Обещание храброго лимитана

Глава 1

­­Та истинно подлинная история, которую я сейчас Вам поведаю, происходила в столь далёкие времена, когда на православной земле меж морями царствовал богоизбранный император Феодосий.

Тогда настал неспокойный час века и алчные до золота, а ещё более до христианской крови ахемениды ордами шли с Востока и всюду разоряли богатую византийскую землю. Вот и та твердыня, которую я приглашаю Вас посетить у себя в воображении, твердыня, названия которой память человеческая, к сожалению, не сохранила, тоже подверглась этой устрашающей угрозе.

Крепость эта, а точнее Город-крепость стояла на берегу Средиземного моря, высоком и скалистом, и с одной стороны непокорные волны морских пучин, гонимые солёным и влажным ветром, с шумом разбивались об острые камни, а с другой - бескрайняя степь открывалась взгляду, и стена отгораживала людей от пустоты, а Родину от чужбины. Там, за морем, был дом и родная земля, а с другой стороны степь была настолько долгой, что никто не знал, где она кончается да и кончается ли где-нибудь вообще. Там начиналась Парфия. Крепость была небольшой вовсе, всего в три башни и три же стены, а внутри этих стен жили греки.

***

Страшная новость пришла внезапно, пробежала по предгорьям, ледяной хваткой страха сковала все окрестные хозяйства и фермы, и, наконец, тревожным церковным набатом ворвалась в крепость, которая встрепенулась вся сразу и наполнилась необъяснимой и давящей тревогой, подобно человеку, который проснулся от кошмара посреди ночи в холодном поту. Ахемениды вторглись в границы империи! А с ними кочевые орды пустынников-танухидов, ведомые своей кровожадной царицей, и наёмники-мавры, и берберы. И все они явились сюда только за одним - грабить и пленять свободных. Жители крепости знали, что помощи ждать им неоткуда: ни гвардейцев-скутариев, ни даже федератов-мечников в крепости не было. О катафрактах, грозе всех ромейских недоброжелателей, даже думать не приходилось.

А враг был уже близко, уже клубилась на горизонте пыль, поднятая сапогами неприятельских полчищ, и ночами тревожили души жителей зарева дальних ещё пожарищ и редкие тоскливые крики верблюдов, которые приносил с собой из-за стены степной ветер.

А опасность подбиралась всё ближе, и люди поняли, что лишь на собственные силы могут рассчитывать они. И вот все готовились: лучники дневали и ночевали на стенах и в башнях, жители готовили тяжёлые брёвна и камни, кипятили масло, а старые солдаты день и ночь вглядывались в даль с высоты крепостных стен: не появится ли враг.

Но тяжелее всего приходилось лимитанам - юношам из небогатых незнатных семей - по всей империи сторожившим границы. Льняная рубаха, копьё да щит, да ещё горячая кровь и любовь к отечеству - вот всё, что было у них. И они были храбры, но теперь все ходили грустные и молчаливые. Ибо они одни теперь должны были грудью встать на защиту родного дома.

Когда же в базилике Божией Матери священник читал молитву во спасение крепости и всего народа, то не было свободного места ни внутри неё, ни в тени церковного сада, ни даже на дороге, ведущей к крепости, а всё занимали юноши. Они стояли кучно с непокрытыми головами, сложив копья у своих ног. А когда священник закончил читать, он так сказал:

- Не бойтесь, дети, Господь не оставит вас в правом деле! Святая благодать Царя Небесного хранит эти места, ибо знайте, что в былые времена здесь, в этой самой церкви, проповедовал апостол Андрей Первозванный!

И все, ободрëнные этим, ушли, а один остался. И священник, подойдя к нему, спросил:

- Юный лимитан, опора и гордость Отчизны, отчего медлишь ты? Или душу твою смущает что-то?

Тогда юноша и рассказал ему, что ни разу ещё не участвовал он в сражении, оттого и сжимает тревога сердце его.

- Все страшатся смерти, молодой воин, но не всех настигает она. И Андрей Первозванный погиб, и Спаситель, но страх свой они смирили ради того, что важнее и ценнее, чем жизнь земная, и после смерти сам Господь воздал и им, и всем другим, кто принёс жертву во спасение людей, во имя любви и жизни. Ибо как говорил Отец наш Небесный: "Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя". Неужто считаешь ты, что Господь забудет тебя, если вдруг падëшь, закрывая израненным телом тех детей, что объятые ужасом, жмутся к матерям своим? Или может думаешь ты, что апостол Андрей не поможет тем, за кого когда-то пошёл на смерть?

И вдруг догадка осенила старца...

- Скажи мне, юный воин, а знаешь ли ты, кто был такой Андрей Первозванный?

- Знаю... - Не твёрдо ответил тот.

Тогда священник улыбнулся мягко и добродушно и сказал:

- А будь так благосклонен к старику, и поведай мне о нём, что сам знаешь, это поправит мою старческую память.

И покраснев, молчал лимитан, ибо не знал он. И оттого на сердце было у него неспокойно, будто потерял он нечто дорогое, родное, нечто, что есть у всех других.

- Так вот что, - Сказал священник, - Обещай мне, обещай мне сейчас, что до захода солнца сегодня узнаешь о том, кто был этот человек.

- Обещаю! - твёрдо сказал юноша

- Смотри же: ты дал обещание в храме, а такие не нарушают. Теперь иди с Богом, да поможет Он тебе и всем нам.

***

А в полдень крепость осадили... Все люди, которые жили вокруг, поспешили в цитадель и укрылись за высокими стенами. Враг стоял вокруг бескрайним многоголосым человеческим морем, и лишь с одной стороны плескалось море настоящее, Средиземное. И враги сыпали стрелами и дротиками, и покрыли ими весь внутренний двор, и шли на приступ, но храбрые юноши встречали их на стенах, кололи копьями и сбрасывали вниз с высоты, не давая закрепиться. А граждане бросали вниз на врагов камни и брёвна и лили масло, и много вражьих воинов осталось лежать под стенами гордой крепости.

Озлился враг. Злобно сверкали своими тёмными глазами мавры, а берберы поднимали ужасный крик, и казалось хотели перекричать своих верблюдов.

И напор их животной злобы был столь велик, что хоть они пока так и не смогли пробиться за городские стены, но поубивали уже много народу из числа защитников крепости да к тому же обломали и развалили часть стены, тянувшейся от берега моря к степи.

Меж тем силы обороняющихся были на исходе, люди бинтовали кровоточащие раны и убирали тела умерших, а враги после небольшой передышки готовились к последнему, решающему штурму. Казалось, людям за стенами крепости не на что больше надеяться, и всё же они, утирая кровь с измученных лиц, упрямо сжимали в уставших руках копья и готовились снова встретиться с беспощадным врагом, смерть в бою предпочитая рабству.

И вдруг с одной из башен раздался крик: "Наши паруса!"

Действительно, в этот момент мимо двигался державный флот местного префекта. Но крепость стояла на возвышенности, далеко наверху от глади шумного моря, и высокая стена скрывала от взгляда моряков всё, что происходило за ней: и бедствующее селение, и вражескую араву. Так шли патрули мимо, не зная о том, что происходит на берегу.

Люди хотели было выбежать к кораблям, чтобы молить о помощи родных моряков, но открыть ворота было невозможно: берберы-наездники, зорко следившие за крепостью, сразу же настигли бы людей, и овладев воротами, впустили бы внутрь всех остальных осаждавших.

И люди плакали, видя, как корабли идут мимо, но не могли открыть им, и понимали, что раньше или позже враги займут крепость, и придёт конец всему.

А осаждающие уже подходили к стенам, уже тащили таран к главным воротам и ставили лестницы.

И тут молодой лимитан, тот самый, что медлил в церкви, сказал: "Я пойду и приведу помощь."

А другие кричали, чтобы он не смел открывать ворота, чтобы не впускал врагов, ибо он погибнет, и все вместе с ним, и что лучше они умрут с оружием в руках, на родных бастионах, чем их перережут тут всех толпой, как домашний скот.

Но он не пошёл к воротам, он поднялся на башню и вышел к стене. Вся её верхняя площадка почти целиком осыпалась, и неровные края её обваливались вниз, туда, где кипело железом море врагов. Стоял там, на верху, молодой защитник, и понимал, что если ступит на стену и оступится, то упадёт с высокой стены и непременно разобьётся, а может враги поразят его копьём или стрелой. Но лишь об одном думал тогда: "Ты дал обещание в храме, и нарушить его не имеешь права". А также он видел, что люди внизу изнемогли до крайности, и что самое меньшее - через пол часа - крепость будет захвачена.

Понимали это и сами люди, и у оставшихся в живых воинов не было страха, а только тоска, тоска по участи своих женщин, своих детей, что заливаются слезами и молят Бога в ветхих хижинах.

И вдруг они увидели. Там, наверху, отбросив в сторону копьё и щит, бежал по стене маленький человечек. Он бежал, спотыкаясь, нащупывая босыми ногами надёжные уступы, карабкался вверх, сползал вниз, не быстро и не медленно, но очень упорно. Видели его и враги. Кружась под стеной, наездники-берберы посылали вверх стрелу за стрелой, но то ли на ходу стрелять было им не очень удобно, то ли стрелы не ложились "на ветер", но они всё свистели и свистели мимо, едва не задевая голову храбреца. А он бежал. И не было в его сердце страха, а лишь чувствовал он, что душа его спокойна, будто ничто не способно навредить ему в этот миг. Чьë-то незримое присутствие ощущал он, и казалось, что стоит только обернуться - и увидишь добрые глаза, и взгляд, по-отечески любящий и немножко грустный. Тепло на сердце становилось от этого. И вот, добежав до края порушившейся стены, остановился он. Взгляду его открылось тёмно-синяя гладь моря, и нежно-голубая - неба, и где-то вдали, в белой дымке, казалось, они соединялись. А прямо у подножия скал качались на волнах последние корабли уходящего флота, и ветер надувал их разноцветные паруса.

Ещё мгновение наблюдал эту картину молодой лимитан, а потом качнулся, взмахнул руками, и ноги его оттолкнулись от острых камней крепостной стены...

А люди снизу видели, как пропал со стены маленький человечек, весь отдавшись на волю трём судьям: высоте скалы, глубине моря и милости рифов. Видел это и враг, и обрадовался, решив, что уже сами себя убивают защитники крепости, прыгая со скал. И бодрее застучали топоры по главным воротам, и если одну лестницу сбрасывали со стены лимитаны, то две новых ставил враг.

***

Что же? Не вечно длиться осаде, как и не вечно солнцу стоять в зените. И вот ворота были проломлены, стены запрудили вражеские воины. Защитники, в небольшом количестве оставшиеся в живых, сгрудились в одном месте, прямо по центру крепостного двора, и встав в круг, опустили копья. Мёртвые тела обильно уже усеяли всё кругом, и их становилось больше минута от минуты. Неисчислимой рекой валили враги через разбитые ворота и вереницами спускались со стен, а над головами панихидным гулом разносились сигналы вражеских труб. И вдруг прозвучал ясный, как солнечный луч, и чистый, как капля дождя, звук боевого рога, сигнал ромеев!

И враги не заметили его сначала в шуме битвы, но вскоре всё вражеское войско вдруг заколыхалось, пошла рябь по наёмничьему строю. Сначала никто не понял, но скоро стало ясно: кто-то ударил в тыл наступающим силам неприятеля, и теперь гнал их, смятенных, прочь из крепости. Вот показались золоченые шлемы, заблестела на солнце кольчуга и сталь мечей: палатинская гвардия, гордость империи, крушила ошеломленных врагов. И страшное побоище случилось, и хоть армия ахеменидов была в разы больше отрядов византийских моряков, налётчики были побиты во многом количестве, и, вконец смешавшись, в беспорядке бежали прочь, ещё многих потеряв при этом.

Так крепость была спасена, и хоть многое горе принесла гибель защитников её, люди благодарили Бога за чудесное и казавшееся невозможным спасение. Не забыли и храброго лимитана. Его, измученного борьбою с морской пучиной и выловленного моряками, несмотря ни на что смогшего донести мольбу крепости о помощи, теперь, окружённого заботой, решили отправить в столицу, куда и следовал флот, дабы он сам поведал обо всём народному собранию, а может быть даже самому императору. Когда же спасённая крепость уже скрылась в туманной дымке, а солнце почти опустилось где-то за горизонтом в морскую пучину, начальник гвардии, известный в Константинополе аристократ, подойдя к постели лимитана, спросил с улыбкой:

- А чего бы, юноша, вы хотели получить в награду за совершённый подвиг?

Тот, приподнявшись на локтях и подавшись вперёд, просил:

- Расскажите мне, кто такой был Андрей Первозванный!