Один гражданин

Кратчайшее предисловие

Один гражданин любил очень арбузы... Вы мне напомните, я про него завтра расскажу, хорошо?

м/ф «Падал прошлогодний снег»

Работая с книгами по разным временам и эпохам, то и дело натыкаюсь на сюжеты, о которых хочется рассказать — сразу или потом, когда они вдруг всплывают в памяти. Я выкладываю эти истории в блоге, ну а здесь они будут все вместе.

Дабы не плодить произведения, здесь будет не только «Один гражданин», но и пересказы других занимательных исторических сюжетов, иногда с картинками, иногда без.

Надеюсь, и любезный читатель найдёт сие небезынтересным. Не взыщите, если какие-то главы уже будут вам знакомы. Я лишь пересказываю то, что поведали другие рассказчики, не в пример талантливее меня.

Засим отхожу в сторону, уступая место их повествованиям.

Дурацкая клятва

Один гражданин, по имени Абу Абдулла, играл с багдадским халифом в нарды. На деньги, разумеется, а иначе в те годы, наверное, и не играли (вот ведь времена были, жесть!). Так вот, играл и выиграл у него огромную сумму: семьдесят тысяч дирхемов, то бишь серебряных монет.

А надо сказать, что этот Абу Абдулла когда-то дал страшный (и страшно дурацкий) обет: не сохранять выигранных денег, а тратить всё непотребным образом. Как тот ирландец:

For I spent all me tin on the lassies drinking gin, Far across the western ocean I must wander.…

Или, выражаясь языком восточной поэзии:

Всё, что я получу за такую удачу, На вино, на певиц да на свечи потрачу. Что пришло ниоткуда, уйдёт в никуда, Что явилось само, пусть уйдёт не иначе.

В противном случае Абу Абдулла в характерном арабском стиле клялся Аллаху (зачем, дорогой?) развестись с жёнами, отпустить рабов и продать всё имущество на благотворительность. Пока деньги приходили небольшие, тратить их на пустяки было просто. А тут — семьдесят тысяч дирхемов! Можно поместье купить, а придётся тратить на роскошь и разврат! (Аллах об этом не просил, одумайся!)

Перед тем как отдать проигранное, халиф встал помолиться. Молился он тщательно, перед молитвой совершал долгий поклон. А Абу Абдулла помолился коротенечко и сел грустить о том, какое замечательное поместье уплывает из-за неосторожной клятвы. После поклона халиф приметил его тревогу и спросил, о чём он думает.

— Я думаю хорошую думу, мой господин, — сказал незадачливый обетодатель.

Халиф начал заклинать его своей жизнью (это было в порядке вещей), требуя рассказать всё правду. И Абу Абдулла всё рассказал. Правитель засмеялся:

— Ты что, вправду думал, что я за какую-то игру в нарды отсыплю тебе семьдесят тысяч?

— А ты что же, собирался меня обмануть?

— Да, — ответил халиф. — Я тебя обманул. Так что не печалься и выброси всё из головы. — После чего начал молиться.

А Абу Абдулла раздосадовался ещё сильнее. Зря, стало быть, правду сказал. Теперь ни тебе поместья, ни тебе певичек! Окончив молитву, халиф попросил его открыть причину своей скорби, а узнав её, сказал:

— В общем, что касается долга за игру, ты его не получишь. Я тебя обманул. Вот такой я человек. — И добавил: — Но мне не будет греха подарить тебе другие семьдесят тысяч. Просто так, из хорошего настроения. Прими их без угрызений совести — с игрой и клятвой они никак не связаны. И купи себе поместье.

Так он и сделал.

Великолитовский аукцион

Один гражданин, по имени Николай, служил великому князю литовскому Витовту. Тот был знатный тролль и демонстрировал редкостную моральную эквилибристику. То, что правителем Витовт был великим (он так и проходил как «Витовт Великий», даже при жизни), не отменяет беспринципности некоторых его решений. Но, надо сказать, времена были непростые, а уж когда у тебя в кузенах не кто-нибудь, а Ягайло — тут ты и запоёшь.

Но оставим эту душераздирающую (безо всякой иронии) историю до лучших времён и вернёмся к Николаю. Был он шляхтичем, то есть мелкопоместным дворянином, и служил при этом самом Витовте секретарём по особым поручениям и даже, говорят, великим канцлером. Служил-служил, да и собрался на покой.

И вот рассказывают, что в благодарность за верную службу великий князь Витовт Великий повелел выдать великому канцлеру выходное пособие: мехов, драгоценных камней, коней, всякого добра, а сверх того сто рублей (а точнее — сто коп, как мерили в Великом княжестве Литовском).

— Великовато пособие, — сказала великая княгиня Юлианна. — Этак каждому по сто рублей — куда же годится?

— Точно, — рассудил Витовт (который, как мы помним, был тролль). — Двести. Двести рублей.

— Двести?! — возмутилась жена. — Разориться хочешь?

— То есть триста.

Странный аукцион продолжался: княгиня негодовала (казна-то не резиновая), а Витовт на каждый упрёк прибавлял по сотне. После восьмого раунда торгов Юлианна поняла, что спорить с мужем накладно и решила промолчать.

Николай с поклоном принял награду и уехал в свою польскую глушь, где благодарил своего бывшего господина за щедрость, его жену — за скупость. И, вероятно, обоих — за упрямство.

Средство от головы

Один гражданин, по имени Кунчжан, написал как-то прокламацию. Имя Кунчжан мало кто сейчас вспомнит, да и вообще это такое куртуазное имя, а «по паспорту» звали его Чэнь Линем. Был он китайским чиновником в классическом таком проявлении: и литератор, и бюрократ, и военный. Дело было в трагическое для страны время: император стал заложником чужих амбиций, а владетельные полководцы рвали страну на части. На том этапе государь находился в руках канцлера Цао Цао, а могучий Юань Шао планировал наступление с северо-востока.

Тот, если что, был из семьи родовитой — чиновники, сановники, три поколения предков занимали в госаппарате самые высокие места. А у канцлера родословная пожиже — отец в своё время носил фамилию Сяхоу, но был усыновлён императорским евнухом Цао Тэном. Евнухов никто не любил: они то и дело брали Сына Неба в оборот, и начинались коррупция и произвол. А тот же Юань Шао после одного очень нехорошего эпизода вообще всех дворцовых евнухов перерезал. В общем, Цао Цао — выскочка и кастратово отродье. А Юань Шао — гусар и джентльмен. Всё ясно.

(Ничего не ясно.)

И вот, перед тем как ринуться «освобождать императора от тирании узурпатора», призывает Юань Шао, по совету друзей, литератора Чэнь Линя и говорит ему: «Напиши мне, брат, прокламацию. Да изобрази Цао Цао в жалком виде». Ну, может, последнего он и не говорил, а литератор сам додумался.

Прокламация вышла хлёсткой, составленной хорошим, сочным слогом. И так он в ней прошёлся по самому Цао, да по его папе, да по его деду, что раскатал просто подчистую. А господин канцлер о ту пору лежали с мигренью и страшно мучились. Приходят к нему с докладом. Говорят:

— Юань Шао против вас выступает. А ещё в его штабе про вас гадости написали.

— Чего это? Ну-ка почитай, — приказывает он слуге.

Слуга робеет, не смеет, но канцлер требует читать. Ну и начал он читать. И про папу, и про деда, и про самого Цао Цао. Слушает его тиран-узурпатор, глаза у него округляются, тут уж не миновать расправы тому, кто под руку попадётся! Вдруг вскакивает с постели и говорит:

— Прошла! Мигрень прошла! Вот так послание — до того хорошо написано, что у меня голова теперь не болит! Кто писал?

— Вроде как Чэнь Линь.

Пошли походы-сражения. Долго ли, коротко ли — победил канцлер своего врага. Взял его столицу. Приводят к нему воины человека. Кто таков? Это, отвечают, тот самый Чэнь Линь.

— Ты, что ль, обо мне пасквиль написал? — спрашивает Цао Цао.

— Я.

— А покойных моих папашу и дедушку зачем же приплёл?

А Чэнь Линь ему и отвечает:

— Когда стрела на тетиве, не выстрелить нельзя.

Все такие советуют: «Казните его! Казните!» А Цао Цао говорит: нет, говорит, талантливый это человек. Пусть живёт.

И оставил его при своём штабе.

Он и сам писал, этот Цао Цао. Стихи и трактаты.

Достоинства возраста

Один гражданин, по имени Али, начинал судейскую карьеру в арабском халифате. Было ему тогда тридцать два года. И вот багдадский кади Абу Джафар, большой знаток закона и искусства, определил его судьёй в одну местность на территории нынешнего Ирана. Наставил как положено, объяснил, как себя вести, распорядился насчёт жалованья, а напоследок сказал:

— Ты человек толковый, но в той местности вокруг тебя будут люди злонамеренные, они будут завидовать твоему превосходству и, если твои решения им не понравятся, постараются тебя на чём-то подловить. Будь уверен, обязательно укажут на то, что ты «молод ишшо», а значит, ни в чём не разбираешься. Естественно, спросят, сколько тебе лет. Скажешь правду — тут ты и попался. Врать негоже, поэтому увиливай. Говори: «Нет ещё сорока». Это безопасный вариант.

Для арабов сорок лет — это расцвет сил, зрелость и крепость. Об этом возрасте и в Коране говорится. Если же ловкачи будут спрашивать, сколько именно не хватает до сорока, Абу Джафар советовал поскорее закрыть тему, сделав вид, что позабыл точную дату своего рождения. Не знаю, насколько такая забывчивость говорит в пользу судьи, но мудрому Абу Джафару виднее.

Совет пригодился в беседе с первым же человеком, которые встретил Али на новом месте. Возможно, о возрасте он спросил без задней мысли, но молодой судья ответил: «Сорока ещё нет, а точнее не помню». Собеседнику хватило.

Кстати, за время поездки у Али обнаружился в бороде один седой волос. Рад он ему был необычайно и расчёсывал бороду так, чтобы седина оказывалась на виду.

Рекомендация

Один гражданин, имени которого я не знаю, желая трудоустроиться, подделал рекомендательное письмо. И не просто письмо, а от лица вазира Ибн аль-Фурата — египетскому наместнику. Но перестарался: многовато себя нахваливал, — да и со стилем немного промахнулся. Наместник, получив письмо, сразу заподозрил неладное, но на всякий случая дал просителю подарок, назначил небольшое временное содержание, а сам запросил у Ибн аль-Фурата подтверждение.

Когда явился нарочный, у вазира в доме были друзья. Он поделился с ними этой историей, зачитал само письмо (в котором проситель ни много ни мало говорил, что оказал-де Ибн аль-Фурату великую услугу!) и спросил:

— Что же делать с этим интересным молодым человеком?

Друзья стали предлагать наказания:

— Отрубить ему дерзновенную руку, подделавшую письмо!

— Брось, достаточно отрубить большой палец, чтоб больше не мог ничего написать!

— Зачем? Высечь его — да в зиндан!

— Не стоит. Пусть египетский правитель выгонит его — это уже будет для него наказанием!

Ибн аль-Фурат покачал головой:

— Друзья мои! Как вы жестоки! Человек столько трудов положил, до Египта добрался — всего-то с желанием заработать на жизнь по моей протекции. Может, он не имел возможности со мною связаться, чтобы я его испытал и сам написал это письмо? В таком случае он сэкономил моё время и силы! Неужели самый добрый из вас считает за благо просто оставить его без средств к существованию?

И он тут же начертал на обратной стороне письма:

«Это моё письмо. Не понимаю, дорогой наместник, почему ты усомнился в его подлинности. Разве ты знаешь всех тех, кто оказывал нам услуги, когда судьба была к нам немилосердна и мы скрывались от гонений? Не знаешь, а отсюда и твои подозрения. Этот превосходный человек — один из тех, кто мне помогал, ему я обязан даже больше, чем написал. Он мне особенно дорог, одари его щедро, назначь на лучшую должность, к которой он пригоден, и следи за его благополучием!»

Много времени спустя сей необычный протеже явился на приём к Ибн аль-Фурату и стал целовать перед ним землю и со слезами призывать благословения на его голову. Вазир поначалу не понимал, кто перед ним (он ведь совершенно его не знал), а выяснив, засмеялся и предложил перейти к нему на службу, пообещав богатое содержание.

Человек этот служил у него секретарём и был предан своему благодетелю.

Морально с вами

Один гражданин, по имени Хахён, однажды с товарищами отправился в какое-то корейское капище. При том капище жили студенты, изучали книги. Но повадилась туда ходить местная гопота, никакого житья книжникам не стало. Одним словом — хулиганы, как говаривал товарищ Шварценеггер. Учиться невозможно: орут, оскорбляют, рвут одежду и книги. Студенты, естественно, стали оттуда уходить.

И вот сидит как-то Хахён в гордом одиночестве, читает классику, входят хулиганы — и книгу в огонь. Хахён возмущается: что же это за надругательство над литературой, это ведь труд самого Сон Хёна! А гопники: мол, не знаем такого. Нужно сказать, что Хахён при своей щуплости и маленьком росте отличался большой отвагой и силой. Поэтому он не испугался, а поддержал разговор:

— А Конфуция с Менцием знаете?

— Не-а.

— А расписаться в этом слабо?

Хулиганы нашли это забавным. Общими усилиями составили записку: Конфуция, мол, и Менция мы не знаем, как и они не знают нас. И все подписались. Хахён расписку убрал и заявил, что после этого не люди они, а скоты. Драка началась после слов: «Мировоззренческие основы эффективности социальной организации в конфуцианстве амбивалентны…» В лучших киношных традициях наш силач схватил одного противника и стал колошматить им остальных. Кого насмерть убил, кого искалечил, а кто уполз да разбежался.

По делу о побоище затаскали парня по судам. Посидел он в тюрьме, дело дошло аж до столицы. Записка в истории не фигурирует (странно это очень, прям напрашивается ведь «чеховское ружьё»), но будем считать, что она свою роль сыграла: в итоге столичный судья решил, что Хахён — замечательный человек, который будет ещё замечательней, если его оправдать.

Получил он назначение по военной линии, отслужил на границе и возвращался уже в родные края, когда произошла с ним (ну, не совсем с ним) ещё одна история.

На привале увидел он на другой стороне дороги молодую парочку: паренёк, совсем молоденький, а с ним такая же юная жена дивной красоты, — сидят, отдыхают. Тут подходит амбал с караваном навьюченных лошадей и начинает красавицу нагло разглядывать. Пырится прям. Потом и говорит пареньку:

— Мог бы я забрать твою жену просто так, но давай-ка решим по-мужски: подерёмся. Я ставлю лошадей с товаром, ты — женщину. Кто победит, забирает всё.

— Каков подлец! — отвечает паренёк.

А амбалу того и надо: оскорбление он услышал, теперь можно драться. Хахён смотрит, возмущается, думает: «Надо бы пареньку помочь». Но паренёк оказался прям Хон Гильдоном: от ударов лихо уворачивается, и никак-то противнику его не достать. Хахён думает: «Больно парень горяч. Нужно правильный момент выбрать, когда вмешаться, чтобы ему не повредить».

И тут этот юноша с громким криком подымает амбала в воздух — и хрясь о землю! Насмерть. Потом отогнал пару лошадей Хахёну и говорит.

— Если бы не вы, убил бы меня этот подлец. Примите благодарность.

— Да я-то что? Я ж ничего и не сделал… За что благодарить?

— Не скажите, сударь. Я знаю, что человек вы сильный и отважный; видел, что вы искренне возмущены и готовы прийти на помощь. Не будь я уверен в вашей поддержке, не смог бы уложить врага. Разве вы не оказали мне благодеяние?

И вместе с женой и остатком выигрыша пошёл своей дорогой.

(Была эта история в действительности или нет, сказать не берусь. Корейские новеллы — это изрядная смесь реальности и вымысла, так что бывает трудновато отличить исторических персонажей от литературных. Но самая история мне весьма понравилась, так что пусть будет в этой серии.)

***

В «Записках о добрых деяниях и благородных сердцах», откуда взята эта история, вместе с ней приводится и другая, которую тоже нелишне рассказать.

Один кореец был редкостный силач. Разгребал завалы, поднимал тяжести, все дела. Во время одной переправы увидел, как бугай-монах нагло пристаёт к женщине в паланкине, а остальные боятся что-то сказать ему поперёк. Ну, силач взял и сбросил монах в воду. Тот утонул.

Через некоторое время в ту местность, где он жил, пришёл гигантского роста монах.

— Здесь такой-то?

Силач струхнул и говорит:

— Он ушёл, а вам зачем?

— Он убил одного из наших, хочу его уделать.

— Видите, там утёс над морем? Вот наш силач забавляется тем, что сядет на край, а местные его в спину толкают — столкнуть не могут. Вы уверены, что потянете с ним тягаться?

Монах говорит:

— Пойдём на тот утёс.

Пришли. Монах сел. Силач толкал его в спину, толкал, а монах сидит — не шелохнётся. Говорит:

— Что, силёнок нет? — Потом говорит: — Я потом к вам зайду. Авось, застану.

И по дороге пошёл. Навстречу едет щупленький интеллигент, Паганель такой на хилом ослике. Монах ему уступать не стал. Вместо этого хватил осла — тот издох, — а сам шагает дальше. Силач к Паганелю подбегает, а тот встаёт, отряхивается и говорит:

— Я против насилия, но этот нехороший монах может же кого-то покалечить. Надо что-то делать.

И, прежде чем силач что-то сказал или сделал, рванул Паганель за монахом, добежал и его по шее — тюк! И всё. (Ну, как дед-даос в том же «Хор Гильдоне».) Застыл монах столбом. Так и помер. Потом в землю врос. А силач с тех пор стал сильно скромнее.

Об арабских поэтах и кровной мести

Древние арабы временами очень трезво и критично смотрели на свои стихи.

Вспоминается когда-то прочитанная история о видном поэте и государственном деятеле халифата по имени Абу Фирас аль-Хамдани. Его почему-то изображают седобородым, хотя ему не было ещё и сорока, когда он погиб. Возможно, он действительно поседел, пробыв четыре года в византийском плену, где он тоже, кстати, писал стихи. Вообще, мне кажется, арабу тех времён трудно был жить-жить, и нет-нет да и не сочинить стихи.

Фактический правитель халифата Сайф ад-Дауля тогда мог бы обменять своего любимца-поэта — в плену у арабов было много высокопоставленных греков, но долгое время не хотел. Логика была убийственная: с одной стороны, если обменивать, то обменивать всех, иначе не комильфо; с другой — обменивать всех Сайф ад-Дауля не хотел, потому что в числе пленных был кузен правителя, который был ему в халифате совершенно не нужен.

Сайф всё-таки вызволил тогда пленных мусульман, но вскоре умер. В стране начался делёж власти. Абу Фирас (тогда правитель Хомса) поднял мятеж и погиб. Говорят, убили его предательски, когда он и не ждал нападения.

В лирике Абу Фираса было много чувства и новизны. Незадолго до смерти он пригласил товарища по перу и вместе с ним перебрал свои стихи, чтобы составить свой сборник, именуемый по-арабски диваном (тогда это слово никакого отношения к мебели не имело). Я представляю себе себя и думаю, как бы я хватался за каждую строчку или четверостишие, почитая их удачными. Абу Фирас очень многое выпускал, а в сборник писал лишь то, что находило одобрение и у него самого, и у коллеги-поэта.

Орас Верне, «Арабский сказитель», 1833 год.

В традиционном арабском обществе стихи сочиняют многие, мужчины и женщины, по всякому поводу, а поводов этих немало. Но все эти версификаторы предпочитают именовать себя «поэтишками». Настоящий поэт (по-арабски «шаир») — это не просто мастер рифмовать. В народном представлении он обладал даром ясновидения и контактировал с духами (а кто-то прямо называет их «шайтанами»), которые, собственно, и подсказывали ему стихи. Звали их Халила (муза) и Хаджис (муз). Последнего полагали ответственным за умение направить строки в нужное русло (в том числе политическое), а первую — за бурное чувство, потрясающее слушателя стихов.

В доисламскую эпоху поэт занимал в племени особое место: он был и историком, и гадателем, и главным пропагандистом, прославляющим своё племя и ругающим враждебные. В те времена между племенами нередко возникали стычки, воспеваемые как эпические сражения (всё это впоследствии стало известно под общим названием «Дни арабов»), но при всём этом, если верить источникам, порою вместо настоящих войн устраивались поэтические баталии, где от мастерства шаира зависел престиж всего племени.

После Мухаммеда доисламскую эпоху стали именовать «джахилией», то есть временами невежества, а поэзию тех времён — соответственно, невежественной поэзией. Действительно, многие её мотивы были противны исламу, и всё же именно джахилийскую поэзию считали образчиком, на который стоит равняться. Причин тому несколько.

Во-первых, идеализация бедуинского быта. Напомню, что, когда халифат разросся за пределы Аравии и шагнул в Сирию, а затем — в Персию, он перестал являть собой культурный монолит. Влияние более развитой культуры покорённых народов было огромным, и некоторые авторы, желая обрести истинно арабский дух, отправлялись «на стажировку» к аравийским бедуинам — посмотреть на быт, послушать старые предания, почувствовать беспримесную речь.

Во-вторых, при небогатом выборе сюжетов и жёсткой форме произведения джалийских поэтов отличаются образностью и метафоричностью. Чем-то строки поэтов тех времён похожи на скандинавские кеннинги — простые слова расщеплялись на описания, из которых конструировалась вся картина. Вот, например, вам дождь с грозой:

Лился крупный и обильный, из утреннего и ночного Несомого и отвечавшего другому грохотом.

Естественно, красивые и свежие образы были для поэта сокровищем, и, встречая их у кого-то другого, он имел основания негодовать. Я постараюсь найти как-нибудь историю о таком споре, а пока что начну рассказ о человеке с трагической судьбой. Звали его Ади ибн Зайд.

Несмотря на то что его жизнь и творчество приходились на доисламскую пору, его не относили к числу избранных поэтов. Да он, прямо скажем, действительно сильно отличался от какого-нибудь аль-Антары или Имру уль-Кайса. Во-первых, он был не кочевником, а горожанином, воспитывался в Персии вместе с детьми вельмож, служил при дворе шахиншаха, и стихи его написаны не на чистом бедуинском языке, а на месопотамском диалекте. Во-вторых, он не был язычником. Он был христианином, и в его стихах много рассуждений о временности всего земного и о том, что даже самый богатый и прославленный человек бессилен против времени, если не будет заботиться о своей душе.

Ночью в аравийских широтах на юге можно видеть сравнительно малоподвижную звезду Канопус. С этой-то звездой арабские филологи и сравнивали Ади ибн Зайда, говоря, что он вот так же противостоит другим древним поэтам и «не вращается вместе с ними». Он был первопроходцем городской поэзии, а его стихи — зерном, из которого выросли последующие восточные философские размышления о бренности бытия, которые можно встретить, скажем, у Хайяма. Да, и о вине Ибн Зайд тоже писал.

К сожалению, диван этого поэта утрачен, его стихи сохранились фрагментарно, зато сохранилась история его жизни, переплетённая с судьбой царства Лахмидов — буферного государства у границы Сасанидской империи. Что в ней правда, а что нет, сказать не берусь — естественно, средневековые арабские рассказчики делают большой акцент на личных перипетиях, отодвигая в сторону всякую там геополитику. Но я расскажу эту историю так, как читал её у аль-Исфахани в «Книге песен».

Лахмиды и их соседи. С востока — персы-сасаниды. С запада — арабы-гассаниды. С юга — племена Аравийского полуострова. Карта из «Википедии», автор — Томас Лессман (https://commons.wikimedia.org/wiki/User:Talessman).

Предки Ади ибн Зайда жили в Центральной Аравии, но один из них, пролив кровь в своём племени и опасаясь кровной мести, бежал на север, в город Хиру, столицу государства Лахмидов. Не сказать, чтобы всё шло хорошо и гладко, но правнук этого беглеца, Зайд ибн Хаммад, был человеком весьма уважаемым, служил письмоводителем у персидского владыки и почти что стал царём.

В ту пору в Хире правил аль-Мунзир IV. Постоянная война с соседним (тоже буферным, но уже провизантийским) царством Гассанидов складывалась не в его пользу, и он то ли из государственных нужд, то ли из личной прихоти злоупотреблял властью и присваивал себе имущество горожан. Когда их терпению пришёл конец, они решили его убить. Аль-Мунзир, узнав об этом, обратился к Зайду: «Не нужно мне ваше царство. Ставьте себе царём, кого захотите». Но тот пообещал всё уладить и предложил недовольным другой вариант: аль-Мунзир остаётся номинальным правителем, но власть имеет исключительно военную, а внутри страны будет распоряжаться тот, кого изберут люди. Люди избрали Зайда, а аль-Мунзир был ему благодарен до конца дней.

Что же касается его сына, Ади ибн Зайда, то и он мог бы стать царём, если бы не предпочёл этому охоту и развлечения. В семье Ади воспитывался один из сыновей аль-Мунзира, по имени ан-Нуман, впоследствии взошедший его силами на престол и погубивший его (и престол, и Ади).

Вообще у того царя было десять с лишним сыновей — все красавцы-удальцы, белолицые и статные, кроме ан-Нумана; тот был рыжий, конопатый и невысокого роста. В дополнение ко всему, был он гол как сокол — все братья были богаче его. Но стараниями Ади и деньги у него появились, и внешность не помешала.

***

Историческая оговорка:

Рассказ аль-Исфахани расходится с тем, что я читаю, например, в «Википедии». С его слов выходит, что аль-Мунзир умер в царствование Хосрова II Парвиза, сына Ормизда IV, хотя это должно было произойти значительно раньше. То ли арабские передатчики путаются в именах сасанидских правителей, то ли путается в датах «Википедия», но сюжет аль-Исфахани в принципе отдаёт романтикой и историческим анекдотом, так что не будьте слишком строги.

***

Итак, государство Лахмидов зависело от Персии, и царей назначал шахиншах. После смерти аль-Мунзира персидский правитель долго раздумывал, кого бы посадить на царство, но как-то не находил подходящего кандидата. Он думал даже ликвидировать это буферное образование и отправить в Хиру двенадцатитысячный гарнизон, которому и раздать жильё, имущество и жён местных арабов. И тут очень вовремя Ади ибн Зайд напомнил властелину, что у аль-Мунзира есть потомки — почему бы не передать царство кому-нибудь из них?

— Или так, — согласился шахиншах.

И вот, собрав у себя дома царевичей, Ади начал их наставлять. Он нарочно выказывал своё пренебрежение ан-Нуману, а остальным говорил таковы слова:

— Оденьтесь попышнее, при дворе ешьте поменьше, на еду не набрасывайтесь. Пусть не думает государь, что мы некультурные. Он спросит: «Сумеете ли вы, если что, сдержать натиск других арабов?» Отвечайте: «Сумеем». Спросит: «А если между вами начнётся раздор, сумеете сдержать мятежника среди вас?» — отвечайте: «Нет, друг против друга мы ничего не сможем поделать». Пусть знает, что арабы сильны и неустрашимы, и не пытается сеять среди вас раздор.

А своему воспитаннику Ади втихаря давал другой совет:

— Приходи к шахиншаху в дорожной одежде и при оружии. Перед обедом проголодайся хорошенько, ешь в три горла. Он считает, что хороший араб — жадный араб. Говори ему, что других арабов ты сдержишь, а уж братьев — и подавно.

Надо сказать, что один из этих братьев, аль-Асуад, воспитывался в знатном роду Бану Марина, где был другой человек по имени Ади, заинтересованный, разумеется, в воцарении собственного протеже. (Вообще его звали Ади ибн Аус, и он был тоже поэт, но, чтобы не путаться, будем называть его Ибн Марина.) Узнав о данным ему советах, он стал умолять аль-Асуада делать всё наоборот, то тот не послушал его, и в итоге царём стал ан-Нуман. После того как шахиншах вынес своё решение, Ади ибн Зайд пригласил Ибн Марину на угощение и сказал:

— Ты проиграл, я выиграл, но мы были в равных условиях. Не будем же держать друг на друга зла, — и поклялся не злоумышлять против него и не высмеивать его в стихах.

Ибн Марина дал такую же клятву, сам же решил его погубить. Был он человек состоятельный и стал делать ан-Нуману ежедневные подношения. Поначалу он сам намекал царю о том, что верить Ибн Зайду нельзя, а потом стал действовать иначе — сам хвалил его, а подготовленные тролли из царедворцев ворчали и говорили: Ибн Зайд царя ни в грош не ставит и называет своим наместником (сам, дескать, назначил). И ан-Нуман, естественно, на благодетеля обозлился.

Это тем печальнее, что — как сообщают разные источники, в том числе «Тысяча и одна ночь» — Ади ибн Зайд был женат на дочери ан-Нумана, по имени Хинд. Она была одной из самых красивых арабских женщин своего времени, а рассказывают, ещё и поэтессой. Как бы там ни было, родственные узы не спасли ибн Зайда. Зложелатели написали от его имени подмётное письмо, дали прочитать ан-Нуману, и тот в гневе бросил зятя в тюрьму.

В заточении Ади писал стихи. Напоминал ан-Нуману о родстве; сетовал, что пал жертвой коварства; заявлял о своей невиновности и тяжёлой участи. Сообщают, что царь вынудил его дать Хинд развод, но так ли это, не знаю. Наконец Ади написал своему брату в персидскую столицу, и шахиншах отправил к вассалу гонца с требованием об освобождении. Гонец, получив взятку, вначале явился к Ади, который пообещал щедро одарить его, как только обретёт свободу, и просил до тех пор не уезжать из тюрьмы, а письмо передать с кем-нибудь другим. Но шахиншахский посланец желал доставить приказ самолично. Как только он уехал, Ибн Зайда умертвили: ан-Нуману уже донесли, что поэта собираются увезти и это сулит большие неприятности.

Когда гонец на следующий день вернулся за пленником, ему сообщили, что тот уже несколько дней как умер.

— Неправда! — возмутился гонец. — Я беседовал с ним только вчера!

— Тебя же правитель ко мне послал, а не к нему? — деланно удивился ан-Нуман. — Ты, наверное, просто взятку у меня вымогаешь!

Гонец подумал, что действительно нарушил протокол, и согласился на взятку.

Известный арабский филолог VIII-IX веков аль-Асмаи отзывался об Ибн Зайде презрительно. Тот не попадал в бедуинский штиль и писал слишком легко и плавно — аль-Асмаи считал, что это не по-мужски. Однако его стихи о бренности бытия, по словам рассказчиков, были настолько проникновенны, что более века спустя халиф Хишам ибн Абд аль-Малик плакал, слушая их.

Строительство крепости в Хире, столице государства Лахмидов. Иллюстрация из персидского манускрипта XV века.

После смерти Ади ибн Зайда противники его осмелели, ан-Нуману стало очень неуютно, да и вообще он стал раскаиваться в содеянном. Желая загладить свою вину, он решил облагодетельствовать сына убитого, по имени Зайд, рекомендовал его шахиншаху, и тот назначил его заведовать своей перепиской. Об ан-Нумане молодой человек отзывался хорошо, но лелеял мечту об отмщении...

Вообще рассказов о падении ан-Нумана несколько. Кто-то говорит о том, что вассал потребовал от Персии полной независимости, кто-то ссылается на историю с восстанием Бахрама Чубина, но в изложении аль-Исфахани всё произошло из-за женщины.

У шахиншахов были свои представления о женской красоте, и существовала практика рассылки типовых описаний в разные земли. Если там отыскивалась такая красавица, её отправляли в персидскую столицу. У арабов красавиц не искали (всё равно бесполезно, мол), и как-то раз молодой Зайд ибн Ади сказал, что напрасно — у ан-Нумана как раз есть женщины, соответствующие описанию, — и вызвался сам отправиться за ними в Хиру, а в сопровождение попросил кого-нибудь из государевых доверенных лиц, кто понимает по-арабски. Прибыв к лахмидскому царю, он объявил, что шахиншаху нужны прекрасные пери, и зачитал описание.

В царстве Лахмидов, конечно, были красавицы. Кто говорит, что описание точь-в-точь соответствовало любимой невольнице, кто говорит, что персы позарились на саму Хинд, но, в общем, ан-Нуман огорчился. И спросил по-арабски метафорично:

— Неужто среди газелей Ирака и большеглазых красавиц Фарса нет таких, которые удовлетворили бы желания государя?

Перс, сопровождавший Зайда, спросил его по-персидски, кто это такие — «газели и большеглазые». Тот ответил: «Коровы». Перс промолчал, Зайд сказал что-то вроде «ну нет, так нет», и они вернулись к шахиншаху. На обратном пути Зайд сказал персу: «Смотри, говори повелителю правду о том, что слышал!» Тот и пересказал, как понял. С коровами. Шахиншах разозлился, а спустя некоторое время вызвал ан-Нумана к себе. Несчастный вассал пытался укрыться у разных племён, но нигде ему не давали приюта. Один вождь, его старый друг, согласился его защищать, но заметил, что нельзя мужчине скатываться в ничтожество, если был царём. Ан-Нуман подумал и, оставив женщин под защитой друга, поехал к шахиншаху. Говорят, на одном мосту он повстречал Зайда, который заверил его, что свил ему такую петлю, из которой ан-Нуман уже не выберется.

Ан-Нумана бросили в тюрьму, и он не то умер от болезни, не то был затоптан слонами. Государство Лахмидов было упразднено, а в скором времени бедуины (те самые, которых обещал сдерживать ан-Нуман) наголову разгромили персов в битве при Зу-Каре — мелкой, в общем-то, стычке, имевшей тем не менее важное символическое значение.

Ан-Нуман в этой истории кажется каким-то непутёвым. Но в действительности ему выпали очень тяжёлые времена, а он ещё ухитрялся покровительствовать стихотворцам. При нём, например, творил панегирист-первопроходец ан-Набига, личность блестящая и примечательная. Собственно, и прозвище своё («блеснувший талантом») он получил за то, что, по мнению филологов халифата, превзошёл всех своих современников. С ним связаны некоторые поучительные истории, но их уж я рассказу в другой раз.

Челночная дипломатия

Читая книгу Ральфа Сойера «Дао шпионажа», наткнулся на интересную древнекитайскую байку о челночной дипломатии. Относится она к периоду Вёсен и Осеней (722-481 гг. до н.э.).

Вообще «Вёсны и осени» — это название летописи того периода, причём весьма стандартное. Но для меня оно всегда звучало с намёком: весной государство есть, а осенью уже нет. В эту эпоху в Китае номинально царствовала династия Чжоу, но в реальности по стране полыхали междоусобицы, плелись интриги и выстраивались альянсы, а князь, которому удавалось теми или иными способами утвердить своё главенство и авторитет перед другими, именовался гегемоном.

Эта же эпоха подарила Поднебесной таких выдающихся мыслителей, как Сунь-цзы (автор знаменитого трактата «О военном искусстве») и Конфуций*, с которого мы и начнём нашу историю.

Автор карты — Yug («Википедия», https://commons.wikimedia.org/wiki/User:Yug )

Обратите внимание на географическую карту. Для тех, кто не мастак читать по-английски, объясню, что это карта Китая V века до нашей эры (как раз когда происходят события). Государства, о которых пойдёт речь, расположены очень компактно — в основном, вдоль побережья. Ци (Qi), Лу (Lu), У (Wu) и Юэ (Yue), а ещё Цзинь (Jin), которое граничит с княжеством Ци на востоке. Ну, просто чтобы вы не путались. (Не бойтесь, ближе к завершению эта карта появится ещё раз с условными маршрутами.)

Конфуций был родом из княжества Лу, которое на тот момент пребывало в упадке и представляло лёгкую поживу для врагов, страдая от грызни аристократических родов⁑. На него позарился вельможа Тянь Чан⁂ из соседнего княжества Ци, решивший укрепить своё влияние за счёт маленькой победоносной войны. Конфуций собрал учеников и сказал им печально и с намёком: «Стране наших отцов и матерей угрожает опасность. Почему никто из вас не примет мер?» Поднялось несколько рук, учитель подумал и выбрал смышлёного Дуаньму Цы по прозвищу Цзыгун. Тот вообще был парень хваткий — говорят, умело спекулировал недвижимостью и играл на колебаниях цен.

Первым делом Цзыгун отправился в Ци и сразу огорошил Тяня парадоксом. Сказал, стены в княжестве Лу тонкие и невысокие, рвы узкие и неглубокие, верхушка дурная, а войско никакущее, поэтому (следите за мыслью внимательно) воевать с ним будет трудно (да-да)! То ли дело соседнее У — там и фортификации что надо, и в войсках порядок, и чиновники грамотные — с ним воевать будет легко! Вас переклинило? Меня — да. Я перечитывал, пытаясь понять китайскую логику, но потом успокоился, поняв, что точно так же переклинило и Тянь Чана. И он сердито сообщил собеседнику, что слова «трудно» и «легко» нужно поменять местами.

— Слышал я, — ответил Цзыгун, — что тому, кто столкнулся с внутренними трудностями, нужно нападать на сильных; а тому, кто столкнулся со внешними — на слабых.

Я не знаю, правда ли он это слышал или придумал на ходу, но сказано это было в самую точку. Ведь Тяню была нужна была не победа его государства над соседним, а собственная победа во внутренней усобице. Но вот незадача — говорил Цзыгун — если циские генералы победят Лу, кто усилится? Правильно, усилятся министерские кланы, к которым принадлежат генералы, а не Тянь Чан. Лавируй потом между ними и князем! Другое дело — царство У. Это гарантированное поражение: можно положить всех генералов одного за другим, а потом взять своё княжество тёпленьким!

— Отлично! — восхитился Тянь. — Но войска-то я отправил в Лу. Если сейчас отменить приказ и напасть на У, у министерских кланов возникнут подозрения…

— Это дело поправимое! — сказал Цзыгун. — Дозвольте мне отправиться в У и подбить тамошнего правителя напасть на Ци. Тогда вам и выдумывать ничего не придётся: дадите отпор агрессору — и всё.

Тянь Чан согласился, и Цзыгун отправился на юг. Государство У гордо именовало себя царством и, собственно говоря, было если не сильнейшим, то одним из сильнейших. Правил там царь Фучай, без пяти минут гегемон Поднебесной. Но были у него и соперники. Скажем, то же самое Ци или Цзинь, которое традиционно было очень сильным, хотя и страдало от борьбы аристократов.

— Порой несколько лян могут сдвинуть вес в тысячу цзиней, — так или примерно так сказал Цзыгун. И пояснил, что, если сейчас сильное Ци одержит победу над слабым Лу, оно станет опасным соперником. А вот если Фучай не позволит сильным разгромить слабых, он одновременно зарекомендует себя защитником угнетённых и отобьёт у Ци всякую охоту (и возможность) бодаться.

— Отлично! — восхитился царь Фучай. — Вот только разделаюсь вначале с царством Юэ. А то оно против меня замышляет.

Выше — учитель Кун Цю, он же Конфуций. Ниже — Дуаньму Цы по прозвищу Цзыгун.

В Юэ (как, впрочем, и У) жили не совсем китайцы. Вернее, совсем не китайцы, а китаизированные вьеты. «Юэ» по-вьетнамски так и читается: «Вьет». Вражда между родственниками вспыхнула, когда юэская царевна, выданная замуж за соседского царевича, убежала к родителям. Юэский царь Гоуцзянь (он же Кау Тьен) в своё время застрелил царя Хэлюя, который приходился Фучаю отцом; но потом сам потерпел от У поражение, провёл три года в унизительном плену, но всё-таки остался жив. А потом пленника выкупили, и тот по возвращении домой, говорят, спал на жёсткой циновке и пил желчь, чтобы не забывать о горечи позора. В общем, он действительно планировал отомстить и ради этого даже поднял экономику и укрепил войско.

В этой истории Фучай хотел уничтожить Юэ (и, наверное, уничтожить юэский царский род), хотя это больше похоже не на Фучая, а его советника У Цзысюя, который при своих талантах пал жертвой интриг.

— Нет, — сказал Цзыгун. — Пока вы будете давить Юэ, поезд уйдёт: Ци уже всех завоюет. Да и вообще не царское это дело — искоренять роды. Вот если вы будете воевать с Ци, защитите Лу и пощадите Юэ, то проявите себя смелым и благородным. И уж, конечно, станете гегемоном. Куда княжеству Цзинь будет с вами тягаться!

Но, понимая настроения Фучая, он испросил разрешения отправиться к Гоуцзяню:

— Я посоветую ему отправить вместе с вами в поход свои войска. Таким образом мы попутно истощим ресурсы Юэ.

Фучаю эта идея понравилась, и переговорщик пошёл на юг. Гоуцзянь, узнав об этом, повелел расчистить дороги, встретил Цзыгуна за городом и лично проводил его до гостевого павильона, спрашивая, что же побудило великого государственного мужа снизойти до визита в их варварский край. Цзыгун неожиданно ответил как на духу:

— Я уговорил царя У спасти Лу и напасть на Ци, но он боится, что Юэ ударит в спину, и даже хотел для начала вас разгромить. Так что вам, определённо, крышка, и лучше не вставать в позу, а изобразить благодарность за то, что вас тогда оставили в живых. Опасно будет, если Фучай догадается о ваших замыслах, пока у вас недостаточно сил.

Гоуцзянь дважды поклонился и посетовал, что в прошлую войну не рассчитал силы, а теперь страшно хочет отомстить. На это гость ответил, что царство У при всей своей внешней силе истощено частыми войнами, народ негодует и идёт внутренняя борьба. Собственно, это Гоуцзянь и сам мог знать. Он и в живых-то остался благодаря взяткам канцлеру Бо Пи, который когда-то и погубил честного У Цзысюя.

— В общем, государство там смертельно больное. Если вы поддержите Фучая войсками, он зазнается, потеряет бдительность и точно атакует Ци. Если в этой войне он проиграет, вам же лучше. А если выиграет, это спровоцирует конфликт с княжеством Цзинь. Если позволите, я сейчас отправлюсь к цзиньскому князю и изложу ему свою позицию. Вам так и так будет проще отомстить.

Юэский ван (царь) Гоуцзянь. Или по-вьетнамски — Вьет-выонг Кау Тьен. Мешочек с желчью висит по левую руку на уровне головы. Источник иллюстрации — энциклопедия «Байду байкэ» (https://baike.baidu.com).

Гоуцзянь отпустил гостя, тот зашёл к Фучаю и сообщил, что юэский царь униженно заверяет, что ничего против него не планирует. Через пять дней от Юэ пришёл посол и сказал, что его царь шлёт соседу свой поклон, богатую партию оружия (очень, кстати, хорошего) и просит дозволения отправить на помощь трёхтысячное войско и самому сражаться на передовой. Цзыгун посоветовал ускому царю согласиться на всё, кроме последнего пункта, а сам отправился в Цзинь.

— Слышал я, что если вначале всё не обдумать, то потом невозможно реагировать, — сказал он тамошнему князю. — Ци и У собрались воевать. Если У проиграет, Юэ всадит ему нож в спину. А если выиграет?

— Что я должен делать? — спросил встревоженный князь.

— Ждите в боеготовности и сразу нападайте. После войны Фучай будет ослаблен и не сможет вам противостоять. — Совет дельный, потому что в те времена собрать войско было очень долгим и затратным делом.

Дальше всё пошло, как в сказке про петушка и бобовое зёрнышко. У разгромило цисцев, захватив войска семи генералов, и подошло к Цзинь, но цзиньцы уже были к этому готовы и нанесли Фучаю поражение. Тогда Гоуцзянь форсировал Янцзы и дошёл чуть ли не до самой уской столицы. Армия Гоуцзяня вообще была устрашающей. Рассказывают, что в первом ряду у него стояли приговорённые к смерти преступники, которые перед битвой на глазах у противника перерезали себе глотки. Фучай спешно вернулся в У, но победить не смог. Гоуцзянь не последовал примеру соседа и убил и Фучая, и его советников, включая взяточника Бо Пи. Спустя три года Юэ шагнуло на запад и стало последним гегемоном эпохи Вёсен и Осеней.

Государство Лу было спасено и просуществовало ещё больше двух веков. Вельможа Тянь Чан и впрямь усилился, а его потомки свергли в Ци старую династию и сели на трон сами. Цзинь осталось один на один со своими внутренними распрями. В общем, каждый получил, что было обещано. Кроме Фучая. И мне его, честно говоря, очень жалко. Он единственный в этой истории, кто пострадал, и это притом что именно он в своё время изъявил желание спасти Лу.

Так ученик Конфуция ради своей миссии одним махом перекроил политическую карту Поднебесной. Так по крайней мере рассказывают китайские геродоты, которые, говорят, многое присочинили, но получилось складно.

Пишут, что Дуаньму Цы после смерти Конфуция занимал канцлерские должности в Лу и Вэй и умер в Ци очень богатым человеком.

***

Если вы всё-таки запутались, то вот обещанная визуализация. Лу обозначено на карте синим щитком (его ведь хотят защитить). Вначале Цзыгун оттуда прибывает в Ци и смущает вельможу Тяня:

Договорившись с Тянем о войне с царством У, Цзыгун направляется к Фучаю и обещает уладить дела с юэсцами:

Прибывает на переговоры к Гоуцзяню и излагает стратегию предательского удара:

Возвращается в У и говорит, что всё в порядке:

И затем едет предупредить цзиньского князя:

Сноски:

* Конфуцию, кстати, и приписывают авторство (или хотя бы редактуру) летописи «Вёсны и осёни».

⁑ Как вы убедитесь, редко где её не было.

⁂ Вообще его звали Тянь Хэн, но уж потомки переименовали — как-нибудь расскажу почему.

Деньги лопатой и история одного стада

Поднебесная при династии Шан. Карта Юй Ниньцзе (https://commons.wikimedia.org/wiki/File:China_1.jpg ).

Итак, речь у нас пойдёт о шанцах. Это народ, в своё время пришедший в Китай из Средней Азии, а примерно в XVI веке до нашей эры одолевший династию Ся. Ся — династия легендарная; была она на самом деле или нет, ещё неясно. А вот Шан оставила после себя немало артефактов, главным образом гадательных надписей, так что это первое документально подтверждённое китайское государство.

Тут вот люди пошутили, что шанцы придумали шанцевый инструмент, и во многом это не шутка. Шан — это бронзовый век, и, конечно, переход от каменных мотыг к бронзовым хозяйственным орудиям произошёл именно тогда. Любопытно, что позже, при династии Чжоу, первые китайские монеты имели форму лопат, мотыг и ножей (которые ранее использовались для бартера). Прототипы таких монет были и при поздней Шан (в период, который принято называть Инь), но вообще шанцы использовали в качестве валюты ракушки-каури или их копии, выполненные из кости, нефрита или той же бронзы.

Бронзовая лопата в качестве валюты. Возможно, даже поздняя династия Шан, но это может быть уже и период Западной Чжоу. Как видите, здесь лопата и есть лопата.

А вот уже более характерная «валюта» для династии Шан (или даже для более ранней Ся). Ракушки-каури. Экспозиция Музея провинции Шаньси. Фотография профессора Гэри Тодда (https://www.flickr.com/people/101561334@N08 ).

Древнекитайский историк Сыма Цянь именует шанских правителей «ди» (императорами), но это неверно. Титул «ди» (или «шанди» — «Верхний владыка») в шанском обществе имело Небо, верховное божество; помимо него почитались различные духи — гор, рек и, конечно, предков. Главным жрецом был правитель.

Разумеется, ранние правители и вожди имеют статус культурных героев. Так, мифический Юй Великий, положивший начало династии Ся, помимо административной работы, успокаивал воды потопа и прокладывал русла рекам. А вот один из родоначальников шанцев, по имени Хай, считался первым скотоводом. И уже в династийный период шанцы изрядно занимались кочевым скотоводством (и, вероятно, поэтому неоднократно переносили свою «столицу»).

Не знаю, носил ли Хай громкий царский титул (скорее всего, нет), но у благодарных потомков он проходит под именем Ван Хай, то есть Царь Хай (хотя, справедливости ради, «Царь Хай» звучало бы как «Хай-ван»; тогда получается, что Ван Хай — это вроде нашего Хай Царёв). Согласно «Канону гор и морей», могучий Хай изображался держащим по птице в каждой руке. И, возможно, птицы тут — это тотемные знаки (тотемом и легендарным прародителем шанцев была ласточка), но Юань Кэ в «Мифах древнего Китая» пишет, что это была недоваренная птица, которую культурный герой некультурно жрал, для начала откусывая голову.

В дальнейшем я буду излагать именно историю, реконструированную Юанем. В других источниках говорят разное, но эта версия и краше, и мораль содержит.

Ван Хай торгует. Романтизированное представление. Все одеты очень прилично, не по той моде, по какой ходили шанцы и их соседи.

Итак, Ван Хай был хозяйственным мужиком. Сам ходил за своими коровами и овцами, холил их и лелеял, гонял по выпасам, стада его был многочисленны и тучны. Остальные шанцы быстро научились у него животноводству, народ жил в достатке и очень любил своего вождя. Излишки скота гоняли соседним и не очень племенам (говорят, аж до Корейского полуострова), выменивая за него продукты и товары, которых у шанцев не было. И, кстати, до сих пор в Китае «шанцами» (商人, шанжэнь) именуют торговцев и дельцов.

Так вот, а не так далеко на северо-западе, через реку Хуанхэ, в горной стране Юи, жил малочисленный соседний народ, ремесленники и земледельцы. И решил Хай обменять отборную животину на зерно, шёлк и бронзовые изделия. В торговую экспедицию он отправился сам с младшим братом Хэном. Рекой Хуанхэ заведовал «Речной князь» — местный дух, друживший с обоими народами. Эту дружбу Хай, вероятно, заслужил своим горбом: всё детство помогая отцу, шанскому вождю Мину, который всю жизнь занимался чисткой и дренажом русла, предотвращал затопления и вообще многое сделал для сельского хозяйства и реки (в ней он, говорят, в старости и утонул и был впоследствии почитаем как речной дух). Но что-то я заговорился. Короче, Речной князь помог шанцам без потерь переправить свой мычащий и блеющий товар через бурные воды.

На берегах Жёлтой реки. Достоверности в облике персонажей куда больше.

Престарелый юиский правитель Мяньчэнь сам вышел встречать братьев и закатил для суровых кочевников пир на несколько месяцев — с яствами, музыкой и танцами. Гостей закормили так, «что даже рёбра у них на груди нельзя было прощупать сквозь слой жира». Но если Хай просто любил покушать, а в свободное время ухаживал за своим стадом и собирал лекарственные травы, то Хэн был краснобай и развратник, который всё высматривал, с кем бы замутить. И вот те на! — самой красивой женщиной в стране Юи оказалась молодая жена Мяньчэня, как назло распутница. Они начали встречаться вечерами, но очень скоро женщина поняла, что Хэн — ветреник. А вот его деловой брат-молчун становился ей всё интереснее, и решила она его соблазнить.

Шанский вождь был человек простой, опыта общения с вертихвостками не имел и не устоял. Хай любил, когда всего много. Еды много. Скота много. И в этих делах ему тоже нужно было много: «Подстрекаемый страстью, он был похож на тигра, вырвавшегося из клетки, и никто не смел надеть на него узду». Встречаясь с ним, жена Мяньчэня совсем потеряла голову, и вот уже о романе знали все вокруг, кроме старого юиского вождя.

Отставленный Ван Хэн воспылал ревностью, считая при этом, что старший брат намеренно увёл у него добычу. Но открытой конфронтации боялся и решил, как говорится, убить его чужим ножом. В данном случае — топором. У правителя Юи был телохранитель, который раньше тоже крутил шашни с его красавицей-супругой, а теперь ему было ещё и за державу обидно: позор же. И вот они сговорились, и однажды, когда Хай крепко спал в опочивальне любовницы, пьяный и усталый с охоты, телохранитель пробрался внутрь и порубил его на куски. Его, конечно, схватили и повели на суд.

Узнав, наконец, все обстоятельства, Мяньчэнь разгневался. Шанское стадо конфисковали вместе с пастухами, Хэна изгнали, телохранителя полагалось наказать, но он вроде как загладил предыдущие шашни безусловной преданностью вождю, так что его помиловали. И жена вождя тоже сумела оправдаться.

Хэн вернулся к соплеменникам, изложил им свою версию событий, и его тут же избрали новым вождём. Шанцы пылали ненавистью к юисцам и рвались в поход, но в планы Хэна это не входило: если бы выяснилась его роль в убийстве брата, его могли бы растерзать свои же. И если до избрания он распалял шанцев, то теперь начал их успокаивать, говоря, что сначала потребует от Юи конфискованный скот — а наказать их надо, если не отдадут. Шанцы поворчали, но согласились, и отправился Хэн той же дорогой во второй раз.

Шанские воины. 1) Пехотинец. 2) Пленный варвар и. 3) Знатный воин. 4) Воин с топором.

Мяньчэнь сразу понял, что дело пахнет керосином: шанское войско было гораздо сильнее, — так что новоиспечённого вождя принял ещё любезнее и торжественнее. Едва тот заикнулся о стаде, всё тут же было возвращено. И тут взыграл инстинкт частнособственнический: если вернуться с копытным сокровищем к шанцам, придётся делиться с народом, стадо-то общее, а тут, в Юи — вроде как своё. Вот и решил он: чем дома делом заниматься, лучше жить знатным гостем на чужбине, где кормят, поят, музыку играют, да и прежняя пассия рядом. Мяньчэнь слегка обалдел, но, с другой стороны, чай, не в убытке: шанское богатство росло и тратилось тут же, в Юи.

Но мобильной связи в те времена не было, и шанцы, которые так долго не получали от вождя никакой весточки, решили, что с ним случилась беда — как минимум попал в плен. Тут же был выбран новый правитель — Шанцзявэй, сын одного из братьев (но какого именно — сведения разнятся). Был он молод, но талантлив и решителен. «Наваляем юисцам?» — спросило войско. «Наваляем!» — согласился Шанцзявэй.

Когда огромная шанская армия подошла к Хуанхэ, Речной князь оказался в замешательстве: одни друзья идут убивать других. Он всё же занял сторону шанцев, но переправа слегка замедлилась, и, может быть, именно этого времени Мяньчэню хватило для оценки ситуации: он рассудил, что причина похода в долгом отсутствии Хэна, и отправил гонцов, чтобы те всё объяснили. Шанцзявэй не знал, верить или нет, но его войска, которые уже переправились через реку, было не остановить: они уже начали захват и разграбление приграничных районов. И молодой вождь попросту казнил парламентёров и продолжил наступление. Так началась война, прозванная «войной за коров и овец». Ну, знаете, как «Угон Бурого из Куальнге».

Страна Юи оказалась совершенно не готовой к войне. Наскоро собранное войско было разбито, столица захвачена, вождь убит. Победив, Шанцзявэй приказал найти Хэна, но тщетно: вероятно, когда началась война, его убили разгневанные юисцы. В горе и гневе Шанцзявэй уже никак не сдерживал мародёрство и насилие. Страну разорили дочиста: не оставили ни одного дома.

Шанцы вернулись с богатой добычей, и обратной переправе Речной князь уже не мешал (друзья-то остались только одни). Но потом отправился посмотреть на разорённую страну. Не осталось ни-че-го. Только каркающее вороньё. Кое-как собрав по руинам уцелевших людей, Речной князь переселил их в другое место, и там от них пошёл уже другой народ. Говорят, с птичьими лапами. Юань пишет, что они стали предками народа цинь. И если это те самые цинь, о которых я думал, то именно их потомок через десятки веков впервые объединил под своей властью всю Поднебесную и стал её первым «ди» — императором Цинь Шихуаном.

Ну а шанцы? Шанцы через шесть-семь поколений после этой победы свергли династию Ся и приносили жертвы и «высокому предку» Ван Хаю (он и первый животновод, и первый торговец-караванщик), и его беспутному брату, и мстителю Шанцзявэю, и Речному князю.

Памятник Ван Хаю. Шанский вождь одет по ханьской моде. Фото из «Байкэ» (https://baike.so.com/doc/5931300-6144228.html ).