Нина

Глава 1

Снег валил крупными хлопьями. Падал на головы Петру и его провожатым – товарищу с сестрой, укрывал их плечи белыми шарфами. А на перроне под сапогами превращался в грязное серое месиво. Состав все не подавали и не подавали. Хоть бы не отменили... Объявлений никаких не было. Просто доверенный человек из депо сказал, что эшелон формируют, пассажирские вагоны, вроде, будут. Отправят сегодня и с этого места, прямо до Харькова. Петр нервно стряхнул с себя снег. Может, человек ошибся? Однако уже собралась толпа жаждущих уехать.

С каждой минутой ожидания у Петра таяла уверенность в правильности принятого решения. Тем более, что и товарищ уговаривал остаться. Их вместе ранило. Петра легко задело, а друга контузило. Пока Петр доставлял в Киев, разыскивал его родных, мать и сестру, устраивал, картина боевых действий сильно изменилась. Деникинские войска, по слухам, отступили за Харьков. Товарищ воссоединился с семьей, а Петр, безо всякой надежды, уже без ощущения, что это его долг, все же решил догонять своих. И воевать до конца. До, как ни печально это осознавать, полного поражения...

Дело было не в духе и не в идее. Дело было в недостатке вооружения. Англичане не давали в долг. А вот большевикам они продали за звонкую монету. Ходили такие разговоры, очень сильно похожие на истинное положение дел.

– Бах! – швырнул носильщик буквально им на ноги чьи-то тяжелые баулы.

Молодая женщина в кокетливой меховой шапочке сердито заговорила, расплачиваясь. К ней жались мальчик и девочка. Носильщик что-то буркнул и пошел.

– Ой, – воскликнула женщина, – а чемоданчик?

Метнулась было за носильщиком, но повернулась к детям:

– Никуда, слышите меня, никуда ни на шаг не отлучайтесь с этого места!

Она убежала. Петр непроизвольно проводил взглядом ее ладную фигурку. Кажется, догнала.

Товарищ Петра похлопал себя по пустым карманам и отправился на поиски папирос.

– Петр Ильич! Почему вы не хотите остаться? – неожиданно заговорила его сестра звенящим, прерывающимся голосом.

Петр взглянул удивленно. За эти дни у него сложился образ юной застенчивой барышни, этакой нереальной для этих дней романтичной особы. А сейчас глаза у Верочки засверкали, она схватилась за рукав его шинели и горячо заговорила о том, что жизнь наладится, незачем цепляться за старую, нужно строить новую. Боже, как она прелестна – свежая, возбужденная!

– Я-ша! – воскликнула девочка у баулов, и Петр невольно прислушался к ее словам. – Не спускай глаз с чемоданов!

Ведет себя точь-в-точь как его старший брат. Тот вечно командовал, строил из себя атамана.

Мальчик пихнул девочку в бок.

Петр подавил вздох: дорого бы он сейчас дал, чтобы узнать, где его братья, что с ними.

Девочка оказалась права. Какой-то шаромыжник выхватил один баул из-под носа у занятых потасовкой детей и бросился бежать.

– Стой, стрелять буду! – рявкнул Петр и ринулся за ним.

Тот вздрогнул от окрика, споткнулся и замешкался. Петр настиг его в два прыжка, рванул чемодан на себя. Вор сопротивляться не стал, предпочел скрыться.

– Тяжелый! – невольно изумился Петр, возвращая баул детям.

– Никаких ценностей! – девочка, казалось, даже не испугалась. – Память. Это просто память!

Разрумянившаяся от волнения Верочка попыталась договорить, но не тут-то было. Ее перебил мальчик.

– Наоборот, наши вещи очень легкие, потому что мы переезжаем зимой. Нам не нужно везти зимнюю одежду. Она на нас!

Петр растерянно захлопал глазами, не зная, как разговаривать с детьми, что обычно им отвечают на такие нелепицы.

– Это неправда! Мы все равно везем пальто. На себе! Вес никуда не делся! – победно заявила девочка.

Мальчик ее толкнул.

– Я-ша! Как ты себя ведешь! И с посторонними заговариваешь! – девочка оглянулась на Петра.

«Вот тебе и благодарность!» – усмехнулся про себя Петр.

Он попытался обернуться к своей спутнице.

– А вы бы, правда, стреляли? А у вас есть револьвер? – не обращая внимания на девочку, а, может, назло ей, спросил у него мальчик.

– Я-ша! – но это была не девочка, это вернулась молодая женщина. – Ну что ж ты всем докучаешь.

Впрочем, она звучала ласково. Петру она улыбнулась извиняющейся улыбкой. Похоже, она чуть старше Верочки, а вон на тебе, куда-то везет детей, это же столько ответственности. Яша потянул ее за руку, она наклонилась, он зашептал что-то, глядя на Петра.

– Я-ша! – возмутилась девочка. – Нехорошо шептаться прилюдно!

– Ах! – воскликнула женщина с чувством, обращаясь к Петру, – премного вам благодарна!

Она приглушала «г» на малороссийский манер и слегка картавила. Выходило очень мило. Как-то по-детски, что ли. Да еще что-то Петру напоминало. Хорошее. Он не смог вспомнить, что именно.

– К вашим услугам! – Петр слегка поклонился и повернулся к нетерпеливо переминавшейся с ноги на ногу Верочке. А тут и брат ее подошел. При нем девушка молчала, только обжигала Петра взглядом. И румянец не сошел с ее нежных щек.

Состав подали. Нахлынула толпа.

– Прощайте, – только и успел сказать Петр друзьям, и его занесло людским потоком в вагон.

Молодая женщина с детьми то ли была опытной путешественницей, то ли ей повезло, она ухитрилась занять нижнюю лавку. Петра зажало распаренными от давки телами совсем рядом. Женщина сказала что-то детям. Мальчик недовольно нахмурился, но дети подвинулись. Девочка ладошкой «держала» место, пока женщина знаками показывала Петру, что он может сесть. Он не заставил себя упрашивать.

Ехали они молча. Петр задумался. Он вспомнил, как смотрела на него Верочка. Мог бы остаться и разделить с ней новую жизнь. А у него даже не шевельнулось ничего внутри. Совсем выгорел за эти годы? Горка пепла вместо души?

Мальчик расстегивал свое пальто. Женщина уговаривала его это не делать – сквозняки. По ногам так и дует! Он упорствовал, снимая пальто, толкнул девочку, она схватила его за волосы и задела локтем Петра. Женщина шепотом просила их вести себя прилично. Дети притихли, но ненадолго.

Под вечер девочка что-то заканючила. Женщина увещевала ее, увещевала, потом смирилась и открыла тот самый баул, что спас Петр. Извлекла из него ...подушку. «Память?» – непроизвольно улыбнулся Петр.

Женщина поменялась с детьми местом: положила им подушку в угол лавки, а сама пересела к Петру. Дети завозились, устраиваясь. Никто не хотел ложиться с краю. Мальчик исподтишка дернул девочку за косичку. Она вскрикнула и забралась к женщине на колени. Обняла и прижалась. Петр совсем рядом слышал ее обиженное сопение. Мальчик высунул голову и, кажется, показал язык. И все это в тесноте вонючего вагона! Дети...

Наконец, они затихли. Женщина устроила спящую девочку рядом с мальчиком.

Сама она сидела не шевелясь, но Петр по ее прерывистому дыханию догадался, что она не спит. Он, не зная, как заговорить, заерзал на месте. Соседка попыталась отодвинуться, места больше не было.

– Простите, – сказала шепотом. – Мы весь день доставляем вам неудобства.

– Что вы! – у него появился шанс познакомиться. – Позвольте представиться – капитан Кедрин. Петр Ильич.

– Нина Ивановна Щербицкая.

– Очень приятно.

Девочка зашевелилась во сне, села и спросила:

– Поезд остановился? Дальше не пойдет?

Потерла глаза и опять улеглась.

– Всю ночь куренного атамана одолевали вещие сны, – улыбнулся Петр.

Нина тихонько засмеялась:

– Это откуда, Гоголь?

– Нет. Само придумалось. Только что.

Смеялась она теплым домашним смехом.

Он кивнул на спящих:

– Ваша сестра?

– Ниночка? Дочка.

У него вырвалось:

– Сколько же вам лет?

– Двадцать восьмой уже, – ответила она все с тем же милым смехом. – Нине девять, а Яше десять. Они у меня погодки.

– А я думал, что девочка старше мальчика.

– Ой, не наступайте на больную Яшину мозоль, – улыбалась Нина. – Никак не может пережить, что сестра выше ростом. Да еще и командовать им любит.

– Я это заметил. Атаман просто. Как мой бра...

Поезд дернулся и рывками стал тормозить. Петр поднялся, оторвал доску от заколоченного на зиму окна. Проверил – оно открывается. В случае чего – выберется. Пассажиры тут же заворчали, что и так дует, а некоторым буржуям, понимаешь ли, жарко. Поезд набрал ход. Петр сел.

– Господи, – с чувством сказала Нина, – Скорей бы все это закончилось, весь этот ужас. Все равно как, лишь бы побыстрее.

Петр молчал.

– Так вы до Харькова, – Нина не спросила, сказала.

Он кивнул. И поинтересовался:

– А вы?

– В село Вербилки перебираемся. Не доезжая до Харькова. Мы там раньше жили, муж учителем работал. Теперь его брат нашел нам хату.

– В село? Зимой? Сумасшествие.

– В Киеве хуже. Может, хоть в селе выживем.

Теперь она молчала. Угрюмо. Он это понял по тому, что ее тихое дыхание походило на подавленное всхлипывание. Петр не стал продолжать разговор. Отпустил же их муж одних в такую опасную дорогу. Видимо, он сам уже на месте или приедет позже. Наверное, очень любит, если дочку назвал в честь жены...

Петр резко проснулся. В освобожденное от досок окно пробивалось утреннее зимнее солнце. Свежая бодрая Нина улыбнулась приветливо. Петр взглянул – дети спали.

– Своих еще нет ребятишек? – спросила Нина.

Петр покачал отрицательно головой.

– Оглянуться не успеете, как будут. Она у вас красивая, – сказала Нина.

– Кто? – удивился Петр.

– Ваша невеста, – пояснила удивленному Петру: – Девушка на станции.

– Верочка? Это сестра товарища, – Петр почему-то смутился.

– Ой, простите мою бестактность, – начала Нина оправдываться, но тут открыл глаза мальчик, разбудил девочку.

Вскоре он уже попросил кушать, девочка его поддержала.

– Потерпите, мы уже скоро приедем, – уговаривала их Нина, но выдала по сухарику.

Предложила Петру, он отказался.

Ближе к полудню поезд вздохнул и остановился. В окно было видно, что это не станция и даже не полустанок, а какая-то сонная деревенька. Поезд все стоял и стоял. На улице раздались окрики.

Дети тихонько, но настойчиво напоминали о себе. Нина с отчаяньем воскликнула, что они уже почти доехали, совсем немного осталось до Мерефы, а оттуда до их Вербилок на санях рукой подать. И вот на тебе!

Петр выждал еще немного, прислушиваясь, поднялся, шепнул «прощайте», получил в ответ «храни вас Господь» и начал проталкиваться к выходу. На улице с удовольствием вдохнул свежий воздух. Такую бы погоду да на Рождество! Легкий морозец и медленные редкие снежинки.

Говорили, что пути впереди занесло сугробами, что расчищают. Не похоже. Странная остановка. У головы поезда ходили люди в шинелях. Как бы не проверка документов. Ничего хорошего Петру она не сулила.

Он нашел проезжего мужика на санях, который ехал в Вербилки, и сторговался с ним до Мерефы. Надеялся по дороге сориентироваться, может, его же уговорит довезти до Харькова. Бросил прощальный взгляд на поезд и... развернул повозку.

Глава 2

С десяток пассажиров вышло из поезда и принялось растерянно оглядываться. Петр кинул камешек в окно своего вагона. Нина появилась за стеклом, догадалась открыть. Вернее, попыталась, сил не хватило, ей помогли. Она выглянула.

– Почему мы стоим? – крикнула обеспокоенно. – Это надолго?

– Пути занесло. И проверка документов. Думаю, на сутки застряли. Я нанял сани. Хотите, подвезу? Нам по пути.

На Нину уже кричали, что холодно. Она попыталась высунуться и осмотреться. Исчезла. И вот уже вышвыривала в окно свои баулы. Петр подхватил их и понес в сани. Ждал, нервно пощелкивая пальцами. Военные, что шли вдоль состава, были уже на полдороге к ним. Наконец Нина спрыгнула с подножки и сняла детей. Схватила за руки и бегом потащила к саням.

– Ой, так это ж Нина Ивановна! – сказал мужик с повозки.

– Здравствуйте, Трофимыч, – обрадованно отозвалась Нина, усаживая детей.

Мужик тронул лошадь, с любопытством оглядываясь и пытаясь расспросить, но дети шумели.

– В Мерефу? – спросил он у Петра.

Тот поглядел на детей и велел ехать сначала в Вербилки.

Дети замолчали, и Трофимыч начал описывать, как тяжко сейчас в деревне. И чего это они такие дурные, что из города сорвались? Тут же – то красные, то белые, то красные, то белые. Все разграбили. Голодно.

Доехали до Вербилок. Нина принялась извиняться, благодарить и сказала, что она теперь сама как-нибудь, не смеет его задерживать.

– Нет уж, давайте доставлю до места, – со вздохом посмотрел на ее баулы Петр.

Он с саней видел, как распахнулась дверь большой хаты. Гудел басом с порога крупный мужчина. Но не обнял. Значит, не муж.

Трофимыч тут же слез с саней и встрял в разговор. Вернулись вместе с басовитым мужчиной.

Нина представила:

– Григорий – брат мужа, Петр Ильич – попутчик.

– Это хорошо, Нина Ивановна, что постояльца сразу присмотрела, легче расплачиваться тебе выйдет, – гремел Григорий.

– Нам не нужны постояльцы, разве что женщину найдешь, – Нина, кажется, рассердилась.

Григорий полез в сани.

На краю села остановились у совсем маленькой хаты. Петр помог Нине отнести вещи.

– Вот мы и дома, дети, устраивайтесь, – Нина повеселела.

Не успел Петр ничего сказать на прощанье, как Нина-маленькая извлекла из чемодана с «памятью» подушку. Дети заспорили. Девочка уверяла, что бабушка подарила подушку именно ей, мальчик – что ему. Они тянули каждый в свою сторону.

– Давайте вы будете пользоваться по очереди, – предложила им Нина.

Они открыли рты, удивленные решением, но тут же стали пререкаться снова, выясняя, кто будет спать на подушке первым.

Григорий бесцеремонно заглянул в открытый чемодан и засмеялся:

– Ты, Нина Ивановна, совсем сдурела. Нашла, что везти.

Петр шагнул в сторону открытого баула и увидел там две иконы. Мало того, что с тяжелыми окладами, они были в киотах – громадных деревянных застекленных ящиках.

– Это наши с Митей венчальные! – с вызовом ответила Нина.

– А тут что? – пнул ногой еще один чемодан Григорий.

– Книги!

– Та зачем они тебе? Ты хоть что-нибудь дельное привезла?

– Это и есть дельное. Дети должны учиться... – она оборвала разговор на полуслове и обратилась к Петру: – Огромное вам спасибо, Петр Ильич! Дети бы не выдержали еще одни сутки в пути. Вы нас выручили. Даже не знаю, как вас отблагодарить...

Она уже сбросила пальто, но все еще не сняла свою кокетливую шляпку. Петр залюбовался – показалось ему, что Нина удивительно хороша собой. А голос! Просто мурашки по спине от ее голоса. Слушал бы и слушал.

Григорий жаждал обговорить с ней денежные вопросы. Петр почувствовал себя лишним и откланялся со словами, что не стоит благодарности.

Оглянулся от дверей. Маленькая пустая хата в одну комнату. Григорий, почти целиком заполнивший ее. Дети, оставившие подушку и занявшиеся изучением устройства печки. И Нина... Отгоняющая детей от печки.

– Что? – полюбопытствовал Трофимыч. – Выставила? Нина Ивановна женщина серьезная, баловства за ней не замечено. А Гришка-то каков! Боится, что отберут вторую хату, и выписал невестку из Киева. Так еще и плату с них брать собирается, с родных племянников-то. Хотя времена нынче такие...

– А где супруг? – Петр недоумевал, не понял он из речи Трофимыча, куда делся муж в этой картине.

– Тут лежит, – Трофимыч показал рукой.

Петр удивленно оглянулся – они ехали мимо заброшенной церквушки, за которой виднелись кресты кладбища.

– Где ж Нине Ивановне его еще хоронить, если он у нас в Вербилках помер? Она, почитай, каждое лето приезжает. И за могилкой ухаживает.

«Вдова», – Петр подавленно молчал до самой Мерефы.

Никаких поездов в сторону Харькова не было. Состав, на котором приехали они с Ниной, еще не проходил. И неизвестно, когда пройдет. Трофимыч везти в Харьков прямо сейчас заартачился – стемнело, на дорогах неспокойно, банды. Пообещал завтра с утра. Петр вернулся с ним в Вербилки и у него же заночевал. Очень хотелось зайти к Нине, узнать, как она устроилась, но Петр подавил искушение. Ни к чему. Он завтра уедет и больше никогда ее не увидит.

В Харьков выехали они затемно. Петр подумал, что Нина наверняка еще спит. И даже не догадывается, что он был тут, рядом. Петр улегся на мешковину на дне саней, Трофимыч накидал сверху тюков. А то уж очень на Петра вчера косились в Мерефе, в Харькове точно спросят кто, откуда и куда. Договорились, что Трофимыч свезет его на станцию. Петр лежал и размышлял, что он будет делать, если не выяснит на станции, как добираться дальше. К сожалению, у него не было знакомых в Харькове. Дальше Харькова Трофимыч ехать отказался наотрез.

Пару раз их останавливали, но не обыскали. Лениво потыкали штыками в тюки, и на том обошлось. Петр замерз и стучал зубами. На ощупь достал фляжку. Коньяка осталось всего несколько глотков. Пригубил. Допивать не стал. Пошевелился, чтоб согреться. Но замер испуганно – их опять остановили.

Трофимыч просил:

– Та пропустите, успею проехать через переезд.

– Не велено. Шлагбаум закрыт, – ответили ему. – Поезд идет на Юзовку. Без остановок.

– Это еще что такое?! – раздался окрик. – Военный эшелон ждем, а у вас посторонние прямо на путях! А ну пошел отсюда, пока живой!

Трофимыч поспешил убраться. Петр жадно прислушивался. «Юзовка» определенно прозвучала еще несколько раз. Они отъехали, и Трофимыч наконец сообщил, что безопасно. Петр выбрался из-под тюков и оглянулся, услышав поезд. Вдалеке проносились платформы с накрытыми пушками. Уже в Юзовку! А армия, значит, еще южнее. Он горько подумал, что как бы не в Крыму. В Крым, наверное, лучше добираться не через фронт, а в обход. Скажем, до Ростова, оттуда на побережье и морем.

– Куда ехать? – перебил его мысли Трофимыч.

Решение пришло, неожиданное даже для самого Петра.

– В Вербилки. К Нине Ивановне.

Ему казалось, что знает он Нину давно, с незапамятных времен. Ее голос, смех. Непонятно откуда, но знает. И она ему нужна. Очень. И это все правильно и естественно, что с ним происходит. И потому Нина питает к нему те же чувства. То же понимание без слов. В таких случаях слова не нужны. А что, если нет? А что, если Нина всего этого не ощущает, только он один? Была не была! Он сейчас ее увидит, и все выяснится. Нет – так нет. На нет и суда нет. Значит, судьба его – пробираться в Крым.

На пороге он чуть не повернул обратно. Трофимыч сам постучал:

– Нина Ивановна! Отворите!

Дверь слегка приоткрылась. Выглянула Нина:

– Трофимыч?

– Поглядите, кого я вам привез!

– Я же сказала, мне постояльцы не нужны! – Нина увидела Петра и ахнула: – Петр? Живой! Не ранили? Вчера стреляли неподалеку, я так испугалась, что вас, что вы...

Она осеклась. Он ждал.

Нина молча теребила концы накинутого на плечи белого платка. У его покойной матушки был такой же, оренбургский.

– Нина Ивановна! Вы так простынете. Или пустите меня, или захлопните дверь! – не выдержал Петр.

Он видел ее глаза и почти не сомневался в том, что она сделает. Когда дверь резко закрылась, у него кровь прилила к голове и в висках застучало. Ошибся!

Дверь распахнулась. Нина всего лишь снимала цепочку.

– Входите.

Петр снял шинель. Огляделся в поисках крючка. Не то чтобы им овладела робость, но как себя вести, он плохо представлял. К нему подошла девочка и заявила:

– А вы мне снились!

– Всю ночь куренного атамана одолевали вещие сны, – продекламировала Нина.

Они с Петром переглянулись и рассмеялись. Неловкость прошла.

– Чаю хотите? – весело спросила Нина.

– Не откажусь.

– С шоколадом! Мама, пожалуйста, с шоколадом! – хором закричали дети.

У Петра брови поползли вверх:

– Откуда у вас шоколад?

– От Акуловны! От Акуловны! – запрыгали дети.

Нина пояснила, что шоколад выменяла на чулки у соседки, Акулины Акимовны. И пригрозила детям пальцем, чтоб не вздумали больше так ту называть! Не успели приехать, а Яша уже прозвища дает.

– А вы знаете, что такое акула? – спросил Яша.

– Знаю, – кивнул Петр.

– А вы читали рассказ графа Толстого про акулу? – донимал его Яша.

– Читал, – ответил Петр.

– Я-ша! – укоризненно покачала головой Нина.

Яша замолчал и засопел носом.

Сестра похвастала Петру:

– А мы тоже читали, с мамой. Но я могла и сама, а Яша нет.

Брат ее пихнул. Подраться не успели – Нина, и правда, положила на стол плитку в золоченой обертке.

– Каким образом в селе оказался шоколад? Да еще у Акуловны? – Петр сам оговорился, дети перестали гипнотизировать взглядом шоколадку, посмотрели на него и прыснули со смеха.

– «Жоржа Бормана» разграбили в Харькове, – пояснила Нина.

Как, Петр не знает такую кондитерскую фабрику? Она стала загибать пальцы: конфеты, карамель, монпансье. О! Пряники и мармелад «Жорж Борман». А какой бисквит! Дети кивали, глотая слюнки.

К своей порции сладкого Петр не притронулся. Выпил пустой чай. Отшутился, что съел в свое время много шоколада, на много лет вперед. Где? На фронте выдавали офицерам, поддержать силы. Питательно.

– Вот видишь, мама, питательно! – укоризненно сказала девочка.

Нина только вздохнула. Петр поднялся и выложил на стол свои припасы и два бруска мыла. Все, что у него было с собой. Дети из кучки выхватили металлическую банку тушенки. Разглядывали и спорили, что это может быть. Петр присмотрелся к ним. Они совершенно не походили на Нину внешне. У нее пышные волнистые каштановые локоны, у детей волосы прямые иссиня-черные. У нее лицо круглое, с острым подбородком, небольшой нос, у них вытянутые лица, прямые носы. И глаза у них жгуче-черные, а у нее светло-карие. Разве что рост. Нина статная, и дети высокие для их возраста, хотя откуда ему знать, какого роста бывают дети.

– Если это за постой, то много для одного дня. Или вы надолго? – спросила Нина.

Неужели она не поняла? Он хотел выразить, что это не от него зависит, а от нее, но не успел: Яша уронил банку консервы себе на ногу и заорал. Слезы брызнули из его глаз в три ручья. И быстро иссякли. После того, как Яша успокоился, Петр сказал, что хотел бы привести себя в порядок. Нина показала ему, где что взять, одела детей и вывела их на улицу. И осталась там с ними.

Петр сполоснулся, достирал свои вещи, набросил шинель и вышел в поисках бельевой веревки. Яша с Ниной возились у совсем небольшой поленницы дров. Нина-маленькая ходила следом за соседской собакой. Петр развешивал белье и слышал, как девочка выговаривает большой черной Жучке за то, что та на них рычит, а они же теперь соседи. Он обернулся. Вовремя! Жучка нашла что-то и принялась грызть, Нина-маленькая наклонилась к ней с возмущением, что неприлично жевать, когда с нею говорят, и протянула руку отобрать добычу. Петр видел, как метнулась черная туша, прыгнул и отбросил собаку сапогом под брюхо. Собака жалобно заскулила. А рядом зарыдала Нина-маленькая, размазывая по лицу кровь. Все-таки собака ее цапнула. Петр подхватил девочку на руки и понес в хату. За ним с криком побежала Нина. Петр посадил девочку на стол, повернул за подбородок лицом к окну. Всего лишь кровила губа. Но порез от клыка был глубокий. Он достал фляжку и вылил на рану остатки коньяка. Нина-маленькая завопила. Петр передал ее матери.

– Господи, – запричитала Нина-большая. – Горе ты мое.

Она посадила дочку к себе на колени, прижала к себе, слегка покачивая. Яша с порога наблюдал за всей сценой. В проем дуло.

– Закрой, пожалуйста, двери, – попросил его Петр.

Яша закрыл, но с ворчанием. У Петра голова раскалывалась от услышанных за сегодня детских голосов.

– У вас каждый день приключения? – спросил он в сердцах.

А Нина поняла его по-своему:

– Нет, мы в Вербилки обычно только на лето приезжаем. Сначала ездили из Харькова. В прежние времена это было одно удовольствие. Но вы правы, с каждым разом это все больше и больше приключение. Особенно из Киева и сейчас.

– Аша зял без спроса! – девочка с трудом шевелила губами, но на брата наябедничала.

Нина отобрала у него фляжку Петра. Залюбовалась выгравированным гербом на одной стороне и вензелем ПИК на другой. Вернула.

– Старший брат подарил, – вздохнул Петр. – На выпуск из училища. У него такая же была, мы с младшим завидовали. Вот он и заказал в подарок.

– Памятная вещица. А где сейчас ваши братья? – спросила Нина.

– Я не знаю...

Она дотронулась до его руки.

– Нам вот лучше. Много родни. Сестра у меня под Харьковом. В деревне. Мама в Киеве. Митин брат здесь.

– А почему же ты тогда плакала? Говорила, что мы никому не нужны? – хмыкнул Яша.

Нина вспыхнула и велела им готовиться ко сну. Засуетилась. Петру она постелила на лавке.

Глава 3

Утром Петр проснулся, а дети уже встали. Они ходили за ним следом хвостиком и во все глаза наблюдали, как он делает гимнастику, потом бреется. Даже слова не проронили. Петр наслаждался тишиной, пока не оглянулся на Нину. Тоже замерла и смотрит.

Нина смутилась и отвела взгляд. Он чуть не порезался.

– Ваши вещи в углу, я сняла и сложила, – показала она.

– Акуловна сказала, что рубаха дырявая, а исподнее, надо же, шелковое, – доложила ему девочка.

– Ни-на! – прошептала женщина.

Петр и не знал, что умеет так краснеть.

– Так и сказала, – подтвердил мальчик. – А еще сказала: "Офицерье недобитое, вернется мой Ленчик и всех перестреляет".

– Я-ша! – Нина закрыла лицо руками.

Петр выглянул в окно. Плетень между домами был повален на землю. Петр решил, что надо бы починить. От собак и акул.

– Не обижайтесь, у нее жизнь тяжелая, – принялась объяснять Нина. – Из семи детей выжили только старший и двое самых младших. Мужа убило на фронте. Тут то одни войска в Вербилках, то другие. Не знаю которые, но в прошлом году тиф сыпной занесли. Младшие заразились и умерли. Старший ушел с красными. Она одна.

– Ничего она не одна, – встрял Яша. – К ней пришла и живет бл-дь. Вот с таким пузом, – показал он руками.

Лицо у Нины от бранного слова пошло красными пятнами.

– Вот тебе мыло, – дал Яше брусок Петр и велел строго: – Подойди к рукомойнику и помой с ним язык. Быстро!

Яша заплакал. Нина вскочила. Яша швырнул мыло и забился в уголок плакать. Нина-маленькая перевела испуганный взгляд с мамы на брата и пошла утешать Яшу.

– Петр Ильич! – сердитым шепотом стала отчитывать Петра Нина, убедившись, что дети не слышат. – Яша еще ребенок! Он не знает значений слов! Сказал бы и забыл! А теперь он может запомнить! И вообще...

– Хорошо, Нина, простите, – Петр махнул рукой и пулей выскочил на улицу смотреть, что там можно сделать с плетнем.

Он поступил ровно так, как следовало! Ну что Нина не видит, что Яша вполне догадывается о значении слова и просто проверяет реакцию взрослых. А раз он это делает, то нужно не рассусоливать, а строго дать понять, что в приличном обществе такие слова не то что вслух, но даже мысленно не употребляют!

С другой стороны, он Яше не родитель. Не имеет права вмешиваться. Петр оглянулся на хату. Смотрят. Оба. Прилипли носами к стеклу. И Яша, и Нина-маленькая, невзирая на свою прокушенную губу.

Петр поднял, укрепил плетень и уже развернулся уходить, как услышал резкий голос. В соседнем дворе молодая баба выливала помои, а женщина постарше громко крыла ее матом. Да уж, тут кто угодно догадается о значении слов: Акуловна подробно перечисляла прегрешения молодухи. Петр понял, что девушка объявила, что беременна от Ленчика, идти ей некуда, родители выгнали, и она остается у свекрови. Акуловна ее оставила, но донимала.

Молодая пошла в дом, а Акуловна заметила Петра и направилась к нему. Он выслушал ее мнение об армии и других кровопийцах.

– Прошу вас при Нине Ивановне и детях больше грубо не выражаться, – грозно сказал ей Петр в конце ее тирады.

Развернулся и пошел. Он слышал, как после небольшой паузы Акуловна завозмущалась. Но не матом. Поднял глаза – на крыльце стояла Нина в своем белом платке поверх платья и странно на него смотрела. Он не понял, одобряет она его или осуждает, и сердито заметил:

– Нина Ивановна! Вы бы пальто надевали в мороз!

Она принялась оправдываться:

– Я только на минуточку. Вас обедать позвать.

– Благодарю!

Петр вошел и объявил, что попросил Акулину Акимовну не браниться. Но в любом случае повторять за ней слова не надо. Даже больше. Нельзя! Все! Инцидент исчерпан!

Молчат. Испугал он их что ли? Решил сгладить резкость своих слов. Убирая чуть позже высохшие вещи, заметил:

– Шелковое белье – это не роскошь, а необходимость для офицера. Летом в нем прохладно, зимой тепло. Самое главное – в шелке не заводится вошь. Никакая! А в окопах вши – просто бедствие.

– Хотите, я вам рубаху починю? – предложила Нина.

Он отказался, сказал, что сам справится, привык. Она притихла и промолчала весь обед, даже детям замечания не делала, хотя они шалили. Петр недоумевал, неужели все еще сердится за его замечание Яше.

К ним неожиданно заглянула Акуловна. Как оказалось, по своим делам. Хотя не преминула съязвить, увидев его серебряный столовый прибор на столе, что некоторые с серебра жрут, в то время как другие с голода дохнут. Он посмотрел на нее строго, и она тут же прикусила язык, повернулась к Нине и начала жаловаться, что как бы невестка сегодня не родила, не может ли Нина Ивановна помочь.

– Стучите в окошко, не стесняйтесь. Я прибегу, – заверила ее Нина.

Ночью, когда дети уже спали, Акуловна позвала ее. Нина ушла. Вернулась под утро. Возбужденная. Петр поднялся, помог ей снять пальто. Нина рухнула на стул и принялась рассказывать, какая славная девочка только что родилась.

– Вы роды умеете принимать? – удивился он.

– Нет, что вы, – засмеялась Нина. – Акуловна лучше меня соображает в таких делах. Просто на этот раз ей страшно было. Свое же. Родненькое. Внучечка. А хорошенькая какая!

Она сама была сейчас такой хорошенькой, что Петр не мог глаз оторвать. Похоже, Нина заметила это, быстро задула свечу и юркнула к себе за печку.

Петр вернулся на лавку. Он ворочался, но нужных слов для объяснения так и не смог подобрать. На следующий день стал подгонять дверь, чтоб не дуло, под неусыпным надзором детей, оставивших по такому поводу все свои перебранки.

А через несколько дней за ним пришли и увели в какой-то «совет».

Запыхавшаяся Нина догнала их и вместе с ними вошла в здание.

– Здравствуй, Степан! – узнала она кого-то из присутствующих.

Степан, молодой парень в кожанке, приятно осклабился:

– Нина Ивановна! Мое почтение! Как детки?

– Слава Богу! А как Машенька?

– Та второго ждет. Откуда только эти пострелята берутся? – Степан захохотал своей шутке, мужики в помещении подхватили.

Но человек за настоящим добротным письменным столом хлопнул ладонью, прерывая.

– Хто такый? – спросил он у Петра.

– Мой постоялец, – ответила Нина.

– Вы, гражданочка, помовчите, – сердито зыркнул человек за столом на Нину.

Петр отвечал на вопросы и думал, не сделал ли он глупость. Поддался порыву. Как бы не осложнил он Нине жизнь своим присутствием. Но раз не расстреляли на месте, а взяли допрашивать, есть шанс выйти сухим из воды. Тем более, что здесь не линия фронта.

– Капитан? – вернулся к его званию человек за столом.

И пошло по новой. Петр терпеливо повторил, что звание присвоили за год до плена, из плена вернулся в Россию в 1918...

– И дэ ты два рокы ошивався? – человек слегка приподнялся со стула, упершись руками в стол. – За кого воював, гныда?

– Я не воевал, – Петр солгал первый раз в жизни, но далось ему это на удивление легко, даже взгляд не отвел.

– И дэ ты був? – с легкой иронией продолжал спрашивать его человек за столом.

Петр сглотнул, силясь придумать что-нибудь правдоподобное, вдруг раздался звонкий голос Нины:

– У меня в Киеве!

О ее присутствии уже забыли, поэтому дружно поворотились посмотреть, кто там.

– Обзавелись мужем, Нина Ивановна? – Степан тут явно был самым добродушным.

– А документ е? Акт о гражданском состоянии? И выписка трудовая, – допытывался человек за столом, но руками он уже в этот стол не упирался, сел.

Нина начала объяснять, что ситуация в Киеве была сложная, поэтому таких документов нет...

– Сожитель, – подытожил человек за столом.

Нина вспыхнула, осеклась. Стояла пунцовая и тяжело дышала.

В комнате заговорили о том, что Красной армии кадровые военные нужны.

Ну уж нет!

– Я не служил с 16-го года, с плена. И у меня есть второе образование, – Петр положил на стол бумагу.

– Що цэ такэ? – удивленно покрутил ее в руках человек за столом, приподнялся и передал другим.

– Это по-каковски? – открыл рот Степан.

– По-немецки, – ответил Петр, – диплом германского университета об успешном окончании курса по сельскому хозяйству.

– Спец, значит, по сельскому хозяйству, – вернул Степан Петру бумагу. – Это хорошо. Разберемся. Доложим.

И отпустили.

На крыльце Петр сказал Нине, у которой все еще пылали щеки:

– Наверное, вам лучше не иметь такого постояльца.

– Вы хотели сказать сожителя? – уточнила Нина, возмущенно фыркая.

– Простите, вам из-за меня пришлось пережить такое унижение... – начал Петр.

– Сочла за честь, Петр Ильич!

Он посмотрел – она серьезно.

– А замуж за меня пойдете? – вот так неожиданно и вырвалось.

И все решилось.

– С радостью! – ответила Нина.

Тему продолжить не удалось. Нина ойкнула, что дети остались одни без присмотра, и быстро поспешила домой. Петр за ней. А он про детей совсем забыл. С этих станется чего натворить. Однако Яша с Ниной-маленькой на удивление сидели тихо. Вид, правда, был у них взъерошенный. Но Нина выяснять не стала, что произошло. Достала из баула с «памятью» фотографию, положила на стол перед Петром:

– Митя.

Ушла к печке, загремела горшками.

На Петра с карточки напряженно смотрел темными жгучими глазами молодой человек в форменном пиджаке. Черные как смоль прямые волосы не зачесывались на бок, падали косой челкой на лоб. Вытянутое лицо. Прямой нос. Вот на кого похожи дети.

– В здании, где вас допрашивали, раньше находилась школа, – заговорила Нина. – Вот этого самого Степана Митя когда-то научил читать.

Голос у нее дрогнул, Петр испугался, что она сейчас заплачет, и пошутил:

– Хорошо, что не по-немецки.

– Почему? – удивилась Нина. – Что-то не так с документом?

– Все так. Просто там написано, что моя специализация в сельском хозяйстве – пчеловодство. Вряд ли бы это прозвучало значимо.

Они рассмеялись. Их обоих отпустило после пережитого. Потом Нина удивилась:

– А когда вы успели еще и университет закончить?

– В плену.

На ее немой вопрос пояснил:

– Отношение к офицерам было очень лояльным. Отобрали оружие, поселили в казармы. Но передвижение свободное. Только проверка и перекличка. Не мог же я целыми днями сидеть в казарме, играть в карты. Взяли с товарищем курс в ближайшем университете.

Нина изумленно помолчала. Спросила:

– А почему вдруг сельское хозяйство?

Петр улыбнулся:

– Решил выучить то, о чем понятия не имел, раз есть возможность. А если серьезно, то сомневался в своем уровне немецкого, взял предметы, на мой взгляд, попроще.

– Значит, в плену было не тяжело? – подняла на него глаза Нина.

Петр вздохнул, вспоминая.

– Тяжело. Особенно морально тяжело несмотря на то, что нам разрешили церквушку построить и посылки через Швецию доставляли. Но как же давила неизвестность. Вся эта непонятная ситуация в России. Отсюда шли очень странные известия. Ощущение несвободы оптимизма не прибавляло.

– По возвращении вы воевали?

– Само собой! - он посмотрел ей прямо в глаза. - Как я мог иначе?

Она понимающе кивнула.

– Мама! – встряла Нина-маленькая, которая подошла к столу, скользнув равнодушным взглядом по фотографии отца. – Покажи свою карточку!

– Да ну, – Нина засмущалась, но достала. – Вот, перед отъездом из Киева сделала. Подумала, что от Мити осталась одна-единственная фотография, еще тех времен, когда за мной ухаживал. А моих нет вообще. Вдруг что-нибудь случится? А детям память.

Улыбающееся лицо, все та же кокетливая шляпка на затылке.

– Красивая, – восхитился Петр.

Нина сделала вид, что это о шляпке, и начала оправдываться: дескать, шляпка эта с незапамятных времен, первого года замужества покупка.

Ночью, когда дети уснули, Петр не дал Нине уйти к себе, взял за руку. Она глянула в сторону печки.

– Спят, – сказал Петр.

Она молчала. Он отпустил ее руку.

Нина сама к нему прильнула:

– Кто-то из нас сошел с ума.

– Разве? – улыбнулся он. – Ни-на!

Глава 4

Они лежали обнявшись. Нина рассказывала нехитрую историю своей жизни. Училась в гимназии. Рождественский городской бал. От кавалеров отбоя не было. Заметила, как испепеляет взглядом всех, кто к ней подходит приглашать, самый неуклюжий. Он и танцевать-то толком не умел. Наконец решился заговорить. Познакомились. Дежурил под окошком. Присылал записки и цветы. Она учебу забросила, а ведь была отличницей. Но когда ты – смысл существования для другого, разве можно о чем-нибудь еще думать? Ждала и выглядывала на улицу: придет сегодня – не придет. Мама потом говорила, что нехотя благословила. Боялась, что все одно к нему сбежит. А он из совсем простой семьи. Единственный из всех выучился. На учителя. Увез ее из Харькова от родителей в Вербилки. Через девять месяцев после венчания родился Яша. И как начал болеть! Она с ним и в Харьков к докторам ездила, и в Киев. Затем кто-то подсказал в Лавре заказать молебен у мощей преподобного Феодосия Печерского. Вернулась в Вербилки. А она, оказывается, Ниночкой уже беременна. Митя все говорил, что если доченька, то непременно Ниной назвать, чтоб такой же красавицей выросла. Родилась Нина. Не прошло и полгода, как выяснилось, что у Мити чахотка. Она себе простить не может, что пришлось от себя детей оторвать, отправить их к бабушке, но она очень боялась, что они заразятся. А за Митей уход нужен был. Но разлучалась с детьми ненадолго, Митя же умер вскорости. Вот и все.

Нина не расплакалась. Просто тихонько вздохнула.

За Митю ей платили пенсию. Не Бог весть что, но им хватало. А потом война, революция, неразбериха. Родители ее к тому времени переехали в Киев, отец болеет. Сестра помочь не может – у нее своих четверо и муж инвалид. Нина с детьми отправилась было в Киев, но они там обуза. Хорошо, что Григорий позвал.

Петр наслаждался ее голосом. Ему нравилось, как она слегка картавит. Вдруг вспомнился Кавказ, горная речка. Сидел тогда в засаде. Долго. Настолько долго, что забыл обо всем. Казалось ему, что время остановилось. Что мир удивительно хорош. Состоит из пения птиц и звуков камней, которые перекатывает по дну быстрая вода. Вот на что похожа Нинина речь! Камешки той горной речки! А потом тишину взорвали выстрелы... Петр вздрогнул, как будто услышал их наяву. Он тогда не позволил мстить. Остановил разгоряченных солдат, не дал вырезать село и вернул пленного юношу, ингуша, отцу. Бойцы его не одобрили, но послушались. Просто - зачем лишнее кровопролитие, зачем месть? Мертвых не вернешь, а благородство никто не отменял. Не будет стыдно перед Богом за бессмысленное кровопролитие. Хотя ему потом доказывали, что для местных это признак слабости.

– Ты меня не слушаешь? – Нина тряхнула головой, ему стало щекотно от ее волос.

Он поцеловал ее вместо ответа.

Она вспомнила о его университете:

– Петя, все-таки, почему пчеловодство?

– Ну, – он дурачился, – потому что я люблю мед. А может, потому что пчелы похожи на армию. Субординация. Структура. Дисциплина.

Нина громко прыснула, но тут же испуганно взглянула на печку и прикрыла рот ладошкой.

Ну да, вспомнил он, дети же.

Нина потеребила ему усы пальцем, он укусил в шутку.

– Ты как мальчишка! Вот кусаешься! – заявила ему с тихим смешком. – А усы для солидности отрастил!

– Нина! Какой же я мальчишка? - он чуть не застонал от огорчения, что она, оказывается, вот так несерьезно к нему относится. - Мы с тобой одного года. И повзрослел я, увы, рано. С первого дня на фронте. На войну нас отправили почти сразу после выпуска.

Его история тоже не была замысловатой. После гимназии поступил в Казанское военное училище.

– Ты представляешь, – рассказывал он, – начальник училища полковник Кедрин – мой однофамилец. А все считали, что родственник, что меня взяли по протекции. Товарищи относились скептически к моим успехам. А преподаватели спрашивали вдвойне. Ничего, тяжело в учении, легко в бою.

– Суворов Александр Васильевич, – узнала Нина.

Петр кивнул:

– В училище шутили, что слова эти ему приписывают. Что на самом деле он сказал: тяжело в учении, а в бою еще тяжелее. Это верно.

Ушел воевать подпоручиком. В плен попал капитаном. Наградыимеются. Петр перечислил.

– Прости меня за мальчишку, – извинилась Нина. – Мне подразнить захотелось. А то ты всегда прав. Я же рано осталась в семье старшей, привыкла командовать. Придется отвыкать! Уступаю место старшему по званию!

Они рассмеялись, но Нина опомнилась и опять глянула на печку. Ах да, спохватился Петр. Дети. Вроде не разбудили. Спят.

Она прошептала ему на ухо:

– Но я знаю, зачем ты отрастил усы. Чтобы улыбку прятать. Со мной не выйдет – я по твоим глазам вижу, когда ты смеешься.

– Нина! – задохнулся он от счастья.

Перед тем как заснуть, Нина попросила:

– Можно, я все-таки починю тебе рубаху? Будь добр, позволь мне это сделать!

Стала заверять, что очень красиво заштопает. Незаметно. Она умеет! И очень обрадовалась, когда он согласился.

Вот странные существа эти женщины!

При детях Нина старалась виду не подавать, что их отношения с Петром изменились. Давалось это с трудом, чувства переполняли их обоих. Но она панически боялась говорить об этом с детьми даже после того, как они заполнили в волисполкоме акт о гражданском состоянии. Петр начал разбираться в условностях новой власти, нужно было приспосабливаться, чтобы выжить, и нашел, как и где оформить бумаги в соответствии с нынешним законодательством. Акт больше походил на пространную анкету. Учет вместо таинства. Но это неважно, сказал Петр Нине, Бог все видит.

– Если Он все видит, то зачем Он все это попустил?!

– Такая она, эта земная временная жизнь. С испытаниями, – ответил Петр. – Но мы их переживем. Вместе. В радости.

Испытаний хватало. Закончились дрова. Нечего было есть.

Голодные дети ссорились и дрались реже, но ожесточеннее. Нина терпеливо их разнимала. Она старалась уложить их пораньше и поднять попозже. Ночные разговоры у Нины с Петром сводились теперь к тому, что бы еще выменять на еду. Выбора у них особо и не было. Из всех ценных вещей все еще оставались серебряные фляжка и столовый прибор Петра. О фляжке и речи не шло: Нина трепетно относилась к памятным вещам, к тому, что незримыми нитями связывало со счастливым семейным прошлым, с радостными событиями. Прибор она берегла на «черный день».

И, похоже, он наступил.

Нина сдалась, но оптимизма своего не теряла, убеждала Петра, что завтра они удачно все разменяют. «Продержимся». Себя она убедила и уснула успокоенная, а Петр лежал с открытыми глазами и размышлял, что делать. Он не питал иллюзий. В такие времена да в деревне серебро не представляет ценности. Да и как просто посуда никому не надо. Внезапно ему пришла в голову одна идея. Он проворочался всю ночь. Как же он раньше не додумался! Вот бы помог кто-нибудь провернуть такую сделку, но кто? Нет, это вообще нереально! К утру Петр решил, что хуже уж точно не будет, если он попытается. И задремал.

На следующий день Петр попросил Нину достать его фляжку, давно убранную в баул к иконам. Нина протянула, но, увидев, что Петр одевается куда-то, поняла и запротестовала:

– Нет, Петя, не надо ее менять! Это же памятная вещь! Подарок брата! Давай, как договаривались, сначала прибор. А там посмотрим.

Петр взял флягу из ее рук, взглянул на герб и сунул за пазуху:

– Лучше начать с нее. Позволь мне попробовать.

Нина огорченно завздыхала. Петр не дал себя остановить.

Первым делом заглянул он к Трофимычу, который слыл неплохим хозяином. И спросил, какая, по его мнению, порода кур хорошо несется зимой. О, Трофимыч знал про кур все. Каких только он не держал в прошлом. И яичных, и мясных, и мясояичных. А зимой несутся плимутроки, лангшаны, кохинхинки. Виандоты еще есть, но про них ничего сказать не может, не имел дела. Кохинхинки тяжелые, потому едят меньше. Плимутроки полегче, едят побольше, зато они мясояичные и повыносливее других будут... Тема эта задела Трофимыча за живое, повел Петра в курятник.

– ...какие у меня доркинги были и гуданы! Самая столовая птица. Грудастая. А вот все, что осталось. Одни стены.

Петр с удивлением обвел взглядом пустой добротный курятник.

– Что деется, Петр Ильич, что деется! – с горечью воскликнул Трофимыч. – Душат! В разверстку всю рожь выгребли. Подчистую. Сеять нечего. Хорошо, уполномоченный согласился другими продуктами взять... А еще налоги! Тринадцать штук! Ну ладно, у меня лошадь есть, а пошто с безлошадного сына гужевой взымают? Эх! – махнул Трофимыч рукой.

С тяжелым сердцем ушел Петр от Трофимыча. Не ожидал он увидеть такую нищету среди остатков когда-то явно образцового хозяйства.

Петр постучал к Степану. Дома того не оказалось. Жена, молоденькая растрепанная беременная женщина, сказала, что Степан обещал заехать на обед, но что-то нету. Не знает, будет ли. В доме заплакал ребенок, и она захлопнула двери. Петр мерил шагами улицу вдоль плетня. Под сапогами скрипел снег...

– Ну что же вы на дворе дожидаетесь? – вышла в платке на плечах молодая жена Степана.

Вылила собаке дымящееся варево и позвала Петра в дом.

– Постоялец у Нины Ивановны? – спросила с любопытством.

– Супруг, – у Петра слегка кружилась голова от дурманящих кухонных запахов.

– Да ну! – она всплеснула руками, в глазах вспыхнул интерес, но расспросить не успела – появился Степан.

Петр показал ему флягу.

– Если кому-нибудь из ваших сослуживцев такая нужна, я готов обменять, – сказал заготовленную фразу.

– Та она ж как игрушечка, на один глоток, – Степан повертел фляжку в руках.

– В разъездах для, гм, непьющего, самое то. Зимой согреться.

Степан почесал затылок. Флягу не отдавал. Петр изложил, что он хочет плимутроков, двух курочек и петушка. Степан посмотрел с изумлением. Усмехнулся.

Петр решил, что сейчас этот молокосос отберет флягу и не поморщится. И пошлет подальше.

– Я понимаю, что цена баснословная. Но... очень прошу. Дети голодные. Помогите мне обменять, – Петр запнулся, подыскивая аргумент. Нина говорила, что Степан ценил своего учителя. – Из уважения к памяти покойного Дмитрия... – он опять запнулся.

– Яковлевича, – подсказал Степан. – Плимутроки, это которые? Белые такие?

– Нет, я бы хотел не белых, а полосатых, – обнаглел Петр, вспомнив куриную лекцию Трофимыча.

– Ну так и быть, посмотрю, что можно сделать. Но погодя, а то мне дело разбирать в соседней деревне.

По дороге домой Петр вдруг понял, что за дело. В Вербилках шушукались, что кого-то из своих шлепнули, не разобравшись. Задним числом созвали собрание и приняли, что действие было целесообразным и своевременным. Но округа гудела. Жизнь человеческая ничего не стоила. И не военным временем объяснял это Петр, а самоуправством и отсутствием дисциплины. Эх! Трофимыч, вон, держится за землю. А им с Ниной на что надеяться? Может, попытаться добраться до Крыма? Если останутся живы после того, как спадут морозы. Однако, что там сейчас в Крыму? Слухи ходили пугающие. Но куда дальше? Куда податься?

Нина, увидев, что вернулся он ни с чем, расспрашивать не стала, постаралась выглядеть веселой. Петр обнадежил, но без подробностей. Мол, надо подождать.

Степан все не появлялся. В Вербилках говорили, что, съездив вынести партийное взыскание, он укатил в Харьков. Петр решил, что дело не выгорело.

Глава 5

Через пару дней поздно вечером, когда дети уже спали, ввалился в двери Степан.

— Подфартило тебе, Петр Ильич! — заявил добродушно и показал Петру мешок. — Был в Харькове, местные хлопцы искали товарищу сувенир на юбилей. Тридцатник стукнуло! А у меня подходящая вещица оказалась. Вот, волок вам от самого Харькова. Принимай хозяйство!

Он вытряхнул на пол двух курочек и петушка. Петр дар речи потерял, ведь уже и не надеялся. Толком даже не поблагодарил. Степан, выяснив, что согреться нечем, передал «почтение Нине Ивановне» и поспешил домой. Петр оторопело смотрел на черных в белых крапинках кур, с недовольным видом прихорашивающих перышки. Подбежала Нина, босая, в одной сорочке. Присела и заворковала прерывающимся голосом с курами:

— Ах вы мои красавицы, ах вы мои хорошие. Да как же такую красоту ощипывать.

— Нина! Не надо их пока ощипывать, — торжественно произнес Петр, — они несутся!

— Зимой? — не поверила она.

— Естественно. Это же плимутроки, — ответил Петр уверенно. Разве Трофимыч ошибется?

На скорую руку отгородил им угол. Утром счастливая Нина показала ему два коричневых яичка.

— Мама! — потянулась в постели Нина-маленькая. — Я такой сон видела! Я — королевна, и во дворце у меня пир!

— Всю ночь куренного атамана одолевали вещие сны! — со смехом продекламировала Нина. — Сейчас борщ будет на завтрак!

Петр делал гимнастику, но на этот раз дети следили не за ним, а за мамой. Петр думал, она просто отварит детям по яйцу, а Нина действительно приготовила борщ. Сварила остатки овощей и вбила, размешивая, в котелок оба яйца. Еще и ложечкой поскребла скорлупки, чтоб ни капли не пропало.

Дети завтракали борщом. И постанывали от наслаждения. Яша даже закатывал глаза и со звуком втягивал в себя белые нити яичного белка. Так младший брат Петра ел в детстве макаронины. Покойная матушка грозилась его перевести за детский стол, если не научится хорошим манерам.

Дети наелись. Яша похлопал себя по животу. Нина налила Петру и себе по черпачку. Не успели они закончить трапезу, как пришла Акуловна и от порога затараторила, что баба одна по секрету сказала, что завтра пройдет эшелон с углем. Если Нина Ивановна хочет, то они ее возьмут с собой на насыпь пособирать. «А вдруг что свалится». Петр усмехнулся, никакая разведка не добыла бы таких стратегических сведений.

Акуловна увидела пустые тарелки на столе и замолчала, вытаращив глаза.

— Петр Ильич единственную свою памятную вещь выменял на несушек, — пояснила Нина, показывая рукой на загородку с плимутроками.

— Ай да молодец! — воскликнула Акуловна. — Да кто ж на курей поменялся? Теперь, Нина Ивановна, не до памяти. Мы вон тряпки сосем и щепки варим.

Нина умоляюще посмотрела на Петра, он кивнул. Нина протянула котелок, на донышке еще оставался борщ.

Акуловна схватила. Обернулась и позвала детей с собой, поиграться с лялечкой. Яша только хмыкнул, а Нина-маленькая живо собралась и побежала.

Петр тем временем взялся сооружать курятник из остатков сарая, почти разобранного на дрова. Нина протестовала, говорила, что куры несутся в тепле, не дай Бог еще померзнут на улице. Но он категорически не соглашался держать птицу в хате. Только дело не спорилось. Он знал, как выглядит рамочный улей, а вот курятник... Бросил до завтра. Без Трофимыча не обойтись.

Вернулась от Акуловны Нина-маленькая с чистым котелком, рассказала, какие крошечные у лялечки пальчики. Когда она от восторга сравнила их с курочкиными, Яша презрительно рассмеялся и, показав язык, сказал, что куры куда лучше дурацких лялечек. Нина-маленькая надулась. Но долго кукситься не смогла – ее переполняло, опять заговорила о лялечке, и о том, что Акуловна есть не стала, скормила все невестке, а сама ополоснула котелок и выпила обмывки.

Нина порывисто обняла дочку после этих слов, прижала к себе и погладила по голове. Силилась не заплакать. Яша тоже хотел что-то вставить, но не успел. У них появился еще один гость.

На пороге маячила крупная фигура.

– Заходи, Григорий, побыстрее, не выпускай тепло, – позвала деверя в дом Нина.

В отличие от Акуловны Григорий сразу заметил кур.

– Какие плимутроки! – восхитился. – Откудова?

Нина рассказала, что Петр Ильич выменял удачно очень памятную ему вещь.

– Это хорошо, – Григорий покряхтел. – Я тебе оплату назначал исходя из семьи, а раз у тебя постоялец, Нина Ивановна, то ты могла бы и побольше заплатить.

Нина захлопала глазами, не зная, что возразить.

– Я же не с тебя, а с чужого беру, – вкрадчиво пояснил Григорий. – Чего это я буду за постороннего из своего кармана отдавать налог за дом?

– С вас не подушный, а подворный имущественный налог берут за эту хату, – Петр, сидевший за столом, поднялся.

Он Трофимыча про налоги подробно расспросил, вроде и не надо было, но интуиция не подвела.

– А чего это он вмешивается? – возмутился Григорий, обращаясь к Нине.

Ответил ему Петр:

– На правах супруга Нины Ивановны.

– Сожителя! – криво усмехнулся Григорий.

Нина не выдержала, достала бумагу из волисполкома. Толком Григорий ничего не посмотрел, Петр теснил его к выходу:

– Если вы будете предъявлять непомерные требования, мы съедем. Супруга вам заплатила вперед. Закончится срок, я сам зайду к вам обговорить вопросы оплаты.

– Да я что, – бормотал Григорий, – живите, я ничего, раз все свои.

Петр запер за ним дверь, обернулся – дети рассматривали документ, а Нина растерянно прижимала руки к груди.

– Я же тебе сразу сказал, что здесь что-то не чисто, – заявил Яша сестре.

Нина-маленькая нахмурившись читала, шевеля губами. Наконец спросила с укором:

– Это правда? Мама! Как это понимать? Ты даже фамилию поменяла!

– А как же мы? – открыл в ужасе рот Яша.

Нина присела, обняла их обоих:

– Я – Кедрина, по мужу. Вы – Щербицкие, по отцу. Больше ничего не изменилось. Вы мои дети, я люблю вас, как и прежде. Родные мои!

Она заплакала. Дети тоже. Петр хотел что-то сказать, но Нина сделала ему знак молчать. Он решил, что ей виднее. Теперь, по крайней мере, не надо будет скрывать их отношения.

Дети ревновали, особенно Яша. Вели себя как маленькие, требовали бесконечного внимания от Нины. Яша дергал ее по любому самому незначительному поводу, настаивал, чтобы все бросала и подходила к нему. А Нина-маленькая подбегала обнимать всякий раз, когда ей казалось, что мама слишком долго говорит с Петром.

Нина ласкала детей. Бежала на любой зов. Один-единственный раз она повысила голос на Яшу. Куры были еще в доме, и Яша, гоняясь за Ниной-маленькой, почти наступил на курицу, что перелезла через загородку и попалась ему под ноги.

Петр доделал курятник. Плимутроков бережно переносила в новое жилище Нина. Дети следовали за ней по пятам. Петр, наблюдая эту забавную процессию, вдруг почувствовал уколы совести. У каких голодных ребятишек отняли птицу? Но он отогнал эти мысли, не ради него разоряли семьи. Все равно бы отобрали...

Плимутроки зимой неслись далеко не каждый день. Нина каким-то чудом выторговала за столовый прибор Петра корм курам.

– Склевали серебро, а несутся золотом! – пошутил Петр, когда довольный вернулся из курятника с очередным коричневым яичком.

– Ах, Петя! – Нина все еще расстраивалась, что пришлось менять вещи мужа, особенно жаль ей было «памятную» флягу.

– Ничего, – утешил Петр, глядя, как она пытается сообразить из одного яйца отвар-болтанку на всю семью. – Летом будет полегче. Куры перейдут на подножный корм. Соберем яиц – посадим наседку. Вылупятся цыплята.

– И мама сварит куриный супчик! – мечтательно сказала Нина-маленькая.

– С лапшичкой? – заинтересовался Яша.

Хорошо, что уже был готов яичный и дети отвлеклись от воспоминаний, какими бывают супы.

Петру, слава богу, нашлась работа. Записали его, согласно германскому документу, агрономом. Однако должность его сводилась к бухгалтерии и канцелярии. Обнищавшая голодная деревня пыталась выжить и для этого по старому дедовскому методу объединялась во всевозможные артели. Новая власть контролировала все подобные крестьянские союзы. Человека с образованием охотно взяли в комитет, занимающийся учетом.

Петр быстро сообразил, что скорее какую-нибудь помощь от нового государства получат самые неимущие, и заглянул в гости к Трофимычу. Тот намек понял. Вскоре старший его сын вступил в комнесел. Сам Трофимыч не мог считаться незаможним селянином из-за наличия в хозяйстве лошади.

Петр прислушивался к новостям с юга. Их практически не было. Об окончании Гражданской войны официально не объявляли, но о ней все реже и реже говорили. Петр убеждал себя, что прежнюю Россию не вернуть, но Россия не умерла, осталась, возрождается, хоть и в истерзанном виде. Он утешался мыслью, что служит именно ей, а не власти. Понятно, что работа не приносила ему особого удовлетворения, поскольку он всегда был человеком действия, а не конторской крысой.

Самое поразительное, что несмотря на разруху, голод и неразбериху вокруг он был счастлив. За годы войны Петр позабыл, что существует личная жизнь. Любовь он относил к понятиям поэтическим, существующим только для спокойных душой людей в мирное и благополучное время. Во всякое другое время, считал он, любовь приносит страдания и недоразумения. Вдруг, неожиданно для себя в самый неподходящий час он полюбил. И каждая минута с Ниной наполняла его счастьем.

Хорошеньких женщин Петр встречал и до Нины. Но в его жене было что-то еще кроме красоты. Есть такой сорт людей, которые притягивают взгляды. На Нину Петр смотрел и не мог насмотреться. Возможно, потому, что все, что Нина делала, она делала с удовольствием и чувством. Даже сердилась или огорчалась. Но при этом Петр никогда не заставал ее злой, не замечал, чтобы она ругала кого-нибудь. Жена ему досталась заботливая и безгранично нежная и добрая.

– Ты у меня особенная, – ласкал он ее ночью. – Скажи, как так вышло, что ты меня дождалась? Никто другой тебя не похитил прежде нашей встречи?

– Зачем же мне это? Я не любительница афер. У меня дети подрастают, – ответила она укоризненно.

– А я? Откуда ты знала, что у меня серьезные намерения?

Нина приподнялась над ним на локтях:

– Петя, да у тебя благородство на лице написано.

– Я мужчина, – запротестовал он, шутя. – Охотник!

– Ты – настоящий мужчина, – она провела пальцем по горбинке его носа, по линии губ, щекотно задевая усы, поцеловала. – Смейся-смейся! Тебя за версту видно. Я позавидовала, что кому-то такой надежный достался, когда на вокзале увидела.

– Прямо уж ты меня там заметила.

– Тебя невозможно не заметить!

– И ни капли интереса не проявила?

Он дурачился, а она доверчиво оправдывалась своим слегка картавым голосом, который так нравилось ему слушать.

– Да, я на тебя «так», особенно, не смотрела, ни на кого не смотрела, после того как Митя умер. Жизнь моя сосредоточилась в детях. Я думала, любовь у меня уже была и никогда больше не случится, это все в прошлом, – Нина зашептала горячо: – Поверить не могу! Я ведь уже не ждала никакой любви, я не искала никого. Ах, Петя! Откуда? За что мне такое счастье? Как же я тебя люблю!

– Как? – улыбнулся он.

Она взъерошила ему волосы:

– Сильно!

Нина улеглась рядом, прижалась щекой к его плечу и положила руку ему на грудь:

– Как бы я хотела родить тебе детей! Двух мальчиков и девочку. Таких же русачков глазастеньких. Во всем на тебя похожих!

Он молчал, ошеломленный. Нина подняла голову и посмотрела на него. Он улыбнулся.

– Я очень простая, да? Как же я еще могу выразить любовь? Яша с Ниной обрадуются, вот увидишь, – заверила Нина.

– Давай повременим, – горько вздохнул Петр. – Сейчас нам атамана с братишкой прокормить бы.

– Я понимаю. Я всего лишь мечтаю, – тихонько ответила Нина.

Петр ее обнял и подумал, что воистину неисповедимы пути Господни. Никогда не знаешь, что тебя ждет, куда жизнь повернет.

Глава 6

Нина очень трепетно относилась к своим детям. А они этим пользовались. И шкодничали. Нина сама разбирала их потасовки, отвечала на вопросы, читала книги. Один только раз Петр не выдержал.

Любимым занятием Яши было строить из всего, что попадалось под руку. В основном нечто вроде мостов, которые нагружал, пока не рушились. Петр как-то попытался рассказать ему про равновесие, рычаги, но Яша не дослушал, смел свои щепки в кучу и убежал. А тут Петр наткнулся на такую сценку. Яша соорудил грандиозный мост через ручеек - снег уже таял и ручьи текли повсюду. Лежал Яша на животе в остатках мокрого сугроба и осторожно добавлял груз. Подошла Нина-маленькая и принялась нравоучать по своему обыкновению:­­

– Я-ша! Ты извозюкался, как поросенок! Немедленно прекрати!

У Яши рука дрогнула. Камешек лег криво, и вся конструкция развалилась. Он вскочил, наступил ногой на свой мост, зло повернулся к сестре и замахнулся кулаком. Петр поймал его за руку.

– Я-ша! Драться нехорошо! – невозмутимо продолжала Нина-маленькая.

У бедного Яши слезы выступили на глазах.

– Как ей, так все можно! Потому что она девочка! Как мне, так нельзя! – заорал он обиженно, выдернул руку и ушел.

– Нина, – Петру непривычно было называть кого-то еще именем жены, Нина для него была одна. – Мне нужно с тобой серьезно поговорить. Наедине.

Не хотел он ругать ее при Яше, но считал необходимым вмешаться. Нина-большая опять все спустит.

Вошли в дом. Он подумал, подбирая слова, которые не обидят атамана.

– Я знаю, что ты поступаешь из лучших побуждений. Что ты любишь и поддерживаешь порядок. Это очень похвально. Только всякое живое существо – что человек, что животное – имеет свое личное пространство.

Он чуть было не улыбнулся, потому что Нина-маленькая невольно дотронулась пальчиком до своего шрама на губе от клыка Жучки.

– Даже командиры не должны лишать солдата личного времени и личных занятий, разве что в случае опасности или другой необходимости.

Таращится. Не понимает? Может, по-другому сказать?

– Вот у тебя есть кукла.

У Нины-маленькой была кукла с настоящим фарфоровым личиком. Девочка относилась к ней с превеликим уважением. Разговаривала с ней, как с важной дамой. Играла в какие-то чопорные чаепития. Даже Яша побаивался соваться к сестре, когда извлекалось это тряпично-фарфоровое чудо в чепчике и кружевах и усаживалось на подушке.

– А у Яши – есть его мосты. И значат они для него не меньше, чем для тебя кукла.

– Это всего лишь грязные палки! - сдвинула бровки Нина-маленькая.

– Пускай. Ничего страшного, что они грязные. Не мешай ему с этими палочками, как он не мешает тебе с куклой.

Пришла Нина и испуганно-вопросительно посмотрела на них.

– Беседуем, – сообщил ей Петр весело.

– О Шарлотте! – подтвердила Нина-маленькая и притащила куклу. – В ее честь назвали шарлотку!

– Замечательно, – кивнул Петр. - Не забывай, о чем мы говорили.

– При чем тут шарлотка и кукла? – спросил он у Нины позже, недоумевая.

– Ах, дети, они всему верят, а взрослые их обманывают сказками, – рассмеялась она. – Когда появилась у нас эта кукла Шарлотта, бабушка выдумала, что это очень важная персона, даже пирог назвали в ее честь, потому что он похож на ее шляпку. А Нина до сих пор верит.

Вот как? Ох уж эти женщины. Его с братьями в основном воспитывал отец. Совсем по-другому. Без глупых сказок!

Весну они пережили, затянув пояса потуже. Нина разбила огород, и летом стало полегче. У плимутроков появились смешные черные цыплята. Яблоня во дворе ломилась от яблок.

В начале осени заехала в гости откуда-то из-под Харькова сестра Нины в гости. Петр ее видел мельком. У него случились неприятности на работе. Кто-то перепутал папки с документами, и тут же еще до всякого разбирательства Петр услышал в свой адрес «золотопогонник» и «контра». Последнее значило «контрреволюция». Документы нашлись, однако извинений никто не принес, на Петра косились. Ему очень хотелось поменять работу. Нина, поняв, что у него что-то неладное, сестру быстро спроводила, упросив Петра подарить той пару подросших цыплят.

– Четверо детей, муж болеет, – оправдывала она свой широкий жест.

– Делай, как считаешь нужным, – ответил Петр.

В один прекрасный день он вернулся повеселевшим.

– Нина! Я перехожу работать на конезавод! – сообщил с порога.

Она замерла с немым вопросом в испуганных глазах.

– Это же хорошо! – успокоил Петр. – Жалования кот наплакал, зато есть паек! Паек! И немаленький. Ну и лошади, а не бумажная волокита, – добавил он, уже о своем.

Нина выдохнула облегченно. А Петр подхватил ее и закружил в танце:

– Как вы относитесь к кавалеристам, милая барышня?

– О нет, – возразила она ему в тон, – простите великодушно, но мое сердце навеки отдано пехотному капитану.

Их хата была слишком мала для танцев, и дело закончилось тем, что они натолкнулись на табурет, чуть не опрокинув его на пол. Остановились, тяжело дыша. Поцеловаться не успели: дети, словно почувствовали, что без них происходит что-то интересное, тут как тут явились и застыли в дверях.

– Мы танцевали, – улыбнулась им Нина.

Петр присел, раскинув руки для объятий, и поманил детей, хотел прижать их к себе, разделить с ними радость.

Они и шага навстречу не сделали! Постояли, посмотрели и убежали. Петр поднялся.

– Петя, детки тебя уже приняли, только сами не подозревают об этом, – заговорила Нина.

Приняли, как же, маленькие упрямые ревнивцы! Но ему что, сыты и ладно.

– Я подсмотрела, как Яша гимнастику твою пытается делать. Копирует тебя, – убеждала Нина.

– Я предложу ему вместе со мной заниматься! - обрадовался Петр.

– Нет-нет. Ни в коем случае! Ты что! Яша тогда прекратит. Он ужасно хочет быть самостоятельным. Еще и стеснительный. забоится, что Ниночка его засмеет.

Это аргумент. Атаман, если бы затеяла гимнастику за ним повторять, всем бы надоела с разъяснениями пользы и правильности своего занятия. А того, что Яша первый додумался что-то делать, она ему не простит, пристанет как репей и задразнит.

Нина восхитилась, как хорошо он танцует.

– Еще бы, – рассмеялся Петр, – Обязательные занятия в училище. Никому не позволяли отлынивать, только тяжелобольных освобождали. Все таковыми время от времени и сказывались. Мне вот не удавалось разболеться.

– А еще, – стал вспоминать он, – нас в театры часто отпускали. Хороший повод для законной отлучки. А я, и правда, ходил слушать. С удовольствием. Спроси, я тебе либретто любой оперы перескажу! Ты любишь оперу?

– Я полюблю, раз тебе нравится, – извиняющимся тоном ответила Нина. – Я последний раз в театре была еще до рождения Яши. Потом все как-то не случалось. Но я полюблю!

Хозяйство, где теперь работал Петр, опустошила гражданская война. Раньше тут разводили знаменитую стрелецкую породу. Любимицу офицеров кавалерии царской армии. Увы, поголовье стрелецких лошадей было полностью уничтожено. Но на конезавод собрали уцелевших чистокровных лошадей других пород. Откуда только не привозили реквизированных коней. С ипподромов, из бывших помещичьих усадьб. И выращивали для нужд Красной армии. Поэтому паек сотрудникам был сказочно хорош. Первый раз выдали хлебом. А второй раз Петр получил полбутыли подсолнечного масла. Нина глазам своим поверить не могла. Открыла пробку и дала всем вдохнуть душистый запах.

– Пир горой! – решила. – Гуляем?

Петр кивнул. Нина налила в миску немного масла, разбавила водой, посолила, помешала, покрошила луковку. Дети, затаив дыхание, наблюдали за этими манипуляциями. Нина выдала им по скибочке хлеба. Дети макали ломтики в тюрю, жевали и жмурили глаза, как котята, лакающие сметану. Петр с Ниной доели остатки лука с чудесным запахом масла.

Поздней осенью Петру выдали мешочек муки. У них оставались яблоки, плимутроки неслись исправно, и Нина решила испечь шарлотку. По такому поводу кукла, чей чепчик дал имя пирогу, тоже присутствовала за столом.

Зиму семейство пережило более-менее благополучно.

Весной в стране грянули перемены в отношении крестьянства. Продразверстку заменили натуральным налогом. Комнеселы объявили организациями государственной важности. Однако лето выдалось засушливое. Чуда не случилось – урожая не было. Деревня зиму ждала уныло.

Петр уговаривал Нину уехать. Он даже предлагал попытаться покинуть страну. Нина воспринимала такое предложение с ужасом. Говорила, что слишком много неизвестности.

– Хорошо, – настаивал Петр, – давай просто переберемся в город. Мы здесь чужие. Никто не понимает, почему с нас не берут налоги, как мы сводим концы с концами. Всем ведь не объяснишь, что у нас нет имущества, дом не наш. Озлобленный народ при первой же возможности отыграется на нас. Я видел, как это бывает.

Конечно же, он видел. Кровь до сих пор стыла в жилах от одного воспоминания. Но Нине рассказать такие подробности он не мог. А она не понимала.

– От добра добра не ищут, – упорствовала Нина, – здесь у тебя работа и паек, маленький, но огородик, а самое главное – мои плимутроки.

Она с такой наивной гордостью сказала «мои плимутроки», что Петр сдал позиции. Нина перешла в наступление:

– Опять же - крыша над головой!

Но как раз это она сказала зря. Петр считал Григория ненадежным. И ждал от него подвоха. Сегодня он позволяет снимать хату, а завтра это жилье ему понадобится, и он откажет им. В любую минуту. Без предупреждения.

– Вот, давай хотя бы из-под этой крыши переедем. Поближе к лошадиному хозяйству снимем.

Нина и слышать не хотела. У птицы здесь курятник. Неизвестно, как удастся устроить плимутроков на новом месте. Работа сегодня есть, а завтра может что угодно случиться. А куры – их основные кормилицы.

Открыли школу. Нина пошла преподавать. Хотя это громко сказано для заведения, где Нина была единственной учительницей в смешанном разновозрастном тоже единственном классе. Однако, она воспрянула духом, глаза горели, к урокам готовилась старательно. И одевалась тщательно - и нарядно, и строго одновременно. Ее оживление заражало. Школьникам с учительницей повезло, считал Петр.

А у Петра и на этой работе чуть было не случилась беда. Им недопоставили фураж. Видимо, сказалось отсутствие урожая. А может, разворовали по дороге. Начкон (директор конезавода) с одной стороны относился к этому спокойно: наверху виднее, пусть они и беспокоятся, с другой – давил на конюхов. Те возмущались вслух, но ничего не предпринимали, надеясь на русский авось. Петр сначала безуспешно доказывал ближайшему начальству, что кони не люди, Святым Духом живы не будут. Нужно или уменьшить поголовье, или запросить еще раз корма. Потом написал рапорт выше. Ответа не было. Зато пришли жалобы из армии. Вслед за этим в начале зимы нагрянула проверка. Чиновник приехал аж из ГУКОНа при Наркомземе. Из самой Москвы.

Работников вызвали во двор. Проверяющий ходил вдоль строя и зычным голосом вещал про Декрет о племенном животноводстве и о роли их маленького хозяйства в поражении мирового империализма. Он увидел Петра, стоявшего навытяжку в наглухо застегнутой шинели, и остолбенел.

– Это что за вражина тут ошивается? Золотопогонника допустили до пролетарских коней? Кто таков?

– А-агроном, – ответил бледный начкон.

– А ну говори, контра, куда дел корма! – не обратил на директора внимания москвич. – Я тебя, сука, сейчас выведу на чистую воду! – он потянулся к кобуре.

– Я фураж не поставляю. А за свою работу честью отвечаю, – ответил Петр.

– Честью? – проверяющий на каблуках развернулся к остальным: – Вы что мне тут контрреволюцию развели? Офицерье пригрели? У вас один только Кедрин отличается пролетарской трудовой сознательностью! Вовремя забил тревогу, что змея империализма готовится ужалить в самое сердце – уморить наших лошадей. Где Кедрин?

Все, включая Петра, ошеломленно молчали. Только конюх Павлуха, смешливый парнишка, заухмылялся и показал на Петра:

– Та цэ ж вин и е. Кэдрин Петро Ильич.

Раздались смешки.

Проверяющий насупился и побагровел:

– Ты писал рапорт?

– Я, – сделал шаг вперед Петр.

– Смотри у меня, – пригрозил непонятно чему проверяющий и пошел, наконец, искать причины недопоставок в документах, а не пугать людей.

Петр после такой комедии вернулся домой сильно не в духе. А там как назло шумели дети. Яша все еще был ниже сестрички, но явно стал сильнее. Однако Нина-маленькая не сдавалась. Она продолжала гонять брата, но теперь применяла оружие – веник. Наконец, Нина их угомонила и уложила спать. Подала Петру ужин. Приготовила она очень жидкую картофельную толченку. На днях, к радости Нины, Петр получил в пайке полмешка картофеля. Теперь и всеядные плимутроки были сыты. Из тонких очисток получалось отличное варево для кур.

Увидев, что Петр не притрагивается к еде, Нина воскликнула:

– Погоди!

Достала заветную бутылку и капнула ему масла в тарелку.

– Кушай!

Подперев голову рукой, смотрела, как он ест.

– Петя, расскажи, что случилось, не молчи, – попросила, когда он закончил ужин.

Он вздохнул, но поведал ей о сегодняшних разборках, смягчив детали.

– Я им больше не враг! И здесь давно не линия фронта. Но я им не свой!

– Никто не знает, что ты воевал против них. И не узнает! – горячо заговорила Нина.

– До этого дело даже не дошло. Не выясняли, – хмыкнул он.

Нина его не слушала:

– Давай изыщем средства и купим тебе гражданскую одежду!

Петр усмехнулся. Пол-России ходило в военной форме. Дело не в этом. Нина, как прочитала его мысли:

– Ты заметный. Петя! Не высовывайся!

– Не высунулся бы с рапортом – сейчас бы с дыркой во лбу там на дворе лежал. Когда начкону специалист был нужен, он меня не спрашивал, кто я и откуда. Звание не спросил! Только - с какими породами дело имел, да что про корма и объездку знаю. А я знаю! У отца конюшни были. Но как проблемы – собак непременно вешают на меня! – он осекся, на них испуганно смотрели разбуженные громким разговором дети.

– Все хорошо! – успокаивающе кивнула детям Нина.

– Маслице? – спросил Яша, показывая на бутылку на столе.

– Будет вам масло, завтра. Теперь спать. В школу рано подниму, – Нина убрала бутылку.

– Мама, ты рассказала, что в школе случилось? – поинтересовался Яша, провожая взглядом масло.

Глава 7

Петр встревожено посмотрел на Нину. Неужели и у нее проблемы? Но она улыбалась:

– Ой, у меня сегодня Сеня сочинение писал.

Сеня был ее любимчиком. Из тех, кто хочет учиться, хотя соображает туго. Нина говорила, что ради таких есть смысл преподавать несмотря на то, что остальные дурака валяют. Ничего, со временем начнет соображать. Петр спрашивал у нее, что она будет делать, если никто в классе не пожелает учиться? Где тогда брать смысл? Он шутил, а Нина огорчалась и возмущалась, что педагогика – не армия. Это же дети. С ними работает понимание. Ласковое слово. Педагогический подход, в конце концов!

– Я отсадила его за отдельный стол, дала лист разграфленный и промокательную бумагу.

Нина привезла с собой старенький потрепанный бювар. Однако в нем хранилось целое сокровище – стопочка первоклассной писчей бумаги и немного промокательной. Нина считала, что результат итоговой работы должен приносить удовольствие и ученику, и учителю. Поэтому просила выполнять ее на хорошей бумаге, без клякс и помарок, каллиграфическим почерком.

– Заметила, что Сеня на колени положил книжку. Из тех, что мы в классе читаем. Зачем – непонятно. Что и откуда можно списать по теме «Зима»? Подошла посмотреть, а он вздрогнул. Книга с колен упала. С грохотом! Очень хорошо слышно было - класс-то затих, выполняя задание. Что такое, говорю. А он смотрит на меня ясным взглядом – та ничого, Нина Ивановна, то у меня промокательная бумага впала. Ты представляешь? Промокашка упала! С грохотом!

Петр захохотал, увидев эту картинку как наяву, а за ним и остальные. Когда они отсмеялись, Яша спросил:

– Мама! Можно я не буду ходить в школу?

– Я-ша! – взмахнула руками Нина-маленькая.

– А что мне там делать с глупыми большими мальчиками, которые только и написать могут, что «наступила зима, замерзли лужи»? Мне скучно!

Петр взглянул на растерявшуюся жену и поспешил спасти положение.

– Яша, ты ведь не учиться в школу ходишь.

– А зачем тогда? – удивился Яша.

– Ты - помощник учителя, маме помогаешь.

– Это я помогаю, а он балуется, – встряла Нина-маленькая и получила пинок от брата, но, видимо, сонная была, сдачи не дала.

– Да-да, Яша, мне без будет тебя сложно преподавать, – подхватила обрадованная Нина.

Ночью Петр лежал и думал, как же это все невыносимо тяжело. Он пытался смириться с реальностью. Прошлая должность – протоколировал фактическое уничтожение крестьянства. Эта – выращивает коней для армии, против которой когда-то воевал. Вот бы заняться чем-нибудь нейтральным, пчелами, например. Парадокс: прогрессивный рамочный улей изобретен в России, но совсем не распространен здесь, забылся, пчеловодство по старинке бортевое. А немцы позаимствовали у русских и преуспели в рамочном пчеловодстве. Петр учился у них, чтобы вернуть рамочный улей в Россию. Вот бы организовать пасеку. Все бы его знания пригодились. Только кому сейчас нужен мед? И паек за него не полагается! Петр тяжело вздохнул.

– Петя, – взяла его руку Нина и прижалась щекой к ладони, – если хочешь – вернись на предыдущую работу. Ничего страшного, мы переживем эту зиму, кое-какие запасы есть. А там видно будет.

– Я что-нибудь придумаю, не волнуйся, – отнял он руку и погладил жену по голове. – Вот надо же, никогда никому ни на что не жаловался. Не привык. А тут все тебе рассказываю как на духу.

– А как же иначе? – удивилась Нина, – Мы с тобой одно целое. Господи, Петенька, лишь бы с тобой ничего не случилось!

И зашептала слова, которые помогали ему держаться, ради которых ему хотелось жить:

– Родной мой, любимый, ненаглядный!

Вернулся Ленчик, сын Акуловны. Не один. Привез с собой молодую бабу. Акулина Акимовна их и на порог не пустила. Кричала на все село, что у нее невестка уже есть. Или Ленчик выгоняет эту пришлую бл-дь, или нет у нее сына. Пускай кобелится дальше, а она знать его не хочет такого.

Ленчик пошел работать по «партийной линии», и угол ему выделили. Но он делал громкие попытки то примириться с матерью и заселиться в дом, то отобрать у нее хату «по закону». Первая жена ни во что не вмешивалась. Предпочитала держаться за спиной у Акуловны. А та души не чаяла во внучке. Лялечка с миниатюрными пальчиками выросла за эти два года в славную улыбчивую девочку. Ни отекшее личико, ни вздутый животик не портили ее обаяния. Ходить она от слабости еще не могла. Стояла обычно во дворе, покачивалась на кривых ножках, слушала, как «лается» бабушка. Акуловна укрывала приезжую со всею силой могучего русского языка. Но та оказалась не лыком шита, покрикливее и поголосистее самой Акуловны. И лексикон у нее был не хуже.

Вербилки смаковали подробности. Нина в ужас приходила, что творится все это безобразие у них под носом. На глазах у детей!

А тут пришел как-то Яша и, ухмыляясь, сообщил, что Ленчиковая жена беременна, соседи так говорят.

– Которая жена? – попалась на новость Нина.

– Та, что у Акуловны живет! – радостно поделился Яша. - Первая.

– Мама, я что-то не понимаю, разве может быть у человека две жены одновременно? – наморщила в раздумьях лоб Нина-маленькая.

– Ни-на! – замахала на нее руками мать. – Давай не будем обсуждать людей.

Петр ночью заметил ей, что лучше бы высказала свое мнение обо всей этой истории, а то вон у атамана даже перемирие с братом. Явно хочет вытащить подробности и обсудить.

– Ах, я не могу с детьми об адюльтере говорить, – смутилась Нина.

А Петр воспользовался ситуацией, чтобы постараться убедить Нину в своем решении:

– Это деревня. Все жители как на ладони. А в городе чего не захочешь – не увидишь.

Как только появилась возможность съездить в Харьков с бухгалтером, Петр поехал. Побывал он там несколько раз. Казалось, в городе легче затеряться в толпе, работы больше, а жизнь сытнее. Случайно услышал, что открывают метеорологическую станцию и набирают работников. Петр решил, что метеорологическая станция – место спокойное, и поинтересовался, не нужен ли там опытный дипломированный специалист в области сельского хозяйства.

По дороге домой думал, как бы потверже сказать Нине, что если его возьмут, то они немедля переезжают. Без разговоров! А у них сидел в гостях Григорий. Старший сын у него подрос, захотел отделяться. К осени потребуется хата.

– Вот и хорошо, – обрадовался, что все одно к одному складывается, Петр, – как только возьмут меня на метеостанцию – переезжаем!

– А как же школа? – огорчилась Нина. – Мне бы доучить класс.

– Точно, – встрял Григорий, – переезжать лучше летом, ближе к осени. По хорошей погоде.

Поймал насмешливый взгляд Петра и попятился к выходу. Почему-то он Кедрина побаивался. Откланялся. Нина, закрывая дверь, увидела своих детей, наблюдающих из-за плетня очередную перепалку у соседей.

– В Харькове Нина с Яшей пойдут в хорошую школу! – смирилась она с мыслью о городе.

Петр закончил все бюрократическую волокиту по переводу с конезавода на метеостанцию. Съездил в Харьков, заполнил и подписал последние бумаги. Велено было к новой работе приступить в течение месяца. Петр решил не откладывать так надолго, сейчас доберется до дома и поторопит Нину со сборами. Первые числа марта. Холодно и снег не растаял, но в любой день может начаться весна, дороги развезет, и придется ждать тепла, чтобы переехать. Петр переживал, что не остался еще на день в городе, не подыскал сразу жилье.

Отворила ему Нина-маленькая, косы не заплетены, в черных глазах испуг. За ней жался Яша.

– Мама хворает! – закричали хором.

Петр бросился к Нине. Лежит. Горячая.

– Петя! Вернулся, слава Богу! Теплого бы попить, – и она впала в забытье.

Огонь в печи еле тлел. Петр нашел остатки сушеных яблок, чтобы сварить компот. Дети хотели кушать. Петр не знал, за что хвататься в первую очередь. Попросил детей растопить печку, но они затоптались растерянно, и выяснилось, что ни брат, ни сестра этого не умеют. Он и не предполагал, что Нина делала все сама, детей не приучила. Петр велел им почистить картошку. Остудил яблочный отвар, растормошил Нину, заставил выпить. Посмотрел, как Яша срезает слишком много кожуры, и прогнал его. Нина-маленькая чистила медленно, но аккуратнее брата. И знала, какую посудину для чего использует мама.

Картошка варилась. И шкурки для плимутроков. Петр вернулся к Нине. Она очнулась, только тяжело дышала, и глаза блестели.

– Как же это я так? Думала побыстрее покормить кур. Выскочила без пальто. В одном платке. Ну нет же мороза. Разгоряченная была. Простыла.

– Ничего, – бодро заговорил Петр. – Поправишься. Мне бумаги оформили. Скоро переедем. Снимем комнату в частном доме, с курятником.

Нина слабо улыбнулась. Закрыла глаза и задремала. Во сне покрылась испариной. Петр решил, что это хороший признак. Однако ночью Нине стало хуже. Появился надрывный кашель. От него и питье не помогало.

Под утро Петр не выдержал, плюнул на приличия и побежал к Степану. Чуть дверь ему не вышиб, но разбудил.

– Где можно найти доктора или фельдшера?

– Дети, что ли, животом маются? – зевнул Степан.

– Нина Ивановна кашляет и горит.

Степан пообещал привезти. Днем.

Доктор прибыл к вечеру. Констатировал воспаление легких и сделал кровопускание.

– Ну-с, – сказал, – все теперь зависит от свойств организма. Показан постельный режим. Могу выписать направление в больницу. В Харьков. Уход хороший, но, – доктор выразительно посмотрел на стол, где лежал пяток яиц на полотенце, – питания никакого. Как хотите.

Нина больницы испугалась.

– Я обеспечу уход, только скажите, что делать! – Петр решил, что справится, у него целый месяц в запасе.

После визита доктора Нине стало лучше. Сильный жар прошел и даже кашель уменьшился. Но внутри болело всего лишь просто от перемены положения.

– Вот бы медовую лепешку сделать на грудь, – вспомнил, как лечили их с братьями в детстве, Петр.

– Я бы просто от ложки меда не отказалась, – обронила Нина.

Петр помчался к Степану, спрашивать, где можно достать мед, за любую цену.

– Та вы там подурели, я уже забыл, как мед пахнет, – хмыкнул Степан. – На вот, – вернул Петра с порога, – от своих отрываю.

Он дал кусок сахара.

Петр дома растворил сахар в горячей воде.

– А детям? – слабым голосом спросила Нина.

Отлил и детям по глотку, остальное велел пить Нине. Далеко не мед, но хоть что-то, как он надеялся, полезное.

Нине хуже, вроде, не становилось, но и лучше тоже. Покашливала и слабела.

– Как бы у меня не то самое, что у Мити, – сказала, обнаружив кровь на платочке. – Не подпускай ко мне детей. И тебе поберечься надо.

– Мало ли чем отхаркивается, – он приподнял ее за плечи, прижал к себе.

Нина закашлялась. Отпустил, уложил на подушку. Еще раз вызвал доктора.

Нина оказалась права.

– К сожалению, организм ослабленный, началось осложнение после пневмонии, – отвел Петра в сторону доктор, осмотрев больную. – Скоротечная чахотка.

– Может, все-таки в больницу? – посмотрел на него Петр.

Доктор отвел глаза:

– Нецелесообразно.

Петр не понял почему. Наверное, в больнице совсем плохо.

– Что сказал доктор? – оторвала голову от подушки Нина.

– Чахотка, – признался Петр. – Но все будет хорошо, родная, вот увидишь.

Он подошел к жене. Нина взяла его за руку, прижала ее к губам, целуя.

– Ну что ты, – он погладил Нину по щеке.

Петр отказывался верить, что она умирает. Вглядывался ей в лицо, надеясь найти признаки выздоровления. Принимал за них румянец и блеск глаз. Рассказывал смешные истории, чтобы она улыбалась. Смеется – значит, все в порядке.

А она вдруг уснула на середине его истории, правда, с улыбкой. Петр замолчал. Заметил, какими обостренными стали ее черты. Как же она исхудала несмотря на то, что он не жалел продуктов последние дни. Кто-то тронул его за плечо, Петр чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он не отдавал себе отчета, что в этом мире, в этой хате есть еще кто-то кроме них с Ниной, так поглотила его болезнь жены.

Повернулся – Нина-маленькая.

– Вы ели? – спросил, оглядываясь в поисках Яши.

Яша сидел за столом, перед ним высилась высокая башня из щепок, он медленно докладывал и докладывал еще. Бац, все развалилось. Яша пошел к ним.

Нина-маленькая дергала Петра за рукав.

– Что это? – заметил он небольшую доску, которую она ему настойчиво пыталась дать.

– Икона. Мама всегда доставала, когда Яша болел.

– Когда мы болели, – буркнул нахмуренный Яша.

– А! – Петр разглядел, что темный образ на доске это Феодосий Печерский, и вернул его детям. - Ну поставьте куда-нибудь рядом с кроватью.

Нина рассказывала, что ездила в Лавру. Вот что еще у нее было в бауле с «памятью». Ему захотелось плакать.

– Поможет? – спросила Нина-маленькая. – Всегда же помогало!

Петр отмахнулся от детей.

Он проклинал тот день, когда променял фляжку на плимутроков. Это куры во всем виноваты! Из-за них заболела Нина. Корил себя, что задержался в Харькове. Уж он-то ни за что не выпустил бы ее без пальто на улицу. И что не отправил Нину в больницу, вдруг там помогли бы.

Варил еду, вылил остатки масла и вдруг сообразил, что Нина отдавала все ему и детям. А он внимания не обращал, как мало она ест. Откуда силы у организма?

Глава 8

В начале апреля Нина умерла. Тихо вздохнула. И все. Петр, не услышав привычных хрипов, даже обрадовался, подошел, а она не дышит. Он дико закричал и рухнул на колени. Целовал еще теплую руку. Говорил ласковые слова: убеждал вернуться.

Прибежали Акуловна, Григорий. Наверное, их позвали дети. Зашли еще какие-то люди. Петра оттащили от Нины. Очнулся он у Григория.

– Ну пей же! – втолковывал Григорий, подсовывая стакан.

От бражки пахло свеклой и спиртом.

– Что с Ниной? – спросил Петр.

– Обмывают. Сиди! – заметил Григорий, что Петр дернулся. – Бабы все сделают, что надо для покойницы.

Заплакала жена Григория. И у Петра наконец хлынули слезы.

– Вот-вот, поплачь, легче станет, – похлопал его по спине Григорий.

Легче не стало, но мысли прояснились. Однако все равно будто не он, а кто-то другой в его теле, его голосом выяснял, кто должен освидетельствовать смерть, где заказать гроб, как пригласить священника.

– Ты точно домовыну хочешь? – деловито уточнил Григорий. – Дорого выйдет деревянный гроб.

Петр настоял.

А священника не было.

– Где-где! – чуть не крикнул Григорий. – Убили, вот где. Застрелили. Некому отпевать! И не надо по нынешним временам.

– Дети? – спохватился Петр.

Григорий махнул в сторону занавески на дверях:

– Тут они, с моими. Пускай побудут.

Не только попа, но и псалтырщиц тоже в селе не нашлось.

Петр вернулся в хату, когда Нина уже лежала на столе в гробу, а чужие ушли. Зажег свечку. Горе навалилось с новой силой.

Скрипнула дверь.

– Вот. Вы уж сами почитайте, Петр Ильич, – Акуловна принесла затрепанный Псалтырь. – Бабоньки боятся. Власти не велят. Говорят, Бога нет.

Она перекрестилась и ушла.

Петр постоял, подумал и не стал доставать из баула с памятью венчальные иконы. Ограничился Феодосием Печерским. Как-то не решился он трогать без спроса дорогие Нине вещи.

– Сейчас, Нина, – заговорил он, и казалось ему, что она слышит, только ответить не может, как слышат, но не отвечают тяжелобольные люди, – сейчас почитаю. Вот так.

Он открыл книгу.

– Слушай.

Но слова первого псалма он разбирал с трудом, его душили слезы. Третий, конечно, знал наизусть, проговорил без запинки, не заглядывая в книгу, и успокоился. Как будто встретил старого друга, который взял с его плеч эту непомерную ношу. Дальше пошло легче, и от всякого знакомого псалма становилось светлее на душе. Петр то начинал дремать, вконец обессилев, то просыпался и продолжал чтение.

Пришла Нина. С распущенными волосами. В красивом летнем белом платье в зеленый горошек. Он у нее такого и не видел никогда. Стояла и смотрела на него из темных сумерек с ласковой улыбкой.

– Тебе холодно? – спросил Петр.

Печка была не топлена. Сам он сидел, набросив шинель. А Нина в таком легком одеянии. Замерзнет же.

– Нет, – ответила, – Петя, мне не холодно.

Он протянул к ней руку, но она не подошла. Не хотела, чтобы он ее коснулся. Она же умерла. Ей уходить. В вечность. Что там? Мрак? Пустота?

– Тебе страшно? – спросил он.

– Нет, что ты. Мне не страшно. Мне хорошо.

Надо было еще спросить. Надо было не отпускать ее. А он задремал опять.

Очнулся. Зажег погасшую свечу, покосился на профиль в гробу.

– Спи, родная, – и продолжил чтение.

С похоронами тянуть не стали. Выкопали яму рядом с надгробием первого мужа. Стояли мрачной толпой, спинами к разрушенной церкви. Смотрели на свежевырытую могилу. Петр поднял голову. На сверкающем голубом весеннем небе белело несколько пушистых облачков. Петр запел:

– Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром...

И первый бросил горсть земли.

Петр стоял и невидящими глазами смотрел на холмик.

Ему выражали соболезнования и расходились. Он слышал, как говорили между собой: «такая молодая, жить бы, да жить», «на кого детей оставила». Равнодушные, ничего не значащие слова. Особенно резануло его чье-то женское: «мужик видный, быстро себе новую бабу найдет».

– Лучше б поминки справил, а не на домовину потратился, – проворчал под боком Григорий. – А то не по-людски получилось.

– Я штофик захватил помянуть Нину Ивановну, – отозвался стоявший рядом Степан.

– Это дело, – оживился Григорий. – Ну пошли уже ко мне, хватит стовбычить тут.

Петру было все равно идти или стоять. Стоять незачем, идти не к кому. Нина умерла. Как жить? Он догнал Григория и Степана. Рядом с ними шли дети, Яша с Ниной-маленькой. Спотыкались, как слепые. В хате забились в угол и сидели непривычно для них тихо. Взрослые выпили и закусили огурчиками – остатками тех, что засолила Нина и поделилась с Григорием. Степан откланялся. Заскочила Акуловна, начала было причитать, но Григорий быстро налил ей остатки водки. Опрокинула, хрустнула огурцом.

– На вот, сняла, как обмывали. Не закапывать же, – протянула Нине-маленькой колечко. – Будет тебе память о матери.

– Ну-ка дай сюда, – перехватил его Григорий. – Золотое. Что это за камушек?

– Бирюза, – выдавил из себя Петр, пытаясь сдержать слезы.

Колечко это, и правда, золотое, с бирюзой и еле заметными жемчужинками – единственное украшение, которое Нина не смогла выменять в Киеве на еду. Она рассказывала, что никто брать не хотел – одна жемчужина выпала. Ущербное. Нина надевала его в Вербилках в школу, чтоб выглядеть нарядней. «Не заметно пустоты?» – спросила как-то у Петра. Он ее тогда поцеловал, сказал, что она самая красивая в целом мире, и кольцо красивое, необычное, а как времена изменятся к лучшему, они вставят недостающий жемчуг у ювелира.

Акуловна отвлекла его от воспоминаний, поинтересовалась, что он собирается делать с одежей. Он пожал плечами, и соседка ушла.

Григорий отдал колечко Нине-маленькой. Та схватила, зажала в кулак и отвернулась от них. Григорий заметил, что пальчики у Нины Ивановны тоненькие были, то-то Акимовна вернула, трудно найти, кому подойдет, кто ж купит такое крохотное. Хотя, как лом, может, и продашь, но то в город надо ехать. Петр его оборвал, не надо, мол, плохо о людях говорить.

– Та не будь ты доверчивым, как Нина Ивановна, Царство ей Небесное, – махнул на него рукой Григорий. – Ты вот лучше скажи, что мне с детьми делать? Тебе-то хорошо. Они для тебя чужие. Ты им никто. Развернулся и поехал.

Петр осекся. Он был так подавлен горем, что не задумывался, что с ними со всеми будет дальше, без Нины. Детей считал своей семьей. Теперь вдруг понял, что у Яши с Ниной есть более близкие, чем он, родственники. Хорошо хоть интересуются его мнением. Он мрачно молчал.

– Я у жены спросил, – продолжал Григорий, – Ниночку мы, пожалуй, заберем. Вон старший женится, она ему за детками присмотрит. А Яшу мы не прокормим. Он же жрет как прорва. И толку от него никакого. Нина Ивановна, Царство ей Небесное, детей разбаловала. Ты бы разузнал в городе про приюты. Есть при этой власти? Ну должны же быть!

Дети вскрикнули и схватились за руки. Слова не проронили, только испуганно уставились на двух мужчин, решающих их судьбу.

– Они – брат и сестра, – заговорил Петр, соображая, на что он имеет право в этой ситуации. – Их нельзя разлучать. И о приюте речи быть не может, – Петр содрогнулся, вспомнив беспризорников на харьковском вокзале. – Я о детях сам позабочусь.

– Ты уж меня извини, Петр Ильич, ты человек хороший. Благородный. Но ты же молодой, жизнь свое возьмет, женишься. Ну зачем тебе чужие дети? Своих заведешь.

Петр подскочил.

– Та ты сиди, не дергайся, я знаю, что говорю, – остановил его Григорий. – Давай я у батькив спрошу.

– Да, надо бы в Киев написать, – Петр вспомнил, что там точно есть бабушка, а может, и дедушка еще жив.

– У своих сначала, – пояснил Григорий.

Петр удивился про себя, что имеются бабушка и дедушка и с этой стороны. Он их никогда не видел и от Нины про них не слышал. Общение, если оно было, конечно, происходило не при нем.

– Да вот, кстати, правильно ты сказал, – заметил Григорий, – что это мы все сами да сами. Нина Ивановна, Царство Небесное, чай, не безродная.

– Я посылал известие сестре, не знаю, почему она не приехала на похороны, – пожал плечами Петр.

– Та не дошло еще. Вот посмотрим, что она скажет, и что из Киева ответят, – поднялся удовлетворенный тем, что решать еще не сейчас, Григорий.

Петр спросил у детей, хотят ли они у дяди заночевать. Нина попросилась домой, Яша только хмуро кивнул, соглашаясь с сестрой. Петру в одиночестве побыть не удалось. Пришлось топить печку. Себе он не топил, ему шинели хватало, но раз дети будут тут спать...

– Кушать будете? – посмотрел на них вопросительно.

– Нет, – быстро замотала головой Нина.

– Да! – с вызовом заявил Яша.

Он вытянулся. Ему недавно исполнилось двенадцать. Петр вспомнил себя в этом возрасте, мел со стола все, что лежало.

– Вот и хорошо, – сказал ему Петр. – Вон ты как вымахал, выше Нины стал, – это, конечно, он преувеличил, дети только сравнялись. – Вы растете, вам надо кушать, сейчас покормлю.

Легко сказать покормлю, готовить-то было не из чего. Хорошо, плимутроки выручили яичками. Нина умела вести хозяйство, рассчитывала, запас делала. Петр за последнее время все израсходовал. Как же Нины не хватало! Петр во всем ощущал ее отсутствие.

Дети после ужина подрались. Из-за белого оренбургского платка. Петр отобрал его и понял, почему они так озверели. От платка неуловимо пахло Ниной. Ее больше не было, а запах, дурманящий запах уюта и счастья, остался. Как будто вышла она и скоро вернется.

– Ложитесь рядышком. А платок положу между вами. Или укрою им обоих. – Так он и сделал.

Дети притихли. Кажется, тихо плакали. Он вышел на улицу. Постоял, потом, успокоившись, вернулся к ним.

Нина ушла навсегда, а Петр на каждом шагу натыкался на ее одежду, или на вещи, которых она касалась. Пальто висело на крючке у дверей. Лежала гребенка для волос. Петр измучился, но упорно не убирал ничего. Даже постельное не постирал. У детей был платок, у него постель. Он ложился сбоку, гладил рукой примятость на подушке от ее головы.

Зашел Григорий и сообщил, что съездил к «батькам», но они совсем старые, чтоб взять двоих. С Яшей не справятся, а Ниночку досмотрят. Она подрастет и за ними приглядит. «Давай уж так решим». Петр отказался. В тот же день приехала сестра Нины, Мария Ивановна, из-под Харькова. Огорчилась, что не дождались, похоронили без нее. Жадно хлебая, поела с дороги. Сходила на кладбище. Петр порадовался, что не взял туда детей, потому что сестра падала на могилу и голосила истошно: «на кого ж ты нас покинула». Каждый по-своему выражает горе, но детям и так не сладко, нечего их пугать лишний раз. Но в общем выглядела Мария Ивановна добродушно, детей целовала, сыпала ласковыми словечками. Петр обрисовал ей положение дел.

– Разлучить детей – исключено, а что делать – ума не приложу. Без женщины в доме плохо. Я не справляюсь. Взять хотя бы мытье. Яше еще могу помочь. А вот с Ниной как быть? Я же мужчина. А ей уже одинадцать, уже не совсем ребенок. Да еще и косы расчесывать после мытья надо, а ни она не умеет, ни я, – пожаловался он.

Мария Ивановна кивала участливо.

– Детей я не оставлю, – заявил Петр твердо. – Буду содержать, пока жив!

– Это правильно, – продолжала она кивать, потом спохватилась: – Да что ж мы тут сидим? Наносите воды. Сейчас нагрею, деточек вымою.

После купания Мария Ивановна привела в порядок давно нечесаные Нинины косы, заплела их туго.

Сказала Петру, что где четверо, там и шестеро не пропадут, с его помощью, конечно. Довольный, что не пришлось отдавать детей в разные места, Петр собрал вещи. Мария Ивановна проследила, чтоб забрали все до последней иголочки. Нина-маленькая вернула Феодосия Печерского в баул с «памятью». Петр предложил ей вынуть венчальные иконы из киотов, чтоб место сэкономить, зачем возить воздух и стекло.

– Мама ТАК возила! – набычилась Нина.

Перед таким ответом Петр был безоружен. Помог проложить их бабушкиной подушкой, чтобы не разбились. Рано утром погрузили вещи и курей к Трофимычу на телегу и уехали из Вербилок.

Расплатился Петр с Трофимычем двумя молодыми плимутроками, петушком и курочкой. Остальных отдал Марии Ивановне. Познакомился с ее супругом. Инженер, дослужился до управляющего на заводе, но случилась авария, и он пострадал. Петр не очень понял, как получилось, что управляющий повредил спину, потому что слушал в пол-уха. Покивал в ответ на сетования:новая власть не дает ни копейки, в то время как при старой владелец завода платил очень хорошую пенсию. А они сообразили переехать в деревню и при той дешевизне, что была до войны, как бары жили. Теперь, конечно, скрутновато.

Петра больше интересовали условия, где он оставлял детей. Прошелся по хате. Обстановка бедная, не прибрано, хотя понять можно: хозяйка-то отсутствовала. Хозяин - зануда до скрежета зубовного, но сама Мария Ивановна производила впечатление человека добродушного, хотя через чур уж сладкого. Но что детям сейчас надо, как не ласка? Он сам пытался их обнять – не отвечают, застывают как истуканы. Авось сестра Нины справится, отогреет. Его главная задача сейчас – чтобы дети не нуждались.

Петр попрощался и уехал, ночевать не остался. Отговорился тем, что затянул с работой, надо срочно появиться, чтобы не уволили. А это ему не с руки, поиздержался. На самом деле по другой причине. Мария Ивановна была удивительно схожа с Ниной. Только черты любимой жены выглядели искаженно. Как в кривом зеркале. Тот же разрез глаз, но на более широком лице, губы той же формы, но более пухлые. Острый подбородок, но длиннее и от того колючий. Эта схожесть-несхожесть Петра ранила.

На метеостанции он провел ночь у сторожа, утром спросил у новых коллег, не сдает ли кто угол подешевле. Один из них пристроил его у своей тещи в маленькой комнатенке, где помещалась узкая кровать, крошечная тумбочка и стул. Даже шкафа не было. Зато очень недорого брали, больше средств останется на содержание детей.

Петр с энтузиазмом включился в работу. Метеостанции как таковой еще не существовало. Восстанавливали из руин бывшее поместье одного географа, профессора Харьковского университета. На базе его частной метеостанции решено было устроить государственную. Оборудование уцелело, а вот помещения требовали ремонта. Денег много не выделили. Все делалось силами метеорологов, набранных из профессоров бывшего университета. Пожилых людей, радых тому, что их взяли на работу. Петр убирал строительный мусор, таскал доски и мешки с песком, клал кирпичи. И хорошо, что он здесь появился. Потому что умел и это, в отличие от коллег ученых.

Петр с радостью нагружал себя работой до полного изнеможения, хотя сверхурочных не платили. Ему так легче было пережить смерть Нины. И. Строить – не разрушать. Созидание внушало надежду.

ОТ АВТОРА: Если понравилась книга, пожалуйста, не забудьте поставить сердечко, написать коммент. Большое спасибо!

PS Наверное оставлю это в тексте, а то читатели блогов не читают. Пока точка. Я посталаюсь дописать, что случилось с детьми, что сделал Кедрин. Но.

У меня есть первая повесть из недописанного романа в повестях "Лилия" (приквел к "Бабушкиным историям") и та же ситуация с романом "ЧИК ПИК", написана пока только "Нина". Я работаю не очень быстро, потому что материал сложный и там и там, мне надо выбрать, какой роман дописать первым. Буду благодарна, если выскажете пожелания.

Но рано или поздно я допишу, что случилось с детьми дальше, что предпринял Кедрин.