. Они были либо помазанниками божьими, что умирали во время битвы или от ран, совершив безумно-героический поступок, либо умирали слишком быстро, чтобы выкинуть что из ряда вон выходящие. И в обоих случаях они забирали в рай (или в ад, подсознательно добавил Освальд) себя и, что печальнее, свою команду.

Герцог Генри Гроссмонт был холоднокровен и решителен. Он сражался не ради денег, что лишало его подчиненных огромных доходов, ведь если бы его ум был направлен на заработок, а не на победы, то Освальд уже давно бы купил бы титул с замком. Но подобное не волновало Освальда, ведь такие как Гроссмонт не допускали слишком больших потерь, что вполне устраивало вербовщика. Но вот сэр Уолтер Мэнни… Он темная лошадка. Француз. Прибыл ко двору короля в качестве пажа королевы. Вскоре, быстро начал подниматься по феодальной лестнице, получив рыцарский титул. Из таких ублюдков, которые использовали связи для достижения успеха, состояла вся армия.

Но тем не менее, сэр проявил себя достаточно неплохо. Все говорили о его относительно неплохих успехах в качестве мореплавателя и его победах в Шотландии. Но одно дело воевать в горах, а совсем другое на равнинах Франции. Тоже самое относилось и к происхождению. Все английские лорды разговаривали на французском и для него это не имело никакого значения. Но вот кровь… Освальд всегда верил в кровь и гордился своим валлийским происхождением, и поэтому он сомневался, что из Мэнни будет хороший командир.

Он пошел в поход из-за веры в Гроссмонта, но теперь ему придется выполнять приказы какого-то француза, который получил рыцарство из-за связей с королевой. Эти мысли заставляли Освальда закипать, и он, пока мог, возмещал раздражение на чем угодно, лишь бы не показать перед лицом Мэнни раздражение. Такие лисы, как он, наверняка хорошо читают эмоции собеседника и предпочитают избавляться от противников раньше, чем они себя проявят. Это залог выживания, для таких, как он.

Палатка все приближалась и приближалась. «Черт возьми, сжечь бы ее к чертям, да сбежать. Может, выживу» - нервно усмехнулся Освальд, представляя, как ему в зад летит сотня, а то и больше стрел.

— Это тот самый лучник, о котором я говорил. Отличный стрелок, оленей и зайцев приносит вдвойне чаще, чем другие – хвалебно произнес Освальд, еле сдержав передергивание губой, что стоило ему немалых усилий.

- Олени то понятно, а вот как он справляется с людьми? – спросил высокий темноволосый с небольшой проседью мужчина в поддоспешнике, с аккуратно постриженной бородой.

- С людьми пока не знаю, но если верить, что умение убивать передается по наследству, то, если верить словам моего отца, который вполне неплохо разбирался в головорезах, перед нами стоит самый настоящий дьявол.

- Дьявол, значит? – со смешком проговорил рыцарь – тогда, Освальд, ты привел подходящего человека. Садись …

- Мартин – буркнул охотник, находясь в глубоком шоке от французского акцента одного из командующих.

- Хорошо, Мартин. Пить пока не буду предлагать, мне не хочется, чтобы ты вместо противника подстрелил какого-нибудь бедолагу, но если голоден, могу дать немного хлеба

- Нет- резко произнес Мартин, и вспомнив, с кем разговаривает, неохотно добавил – спасибо.

- Твое желание – добавил Уолтер и, перебрав пальцами, начал повествование – Оберош не взять просто так. Нас слишком мало, нам не взять укрепленные стены, тем более с внушительным гарнизоном. Так что нам нужно выбрать более хитрый способ, чем тупой штурм. Для этого необходимо выманить французов. Знаю, звучит крайне глупо, но тем не менее, это вполне выполнимо. Если убедить их в том, что нас достаточно малое количество, чтобы нас можно было разбить и без крепостных стен.

- Ну и что? Думаете, они просто так слезут с укрепленных стен, даже зная, что могут нас разбить? Насколько я слышал, Оберош – крайне важная крепость, контроль над которой может оставить весь юг беззащитным. И чтобы покинуть подобную – Мартин прервался, силясь придумать сравнение

- Жемчужину – терпеливо подкинул слово Мэнни, пока Освальд старательно искал что-либо, что поможет открестится от Мартина, параллельно ругая себя за глупость, что заранее не заткнул охотника

- Да, … жемчужину – на мгновения остановился Мартин, и, почесав бороду, продолжил – так вот, какой идиот оттуда вообще уйдет?

- Да, ты прав. Французы так просто не покинут эту крепость. Но, говоря об идиотах, разве ярость не делает людей тупыми? – улыбнулся Мэнни- И, опережая твой вопрос, их очень легко привести в ярость. Мы ограбим все деревни в окрестностях, это приведет их в чувство.

- И что? И них наверняка много провизии, им не нужны деревни!

- Пока что не нужны. Рыцари живут на доходы со своих наделов и в их же интересах, чтобы эти деревни оставались нетронутыми, а иначе им несколько десятилетий придется ждать, пока деревни восстановятся хотя бы до того состояния, когда не будут приносить убыток. В этом и заключается исключительная важность разграбления земель противника, ведь мы не только приносим огромный ущерб, но и лишаем Филиппа VI верных рыцарей, поклявшихся защищать свою родину. А что есть страна, лишенная рыцарей? Добыча. Именно для этого и затеваются шевоше – или прогулки, если переводить на английский

Мартин сразу вспомнил слухи об армии короля, разделенной на сотни маленьких отрядов, с легкостью уклонявшихся от любых французских отрядов из-за малочисленности и маневренности, проходящей сотни лиг по недрам французской земли, разоряя каждую деревню, что встретится на пути. Это и называли шевоше или прогулки, если предпочесть изощренный военный юмор.

- Но я отвлекся. Если убедить французов, что достаточно маленький отряд англичан разоряет все окрестные земли, которые не только являются их родным домом, но также и хлебом, и деньгами, без которых они не смогут существовать, то результат не заставит себя ждать. Рыцарская честь будет давить на них, что они оставили своих поданных без защиты, пока сами укрываются за каменными стенами, а разум будет кричать о том, как они будут жить после войны на разоренных землях? И даже если они не совершат вылазку, мы сможем собрать немного фуража и лишить пропитания многие рыцарские дома.

- В общем – сказал Освальд со вздохом, готовясь быстро протараторить весь тот свалившийся ком информации и тактики и облачить его в форму кратких приказов, чем и должен заниматься талантливый исполнитель – мы должны разозлить французов. А это значит, нам необходимо выжечь все близлежащие деревни, чтобы огонь и крики были слышны с крепостных стен, сделать это малочисленными отрядами, чтобы раззадорить и поддразнить французов, а затем разбить их, если – Освальд сделал особое ударение на это слово – они решатся выйти.

- Именно так – улыбнулся Мэнни – у вас талант, Освальд

- Ничего особенного, просто многолетний опыт разжевывания приказов для самых дремучих идиотов. Но тем не менее, сэр, я благодарю вас за столь подробное объяснение ваших планов, но зачем?

- Именно затем, чтобы ваша сводка стала быстрой и четкой, а вы сами полностью понимали всю ситуацию. Видите ли, у меня также есть многолетний опыт недопонимания со стороны подчиненных, поэтому привычка «разжевывания тактики для самых дремучих идиотов» вполне прочно засела в мою обыкновенную практику. А теперь идите, перерасскажите все капитанам отрядов и подготовьте своих подчиненных, убедитесь в полной готовности и затем выступайте. Уолтер усмехнулся, оглядывая лицо лучника и его командира, и затем медленно произнес – вас ждет долгая ночь

Глава 6 Незабываемая ночь

Отряд примерно из двадцати человек медленно приближался к деревне. Таких отрядов было около пятнадцати, и на каждый из них была назначена деревенька. В воздухе метался мрак тяжелых ночных часов, давящих на каждого из солдат, уже предвкушающих резню. В конце концов, именно за этим большинство и пошло в поход: ради денег, крови и веселья. А деревни обеспечивали всем этим в полном достатке. Только вот в процессе бесконечных марш-бросков у солдат не было никаких возможностей удовлетворить свои потребности, так что многие начинали поговаривать о дезертирстве.

Но сейчас, с благословлением Уолтера Мэнни, а значит, по воле главнокомандующего и самого Его величества, они готовы были показать, на что похож гнев божий. В конце концов, какое значение имели эти жизни, этот скот, не знавший значения слова «свобода»? Правильно – никакое. Даже меньше, чем никакое. Если уж их хозяева обращаются с ними как с червями, так зачем им, англичанам, жалеть их? Так что можно было вволю повеселиться. В конце концов, убьешь соотечественника, и ты преступник, убьешь врага, и ты герой. Что же им мешало стать героями, обогатиться, а в процессе этого еще и испытывать безудержное удовольствие?

Из-за предвкушения весь отряд был в приподнятом настроении. Один только Мартин беспокоился из-за предстоящего мероприятия. Он мало что понял из диалога Освальда с Уолтером, однако он смог осознать, что разграбление окрестностей – скорее тактический ход, чем простая жажда насыщения, так что о смерти французов он не слишком беспокоился. Если это то, что нужно сделать, чтобы победить, то так тому и быть. Ведь, несмотря ни на что, он все-таки любил Англию, этот далекий туманный остров, на котором он провел почти всю свою жизнь. Казалось, что кроме леса, деревушки и близлежащего города ничего не существовало на этом свете. Да и охотнику было плевать на весь остальной свет, он ему был не нужен. Только лес, такой чарующий и манящий…

Мартин быстро потряс головой, понимая, что спит на ходу. Сон был приятен, в отличии от прошлого, и он был не против его посмотреть. Но, к сожалению, это невозможно. Ведь, как говорил Мэнни, им предстояла долгая и беспокойная ночь. И беспокойной она была из-за того, что лучник совершенно не понимал, что ему нужно делать. Все остальные солдаты громко смеялись и шутили о том, кто сколько убьет крестьян или испортит женщин.

Освальду то и дело приходилось их затыкать. Казалось, он, по каким-то странным причинам, сам был не рад своему заданию, но, тем не менее, он не выглядел напряженным, а скорее спокойным. Мартин, послав все к черту, решил обсудить это с командиром, в конце концов, это его проблема, что его подчиненный ничего не знает. Освальд, услышав вопрос Мартина, не смог сдержать улыбку, немедленно прорезавшуюся на его умиротворенном лице

- А ведь точно! Я и забыл, что ты у нас новичок! – нарочито громко сказал Освальд, играя на публику.

Весь отряд начал громко смеяться, вставляя глупые шутки различной степени пошлости, еще сильнее подогревая курьезность ситуации и холодную решимость Мартина унести Освальда с собой в могилу. Когда лучник с каменным лицом уже начал осуществлять придуманный наспех план, медленно вытаскивая угрожающе длинный кинжал из-за пазухи, вербовщик дружелюбно похлопал его по спине и приказал солдатам немедленно замолчать.

- Все очень просто, Март- с дружелюбной улыбкой проговорил Освальд – крестьяне обычно слишком напуганы, чтоб хоть как-то ответить. Поэтому парни так расслаблены, потому что это проще простого. Тебе, как лучнику, нужно просто следить за периметром. Если увидишь какого-нибудь доходягу, пытающегося со спины зарезать кого-нибудь из парней, то просто пусти ему стрелу в шею, вот и вся работа – сказал вербовщик весело и непринужденно. А затем, после пары шагов добавил:

- Ах да, чуть не забыл, если кто-нибудь попытается сбежать, бей по ногам - глаза Освальда ярко сверкнули, показывая невероятно глубокий оттенок светло-голубого. Мартин поежился от этого взгляда, наверняка это было предупреждение, чтобы лучник никогда больше не смел доставать кинжал. – Всем заткнуться, мы приближаемся к деревне. Лучники, занять периметр, пехота пусть делится на пары и заходит в каждый дом. Затем выводите их всех на площадь. Кто сопротивляется – убить. В домах не задерживаемся, кто вдруг решит задержаться – будет нести ночную смену три дня подряд, пока не помрет, если не сдохнет раньше от внезапного удара ножа.

Спустя несколько минут на холмах показалось хаотическое нагромождение деревянных хижин с соломенными крышами. Мартин сначала не поверил своим глазам, увидев ужасно схожие дома, напоминавшие английские. Во всех домах свет отсутствовал, лишь небольшой дым, просочившийся сквозь щели, говорил о присутствии людей. Домов было около десяти, и пехотинцы стали быстро разделяться, следуя к домам.

Мартин нашел отличную позицию, на которой было удобнее всего устроиться. Со вздохом, он взял связку стрел и стал их втыкать в землю. Это было совершенно гениальным решением лучников времен Столетней войны. Ведь из земли стрелу доставать намного быстрее и удобнее, чем из колчана. Да и тем более, большинство стрел становились крайне опасными, ведь даже при малейшей царапине могли вызвать заражение и убить человека в течение нескольких секунд. Из-за чего английских лучников по-настоящему боялись и ненавидели. Подобная смертельная изобретательность распространялась и на наконечники, которые делали в форме листа. Такая форма позволяла стреле глубоко проникать в рану и становиться своего рода крюком, который невозможно вытащить, не причинив серьезный ущерб самому себе.

Покончив с приготовлениями, Мартин решил осмотреть деревню. Позади нее находился лес. Если крестьяне хотят сбежать, то это их лучший шанс. Но только если их не прикажут преследовать. Мартин был больше, чем уверен, что выследит их с поражающей легкостью. В лесу им не спастись, только вот откуда им об этом узнать? Лучник решил обратить основное внимание именно в том направлении, пока остальные обходят деревню со всех сторон.

И, спустя некоторое время, подозрение Мартина подтверждается. В нескольких десятках ярдах из леса выходит мужчина. Очень уж своевременно он решил справить нужду, подумал Мартин. Если он прямо сейчас развернется и побежит, то, возможно, сможет скрыться, если будет использовать деревья в качестве прикрытия. Однако, здравого смысла у него не хватило, и он захотел предупредить деревню. Но у него хватило времени только всхрипнуть для произнесения первого слова, прежде чем смертельная дуга не принесла ему стрелу прямо в грудь. Орлиные глаза Мартина отчетливо видели, как смертельный ужас на лице мужчины на секунду сменился выражением тупого удивления, прямо как когда кто-нибудь прольет полную кружку пива или уронит тарелку с похлебкой.

Однако это выражение быстро сменилось, когда крестьянин наконец осознал, что с ним произошло – он быстро развернулся и помчался обратно в лес. Мартин был уверен, что мужчина упадет, поэтому не готовился, чтобы произвести второй выстрел. С дикими ругательствами он вытащил стрелу из земли и стал прицеливаться. На удивление, этот олух не петлял, как это делало любое уважающее себя животное, из-за чего прицелиться было намного проще. На секунду Мартин задумался, неужели он действительно убьет человека? Страх начал пожирать сердце, заставляя охотника медлить. Мартин никак не мог решиться. Но холодный голос отца быстро привел лучника в сознание. «Сомнения – слабость» - пробормотал охотник. Он медленно вздохнул и выдохнул. Ледяное спокойствие сменило раздор разума. Выстрел был что надо.

Крестьянин упал, как срубленное дерево, на сей раз Мартин не стал ставить на судьбу и, взяв с собой стрелу, стал быстро сокращать дистанцию. Крестьянин прополз пару метров по земле, оставляя четкую кровавую дорожку. А затем, кое-как поднявшись, он начал бежать, медленно, спотыкаясь о каждую кочку, но бежать. «Живучий сукин сын» - прошипел Мартин. Ублюдок, без сомнений, умрет. Но что-то не давало лучнику успокоиться. Он не мог его отпустить. Просто не мог. Это противоречило всему, чему учился всю свою жизнь. Добычу нельзя отпускать. Потом не будет возможности убедится, что он мертв, поэтому лучше добить его сейчас.

Руки быстро приводят лук в боевое положения, натягивая стрелу. Локоть образует острый угол. Все готово к выстрелу, только лучник не спешит. Волк всегда ожидает, когда настанет самый удобный момент напасть из засады. В нос вбивается свежий ночной воздух, давая понять, что нужно взять правее. Глаза отчетливо видели его. Он бежал по прямой, хоть и отдаляясь, но пока не слишком сильно, чтобы стрела не смогла его задеть. Осталось только выстрелить. Но еще не все было готово. Слишком много ненависти, ярости. Она затуманивает мысли, подталкивая стрелять, не разбирая, где низ, а где вверх. Нужно от нее избавится. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Пальцы отпустили стрелу, а крестьянин, отбежав примерно в двести ярда от лучника, упал. Из его шеи торчала стрела с гусиным оперением

Мартин с улыбкой смаковал выстрел. Он знал, что попадет, но эти мгновения были мучительны. Стрела летела несколько секунд, выстрел был сделан с опережением, и если бы крестьянин остановился или упал, то лучник бы просто промахнулся. А так он сам пришел к своей смерти, быстро приближаясь к траектории, намеченной опытным разумом Мартина. Это было особым удовольствием, наблюдать, как жертва сама приходит к своей смерти. Каждую секунду удостоверятся, что каждый, даже самый мелкий поворот лука был сделан правильно. Это чувство пьянило лучника, вбивая ему мысль о собственном превосходстве.

Довольно выдохнув, Мартин стал осматривать деревню. Несколько домов уже горело. Пехотинцы, некоторые флегматично, другие с видимым удовольствием выносили из домов все ценное и выталкивали оттуда жителей, которые истерично что-то кричали на своем странном языке. Слова были совершенно непонятны, из-за чего попытки попросить милости казалось глупостью, ведь солдаты абсолютно не понимали их. Наоборот, жалобный лепет только раззадоривал, заставляя удивляться странностью сочетания звуков и мягкостью произносимых согласных, не то чтобы пехотинцы вслушались в саму речь, их просто забавляли сами слова, произносимые в молебной манере. Это заставляло англичан смеяться над глупыми попытками предотвратить неизбежное.

Мартин хладнокровно осматривал окрестности в поисках цели. Он не хотел присоединяться к пехтуре, зная, что он выше плотских удовольствий и жестокости. Он пришел сюда с конкретной целью и хотел ее выполнить. Он не стрелял по уже пойманным крестьянам, это была бы напрасная трата стрел. Но тут показалась удачная цель: один из солдат, Говард, если Мартин не ошибался, повалил одну из девушек, желая удовлетворить свои желания и не оттягивать на тупые попытки оттащить ее куда-нибудь в более закрытое место. И тут же поплатился за это: колун проломил череп идиота, снявшего шлем, забрызгав визжащую девушку кровью вперемешку с мозгами. Крестьянин лет сорока, с черной бородой с отвращением пнул дергавшийся труп, пытаясь помочь кровавой девушке подняться. Она рыдала, ее глаза слезились из-за горя и крови, попавшей в них. Черные пряди, покрытые кровью, толстыми лентами свисали с головы. Эта картина глубоко впечатлила Мартина, запав ему в душу.

Крестьянин с яростью схватил ее руку и потащил ее в лес. Но они не успели туда добежать. Стрела немедленно пронзила ногу мужчины, из-за чего тот немедленно упал и заорал от боли. Крик формировался в слова, наверняка обращенные к девушке, которая в шоке смотрела на лежащего крестьянина. Мартин, взбешенный этим звериным криком, немедленно пошел на звук. Его раздражало, что добыча все еще жива, волчий оскал покрывал его лицо, а рука немедленно вытащила охотничий кинжал. Он хотел немедленно прикончить крестьянина.

Кожаные сапоги вытаптывали свежую зеленую травку, покрытую маленькой дорожкой крови. Крестьянин пытался отползти от охотника, но боли в ноге заставляли его все лишь корчится. Он заорал со всей силы и крестьянка, очевидно напуганная, спешно убежала. Мартин не обратил на это внимание, все, что его волновало, так это уже пойманная добыча. Когда лучник взял того за грудки, рядом послышался звук упавшего тело на траву. Крестьянка лежала, захлебываясь своей собственной кровью – из шеи у нее торчала стрела. Мартин понял свою ошибку, когда увидел колун у нее в руках. Он повернул голову и увидел своего партнера-охотника Уильяма, машущего ему рукой. По всей видимости вместо того, чтобы бежать, она решила попытаться спасти мужчину. Она могла бы спастись. Мартин с благодарностью кивнул охотнику. А потом, вспомнив о своем намерении, быстро обернулся.

Но убивать его сразу было глупо. Мартин хотел разгадать загадку, которая мучила его с тех самых пор, когда отец, желая приучить его к убийству, дал ему нож в руки и приказал добить попавшегося в силки кролика. Мартин никогда не забывал глаз твари, этих маленьких бездонных прудов, прекрасно понимающих, что произойдет дальше. С тех самых пор Мартин смотрел в глаза каждой добыче, которую каким-либо способом убивал или ловил. И каждый раз его мучил один и тот же вопрос, что же чувствует эта чертова тварь? Способна ли она вообще чувствовать? И если да, то как она воспринимает свою собственную смерть? Охотник отчаялся найти ответы на эти вопросы, поэтому его последней надеждой оставалась человеческая добыча. Вдруг, увидев разницу, он сразу найдет ответы на свои вопросы? Он знал, что разочаруется, даже убеждал себя в этом. Но маленький огонек горел внутри него. Надежда убеждала его, что именно этот шанс покажет ему все, что он хотел знать. Оставалась только взглянуть ему в глаза.

Руки держали его за льняную рубаху. По ней расплывалась кровь, делая ее липкой и неудобной для держания, но лучника это не волновало. Нос чувствовал отвратительный запах немытого тела и навоза, исходящего от крестьянина. Вблизи запах был еще хуже. Но лучник терпел. Голова мужчины была запрокинута, изо рта шла кровавая пена и слышался предсмертный хрип. Мартин изо всех сил встряхнул крестьянина. Тот немедленно пришел в себя и, попытавшись выбраться, начал слабо брыкаться. И тогда Мартин, со всей силой прижав скота к земле, заглянул ему в глаза

«Нет, этого не может быть» - разочарованно бормотал охотник. Он не знал, что ожидал от этого взгляда, но он точно был не таким, каким желал увидеть его лучник. Всю его жизнь отец говорил, что у человека всегда есть преимущество над животным в виде разума, и это преимущество необходимо использовать, чтобы выжить в животном мире. Это, наверное, и ожидал увидеть Мартин: разум, волю. Но увидел лишь ужас. Глубокий, первобытный ужас, звенящий треском зубов от непередаваемого страха, испепеляющего саму душу человека, заставляя его вспоминать времена, когда человек был всего лишь закуской перед великими силами, способными уничтожить все на своем пути.

Страх пожрал тело крестьянина. Он не мог двинуться, только смотреть в глаза захватчика. Эти зеленые изумруды, фокусирующие презрение к человеку. В них читалась ненависть, животная ярость. Крестьянин знал, как бы он не умолял, его не пощадят. Эти руки, держащие его рубашку, дрожали от еле сдерживаемого желания растерзать свою добычу. Это животное было похоже на природный катаклизм, на шторм, несущий всю ярость на несчастных моряков, на волка, поджидающего верного момента, чтобы вцепиться в глотку своей добычи. Это было неостановимое природное явление, которое, вне зависимости от любых твоих стараний, уничтожит тебя, сотрет полностью из этого мира, не оставив даже и праха. Зачем сопротивляться стихийному бедствию? Все, что может позволить себе бедный человек, так это с благоговейным ужасом наблюдать, как оно разрушает все на своем пути. Скоро все закончится, и волчий оскал на лице захватчика, и блеск стали подтверждали это.

Лучник с отвращением вытащил кинжал. Его постигло глубокое разочарование, казалось, ненависть захлестывала его, заставляя задуматься об убийстве всего, что находилось в радиусе нескольких миль. Он ненавидел, все, что было связано с этим человеком, его деревню, его страну, сам факт его существования и существования человечества были противны для него. Он хотел стереть это все, но у него не было сил, он был слишком слаб и это тоже заставляло лучника испытывать глубокую ярость. С каждой секундой, пока он смотрел в эти глаза, он видел все новые и новые оттенки страха, и никакого достоинства, которое он ожидал от существа, подобного себе. Это было причиной. Он разочаровался. В себе. В своем окружении. В своей стране. В человечестве. Убийство было способом избавления от этого. Освобождением от слабости.

Охотник быстро нашел местоположение сердца, а рука с силой вбила туда кинжал по самую рукоятку. Послышался долгий протяжный хрип, и затем тело обмякло.

Туманный разум охотника увидел вдалеке бегущую крестьянку с девочкой на руках. Ей было лет десять. Она не сможет убежать. Убьешь мать – убьешь и девочку. Решение было принято мгновенно. Мартин спокойно достал стрелу из шеи крестьянки, а затем поднял брошенный лук. Пальцы заблокировали стрелу с обеих сторон. Вдох. Запах горящей древесины смешался со свежим ночным воздухом, медленно поступая в тело охотника. Выдох. Крики и стоны, мешавшие охотнику сосредоточиться, пропали, оставив место холодному разуму и просчету. «Я готов, подумал охотник.»

Внезапно из груди вырвался стальной клинок. Он пробил себе путь сквозь акетон со странным скрипом. Мартин не чувствовал боли, она как будто бы пропала, уступая место тупому удивлению. Руки потеряли всяческую силу. Когда лук выпал из ослабевшей хватки, пальцы стали щупать кровавый меч. «Горячий» - подумал лучник.

Вдруг клинок со свистом вышел из груди, оставляя место зияющей пустоте. Мартин сначала пытался сопротивляться внезапно навалившейся тяжести, но, в конце - концов, не выдержав, упал. Его охватывало странное ощущение тепла, покидавшего тело и образующего горячее одеяло, в которое лучнику ужасно хотелось завернутся, чтобы преодолеть холод, медленно охватывавший его тело. Из-за ночной прохлады от крови исходила легкая дымка, которая мягко покрывала охотника темно-красным саваном. Тревоги не было. Ему просто нужно поспать. Только посмотреть бы на того француза, что это сделал, и можно наконец заснуть. Ответ его удивил.

-Освальд… - прохрипел охотник, кровавая пена затрудняла произнесение звуков

- Прощай, Март. Передавай дьяволу привет – немного грустно сказал Освальд. Он не хотел убивать своего друга. Но он не смог поступить иначе. Он вспомнил рассказы своего старика об отце Мартина, о дьяволе посреди поля битвы. И, когда он увидел Мартина, он наконец понял, что старик не лгал. Эта ярость не была похожей на человеческую, а скорее звериную. Именно так волки вгрызаются в шею своей добычи. Именно так медведи могучими лапами полосуют свою жертву. Именно так орлы цепляются острыми когтями в мышей. Эта ярость была неостановимой и безжалостной. Хоть людям также свойственна подобная жестокость, но в животной ярости была другая отличительная черта: ее холодность, расчетливость, необратимость, сравнимая со стихийным бедствием. Человек, даже самый ужасный и отвратительный, чувствует хоть что-то, перед тем как убить другого человека. Но животное ничего не чувствовало. Это было в их натуре, самим смыслом их существования. Единственное, что они могли чувствовать, так это торжество охотника, растерзавшего свою добычу и продлившего свое существование еще на пару дней. Но и этого было недостаточно, чтобы убить своего подчиненного. Дело было в матери и дочке. Освальд видел, как сильно Мартин хотел их убить. Они ушли именно по приказу вербовщика, чтобы они смогли рассказать замковым рыцарям о злодеяниях англичан.

Но на самом деле, он просто не смог их убить. Он все время вспоминал свою жену и сына и сам представлял, как французы разграбили его деревню, и как по приказу командира отряда его сына затаптывают, жену насилуют, а затем убивают. Эти грезы ужаснули Освальда, он невольно начал сравнивать маму и дочку со своей женой и сыном. Это пробудило что-то внутри Освальда, что-то, что было сильнее любой ненависти. Это и заставило заступиться за врагов. И это же чувство заставило Освальда убить Мартина, который бы никогда бы их не отпустил, чтобы Освальд не делал. Жаль, но по-другому нельзя было поступить. Он не мог позволить Мартину убить их. Это было бы преступлением против его души. Против его человечности.