Не нарушай мой ритм дыхания

Глава 1. Хороший день

«29 мая, 1903.

Когда вспоминается счастливый день, то ясно рисуется картина. Мы всей семьёй сидим в моей комнате. Паша читает стихи, что подобно лозунгам восхищают и напутствуют. Мама, головой упав на папино плечо, слушает с довольной, восторженной улыбкой. А папа хлопает в ладоши от гордости за сына, настоящего поэта и чтеца. За окном солнечный диск отражается в каплях утренней росы, переливаются лиловыми цветами фиалки на подоконнике, и тень, что дарует легкую прохладу в этот жаркий день, падает сперва на рассаду за окном, плавно, словно морская волна, накрывает клумбочки фиалок, затем перебирается на моё лицо. Паства чаек, низко рассекая воздух, летит в сторону морского залива, стремительно, как орлы на запах дичи. А я сижу на любимом писательском кресле и медленно, по слогам записываю, какой сегодня замечательный день, ведь семья Розановых вместе.

Спокойствие и умиротворение. Все счастливы.

Теперь день, описанный мною выше, ощущается как правдоподобно написанная, добрая сказка. Уже прошёл год, как папа уехал на Дальний Восток. Служебный долг обязал его отправиться на границу с Китаем, как офицера назначенных войск. Да, военных министров, даже царя, я считаю, мало волнует мнение простых военных, будь они хоть трижды ветеранами. Обстановка на территории Маньчжурии похоже на костёр: то вспыхивает от подброшенных углей, то остывает по велению дождя, и мы вынуждены молиться за судьбу отца, чтобы это пламя не поглотило его. Я постоянно успокаиваю себя тем, что армия делает благое дело, и они вернутся домой, раздуваясь от славы и тяжести блестящих трофеев…

… и всё же я скучаю, папенька.

Мне кажется, после отъезда отца жизнь перемешала краски в палитре, превращаясь в единственный серый, однотонный цвет, и в нашем доме день сегодняшний стал мало чем отличаться от вчерашнего.

Опишу его подробный сценарий.

День семьи Розановых начинается ранним утром, когда мама, не переодеваясь с ночной сорочки, мышинами шагами пересекает лужайку перед входом, чтобы заглянуть в почтовой ящик. Что поделать, задача редакции — распространять новости и мнения журналистов и писателей, и пусть наш дом находится в часе езды от Одессы, бравые почтальоны доносят корреспонденцию согласно распоряжению заказчика. Мать не раз ругалась с Андреем Григорьевичем, что с детства служил нашим проводником в мире новостей необъятной родины, просила обходить дом стороной с «мерзкой, недостойных благородных дам литературой, что вы называете газетой». Растолстевший с возрастом почтальон относится к маминой ругани как к «причуде женского ума», и всё равно, как положено, оставлял бумажные посылки у порога.

Дальше события двоятся.

Мама тщательно отбирала почту. Если посылкой Андрея Григорьевича была свежая газета, развозимая со всех уголков мира, то мама не мешкая разрывала бумагу сперва на половинки, потом на четвертинки и далее, пока не останутся лишь крошки — для самых любознательных тараканов. Тогда учтивые, знающие вкусы своих покровителей слуги накрывали завтрак в гостиной после десяти утра, потому что дети Марии Кирилловны Розановой любили дольше понежиться в постелях.

Но редко, правда, всё равно бывало, что в стопке газет пряталось письмо. Это письмо не было одиноко в своём огромном путешествии — из Маньчжурии в Хабаровск, через реку Амур и суровую Сибирь, не дрогнув перед уральскими горами, через Пермь и Екатеринбург, минуя восточно-европейские губернии и вторую столицу — через этот затянувшийся маршрут писали миллионы подданных. Но сколько тысяч верст преодолело наше письмо, особенное письмо, чтобы попасть в особняк Розановых! Через необъятную империю, повидав зимнюю жару и летний мороз, всё ради того, чтобы передать такие маленькие, короткие слова, но чья ценность дороже десятка слитков золота!

«Люблю вас. Папа».

Разворачивается второй вариант событий. Если оно, несчастное, брошенное письмо попадалось маме на глаза, она на сандалях-скороходах мчалась в дом, будить дремлющих, не ожидающих сюрприза детей. В таком случае слуги, едва размыкая глаза, спешно, но не менее вкусно, готовили еду, шумя тарелками да кастрюлями, и накрывали завтрак в милой, каменной беседке посреди сада. Там проходило слушание командирского (совсем как у главы семьи!) голоса матери-барыни, что зачитывала письмо отца для всех обитателей дома.

Но наступал следующий акт пьесы под названием «День семьи Розановых». Вторую половину дня мы приодеваемся, прихорашиваемся, приводим дом в порядок перед тем, как принять постоянных гостей. Да, наш дом часто становился местом, откуда сплетни из бормочущего клубка разрастались в словесную сеть. Сюда приходили дворяне, чьи особняки располагались в окрестностях при Одессе. И как бы мама не пыталась спасти детей (уже достаточно взрослых!) от светской болтовни, сколько бы газет она не разорвала, мысли и образы окружения всё равно проникали в наши умы не только как болезнь, но и как идея, или лучше — дух свободы, что побуждает общество двигаться смелее либо отчаянее. Мамины подружки с дочерьми и сыновьями, за неимением каких-либо важных поручений, кроме обсуждения «повестки дня», приходили после полудня и рассказывали всё, что мы могли пропустить. Юноши щебетали громче распушившихся воробьёв, а девушки — совсем как луговые кузнечики в поисках пары. Их каждодневные темы для разговоров я знаю наизусть и признаюсь, что всё-таки они смогли меня тронуть.

— Слышали, что произошло в Петербурге? А что пишут про беспорядки в Москве? — спрашивает Наташа Кондратьева, самая старшая из нас, девятнадцатилетняя девушка в пышном платье и ярко-красным слоем помады на губах — уж очень хочется ей выглядеть более взросло. Наташа спрашивает специально, потому что наблюдала обрывки газет у входа в дом. Она хорошо осведомлена, почему я не читаю новости — и как бы пытается ударить меня по больному и побольнее. И каждый раз я пытаюсь либо отшутиться, проявив привитую вежливость, либо ударить в ответ.

Девушки продолжают толковать на модные нынче темы — конституция, революция, общественные беспорядки, а потом — война, обязательно война с Японией! Это то, чем на самом деле дышит наше общество. Всё ещё на слуху погром в Кишинёве — если верить Марии Павловне, жертвы исчисляются сотнями. До сих пор неизвестно, кто виноват: то были евреи, проводившие мистические ритуалы и получившие по заслугам, или местные власти, допустившие глупую и разъяренную толпу к беззащитным? Вот и сегодня опять обсуждали его, но в этот раз недолго.

— А как дела на Одесских фабриках? — обязательно спросит у Марии Павловны кто-то из девочек голосом, лишённого любопытства, скорее просто поддержать беседу, потому что и так спрашивает каждый день.

— Папа всегда спокоен насчёт нашего состояния, — не менее спокойно отвечает Мария Павловна Фоменко. Среди домашней компании её семья была самая богатая, ведь отец владел крупнейшими предприятиями в Одесском градончальстве. — Признаки неповиновения подавляются моментально, спасибо жандармам. За любые подозрительные собрания полагается арест. Следует держать это буйное общество под контролем! Мы даём им работу и справедливые деньги, а они ещё смеют возмущаться!

В этот момент я закрываю глаза и мысленно пытаюсь исчезнуть из помещения. Я всегда удивляюсь хладнокровности этой девушки — разве можно так с рабочими? Мне становится по-матерински жаль простой народ, когда речь заходит о свободе мысли и слова. Но я, как положено, с дворовой учтивостью терплю нудные и бесцельные беседы о проблемах общества, которые всё равно никто из говорящих решать не собирается. Я жду, когда в гостиную зайдёт мой старший брат, что прекратит мои страдания.

Паша любитель громких сцен, и потому его приход в компании друзей резко меняет настроение среди девушек. Я давно усвоила, что светские люди есть владельцы богатств, а значит, расточительны, но не только в деньгах, но и в пустых разговорах. Сегодня они обсуждают одно, а завтра другое, стоит отвлечь каким-то незаурядным заявлением или вещицей! Так и Павел Николаевич Розанов приковывает внимание гостей и меняет тему — для меня он возможность свободно дышать посреди земли неискренней. Он и его друзья (необязательно из местных сыновей дворян) общаются с дамами как с домашними собачками. Стоит кинуть кость, а потом приласкать и почесать за ушком, как ты превращаешься в высочайшего благодетеля и друга. Вот Паша неожиданно (на самом деле довольно часто) говорит о благотворительности, о том, что стоит поддержать народное движение в стране, передать деньги кружкам и новоиспечённым партиям, и потом люди отплатят тем же. И вообще это богоугодно.

«Да не будем мы раздавлены тяжестью ошибочных выборов, сметены стихией недовольства!» — говорит Паша так громко и возбужденно, что, будь тут хоть один тайный ренегат, то брата неминуемо арестовали бы. Но мой брат харизматичный лидер, весь в отца, он знает, как завоевать преданность и доверие других. Смелость и красота речей захватывают неистово. Паша ногами забирается на стол, пока прислуга убирает грязную посуду, мужчины хлопают ему, а девушки смеются во всеуслышание. И никто не обращает внимания на меня, на его младшую сестру, которая бесшумно поднимает подолы платья и устремляется в свою комнату.

Третий акт проходит в ожидании ужина. В спальне я буду занята писательством — моя жизнь не то, чтобы достойна растиражированных мемуаров, но мне нравится писать о чём-то, кроме забастовок и политических интриг, что подаются мне в гостиной. Я снова буду читать творчество Пушкина и Лермонтова, потому что больше читать нечего. Дома лежит много сборников со стихами и детские книжки про мифы и легенды других стран. Я выучила их наизусть, ибо другие книги мама прячет от моего неокрепшего разума. Я полюбуюсь изяществом природы за окном, поиграю с Рафаэлем — охотничий, но до чего добрый и милый пёс! — а ещё, пока никто не видит — танцую в саду под крышей ротонды, пока играет шелестящая музыка листьев и скворцова трель. Когда придёт бабушка Ганна, моя учительница по «домашней науке», я буду прилежно учиться шитью и готовке, потому что, по словам матери, должна быть «хорошей хозяйкой будущему мужу». Если у пожилой женщины хорошее настроение, она покажет мне, как перевязывать раны, какие растения используются в народной медицине. И так до самого вечера тянутся бесконечные минуты в бессмысленных занятиях.

А во время ужина мама снова будет причитать на брата — что не должен он увлекаться современными идеями, иначе его поймают и несмотря на статус не простят да сошлют куда-нибудь на рудники. Я же по её распоряжению не должна много читать, не обсуждать ситуацию в стране — это дело политиков и интеллигенции, а никак не юной дочери дворянки. После отъезда папы она сильно изменилась — всё из-за страха, что нас поглотит молодёжное вдохновение, когда все требует каких-то изменений, их, главное, не касающиеся, но якобы двигающие Россию к лучшему. Мама хочет жить как раньше, когда всё было стабильно и спокойно, все люди были на своих местах и никто не бурлил землю под ногами. Я начну возмущаться, конечно же, потому что мои планы на жизнь совершенно отличаются от материнских взглядов. Мы начнём ругаться. Она снова оборвёт спор фразой: «отец вернётся и разберётся», потом снова напомнит о запрете покидать дом без разрешения, о замужестве и запьёт граммом водки, как бы знаменуя свою победу в дискуссии. Паша поддержит меня молчаливым взглядом, полным сожаления — как только он начинает отстаивать мои желания у матери, та снова ссылается на «головную болезнь», и все дружно принимаются за остывшую пищу, лишь бы не усугублять ситуацию.

Таков он, сценарий пьесы, что разыгрывается в доме Розановых из дня в день. Конечно, с небольшой разницей — например, сегодня, когда Наташа затевает разговор о вырезках из газет, я проявляю притворные манеры: добродушно улыбаюсь, тянусь за чайником, чтобы подлить чая в кружки гостей, но! Нарочито вздрагиваю — разбавленный кипяток попадает на белоснежный шёлк платья Наташи, она вскрикивает, в панике оглядывается, чтобы найти ближайший путь к дамской комнате, и исчезает с утиной грацией. Девочки уважительно кивают мне и выдыхают — соглашаются таким образом, что общество Наташи Кондратьевой бывает невыносимым. Кроме того, сегодня Паша привёл домой нового знакомого. Брат представил мужчину, с которым познакомился на днях в городе, всем девушкам в гостиной, а меня среди них выделил как любимую сестру. Этот человек — Никита, поклонился мне и даже хотел взять за ладонь, чтобы оставить поцелуй, но я, наученная опытом матери, сослалась на плохое самочувствие и убежала в свои покои. Он меня совершенно не интересовал (хотя мама возжелала поженить нас едва ли не в прихожей) и мне больше не хотелось там находиться.

Я пишу так много потому, что очень волнуюсь, мне надобно занять себя, иначе совсем завяну от нетерпения. Хочу написать, что наши молитвы были услышаны! Дело в том, что три недели назад пришла телеграмма из Одессы. По распоряжению вышестоящих Николай Павлович Розанов возвращается домой из командировки! О, как мы были счастливы! Паша поцеловал в щёку каждого из слуг и даже бабушку Ганну, мама распорядилась о праздничном ужине. Последнее письмо лично от отца пришло из Москвы четырнадцать дней спустя — поездом возвращаясь с Дальнего Востока, он рассказывал, как прекрасны медные изваяния, величавшие героев прошлого, что вряд ли есть Кремль красивее московского, и обещал сводить своих детей на ярмарку, что на Охотном ряду в центре города. От его описаний моя тоска усилилась — я представляла, как мы гуляем около резиденций великих князей, выбираем самую аппетитную выпечку, а мимо нас проходят иностранные туристы и завидуют, что Москва осталась непокорённой французами.

Но всё это дела будущего. Уверена, матушка с братом скучают не меньше моего, от того громкие выходки каждого портят настроение. Папа, папенька, где же ты, чтобы разогнать унылые тучи? Я жду твоего возвращения, будто твой приход знаменует возвращение рая на земле. Для меня это истинно так — любовь, которую я испытываю к тебе, папа, настолько глубока и преданна, что любые противники веры были бы тронуты этой первозданной силой. Я благодарю Бога, что Он дал мне самого лучшего отца в жизни!»

На этом предложении Анна Николаевна Розанова ставит точку и откладывает дневник, давая чернилам высохнуть. Она не заметила, как скоро наступил закат, и лишь удивилась перламутровой окраске неба, рыжему хвосту от востока на запад. Пригладив любимое зелёное платье и затянув бант на талии, она посмотрела на лужайку перед входом в фамильный особняк, на безлюдную дорожку и огородные участки по соседству. Из окна покоев Анны виден страшный череп освежеванного быка, что повесили на забор крестьяне из своих суеверных предрассудков. Нужно будет попросить убрать — а то череп пугает и портит настроение. Анна выпустила тоскливый вздох и вышла из комнаты.

Когда она поняла, что отец приедет из командировки не в срок, то стала больше писать в дневник. С горечью приходит вдохновение и пропадает всякое желание заниматься чем-то другим, кроме как непосредственно ожиданием дня встречи. Анна просила слуг приносить ей ужин в комнату и оставлять на подносе — но, как только мать заметила, что в таком случае дочь не притрагивается к еде, а иногда подкармливает ею чаек, строго-настрого велела Анне садиться за общий стол на вечернюю трапезу. Девушка неохотно, но слушалась, от того мягкие туфельки ступали по коридору особняка медленно, будто каждый шаг отзывался болью в ступнях. Анна ускорилась лишь на запах свежеиспечённого хлеба, а дом легко подчинялся желанию девушки — слиться с тенями — и по пути заглушил старые половицы.

Семья Розановых уже собралась в столовой. Мария Кирилловна Розанова выглядела молодо даже для своего сорока одного года, с идеальной осанкой и аристократической выдержкой. Её каштановые волосы собраны в пучок, чтобы ни один волос случайно не упал в тарелку. Мать семейства любила, когда на столе всё было подготовлено согласно этикету: по комплекту приборов к каждому блюду, бокал под воду и вино, хотя пили они только первое, не считая рюмок. Натёртая посуда блестела под аккомпанемент закатного отсвета и восковых свечей. Она строго взглянула на тихо вошедшую дочь, раскрыла рот для поучительной речи, но почему-то промолчала и отвернулась. Анна села на положенное рядом с Марией Кирилловной место с правой стороны стола — смотреть на пустующий целый год стул во главе пиршества было невыносимо.

Анна не сразу заметила, что что-то здесь было не так. От горячего супа всё ещё исходил пар, заманивая девушку скорее опустить ложку в супницу, но подтаявшее масло тонко намекало ей, сколько слюней было проглочено за столом, пока семья ждала её прибытия. Анна разложила на ноги белую салфетку, затем с любопытством подняла глаза на Марию Кирилловну, заметив, что она сегодня больно молчалива.

— Сегодня мы помолимся за скорейшее возвращение домой любимого мужа и отца, Николая Павловича Розанова, — сказала Мария Кирилловна. — Ты вознесёшь эту молитву с нами, Никита?

Анна испуганно встрепенулась и наконец заметила, что сервировка была не привычно на троих, а на четверых. Она повернулась в сторону гостя, что сегодня днём назвался другом её брата и сидел напротив, немного левее девушки. У него были короткие, небрежно расчёсанные русые волосы, а телом худ и в плечах неважен. Одетый в белую помятую рубашку с вывернутыми рукавами и без воротника, он больше походил на обычного заводчанина, чем на представителя нынешнего дворянства. Но если он сидел сегодня с Розановыми за одним столом, пользовался их посудой и пищей, значит, Павел высоко ценил нового знакомого.

— Если молитва принесёт вам успокоение, — ответил Никита так деликатно-осторожно, что Анна удивилась — брат привёл в дом иноверца? Павел Николаевич, однако, кивнул, и семья, и гость единовременно закрыли глаза и сложили руки в молитве, ладонь к ладони, приподнимая подбородок к небу.

— Господи, Иисусе Христе, покрой меня Своим святым покровом и ангелами своими добрыми, — начала мама тихим, замогильным голосом, и Анна воспользовалась моментом, чтобы взглянуть на гостя ещё раз, повнимательней. Было видно, что кожа мужчины испытывала недостаток солнечного света, потому что Никита был бледноват. Она заметила, что говор мужчины лишён характерного для одесских украинцев акцента, увидела его неровные губы, приподнятые в странной, совершенно не к месту улыбке. Неожиданно Никита открыл глаза — молитва закончилась — и его голубые очи показались Анне двумя льдинками посреди моря. Он смотрел на неё безучастно, просто принимая присутствие сестры друга во внимание, и девушка ответила тем же.

Теперь можно было начать есть. Анна зачерпнула ложку горохового супа и тут же потеряла аппетит. Она подняла голову и увидела, что Никита тоже не грезит о сытости, зато мама и брат с удовольствием заедали ломтиками хлеба. Анна намазала масло на кусок булочки, но еда всё равно не просилась в рот.

К закуске они готовилась молча, видимо, при госте Мария Кирилловна не решалась завести повседневную речь о традиционных ценностях для сына и дочери. Когда принесли яблочный пирог к чаю, Мария Кирилловна перехватила тянущуюся вилку Анны.

— Почему плохо ешь? — спросила Мария Кирилловна если не строгим голосом, то требовательными взглядом и приподнятыми бровями.

— Не хочется, — ответила Анна честно.

— Ты вот как исхудала, в невесты не годишься.

— Мам! — вспыхнула девушка как всегда, когда речь заходила о замужестве, но справедливости ради взглянула на свою фигуру и заметила, что уменьшилась в талии. — Давайте не будем хотя бы за столом.

— А когда ещё? Ты почти не выходишь из комнаты, а беспокоить тебя страшно.

— Мам, — в беседу вступил брат, уже отведывавший кусочек пирога. — Замужем сестре придётся делать регулярные прогулки с супругом, а вы учите её сидеть в тени да хозяйничать. Как же она станет женщиной, достойной сопровождать мужчину?

Анна раскраснелась, лицо её было не узнать. Краска дошла до ушей и ей стало жарко — она приготовилась бежать не то от стыда, не то от злости, и зацепила ладонью столовый нож. Он упал с таким звоном, что напугал даже слуг, только Никита не повёл и глазом.

— Есть примета, — тут заговорил гость, — что упавший прибор — к внезапной встрече. Если упала вилка, то придёт женщина, а нож – мужчина.

Произнесённые слова очень понравились Марии Кирилловне. Она будто засияла от радости, расслабилась и осанка её скривилась, в примиряющем жесте она погладила дочь по плечу. Анна всё поняла и не стала продолжать ссору — лишь попробовала пробудить в себе аппетит хотя бы к пирогу.

— Как невыносимо ожидание! — высказалась Мария Кирилловна. — Год мы в ожидании, как наш дорогой отец возвратится домой, в семейные тепло и уют. Значит, послан был знак свыше — долгожданная встреча состоится. Спасибо, Никита, что помолился с нами.

Никита кивнул, и за чайной церемонией общение пошло удачнее. Заговорил Павел Николаевич, рассказывая о том, что сумел отыскать в Одессе прошлым днём — он был заядлым коллекционером и мечтал сделать состояние на своём пристрастии к собирательству. В отличии от дочери, мама разрешила сыну выезжать в город и гостить у соседей-дворян, с чем Анна уже смирилась. Мария Кирилловна, само собой, не гордилась интересом Павла Николаевича, потому что в последнее время её мало что могло заставить гордиться или просто — порадоваться…

— Вы останетесь сегодня с нами, Никита? — спросила вдруг Мария Кирилловна. Мужчина покачал головой.

— Я благодарен за приглашение, но в городе я снял комнату. Не хочу стеснять вас.

— Но как же так, время позднее…

— Дай матушке достаточно времени, и она любого убедит, — произнёс Павел Николаевич с настроением весёлым и поучительным, ведь не раз попадал в ловушку матери. — Так что езжайте! Ступайте, друг, пока не слишком стемнело. Но сперва попробуйте-ка этот пирог — бабушка Ганна знает толк в сладкой выпечке!

Так случилось, что этим вечером на ужине, уплетая пирог из садовых яблок, никто больше не грустил. Анна была благодарна неожиданному гостю за это. Никита умело отвёл разговор от неприятной для девушки темы, а потом такая незначительная деталь, как упавший нож, дала семье Розановых призрачную, но надежду на скорейшее возвращение любимого отца. Впервые за долгое время она позволила себе искренне засмеяться. Нелепые приметы неверующих! И как они могли дать озарение, когда ничто больше не способно было?

Она подумала, что случилось бы, если возвращение отца произошло сегодня, прямо сейчас, в эту минуту…

Вдруг Анна подпрыгнула на месте — она утонула в радужных мыслях, когда кто-то постучался в дверь с прямо-таки медвежьей силой. Девушка первая встала из-за стола, ощутила, как к горлу тянется скользкое предчувствие чего-то необъяснимо долгожданного. В своей голове она уже целовала Николая Павловича в обе щёки, крепко обнимала и плакала от того, что этот день наконец настал.

Снова стук в дверь — в этот раз безумный, оглушающий. Мария Кирилловна тоже поднялась, забыв задвинуть за собой стул. Анна же забыла, как дышать.

— Откройте, откройте же! — крикнул Павел слугам, выбегая из столовой быстрее остальных. Анна едва не споткнулась об невидимое препятствие, и сглотнула, увлажняя пересохшее горло. Это папа, папенька вернулся!

— Скорее! — мама взяла дочь под руку и потянула за собой в прихожую. Они словно лишились сил в такой ответственный момент.

В прихожей уже столпилась любопытная прислуга. Анна увидела человека, с которым общался Павел в коридоре — и всё нутро её опустело, вывернулось и изрыгнулось в отчаянном вздохе. Она узнала в этом вспотевшем, напуганном человеке преданного друга семьи Розановых: доктора Ромашова. Но почему он оказался здесь в закатный час, когда в душах жителей особняка только что начался рассвет?

— Говори! — Павел Николаевич взволновался от вида на врача. — Что стряслось?

Ромашов чуть не упал на колени, настолько он был изнеможён. В его лёгких не хватало воздуха, чтобы выдать ответ — но он тихо, из последних сил проговорил:

— В лесу…

— Что в лесу?!

— Нашли тело вашего отца.

Глава 2. Приспосабливающийся да последует пути эволюции

Под ногами хрустел снежный покров, будто ещё шаг и неизбежно провалишься в прорубь. Кристально-чистый снег нахлынул ночью как прилив, оставляя за собой скорбную, затвердевшую пену. Оголённые ветрами зимы деревья протянули свои стройные, длинные ветви, когтями чудовища свисали сверху вниз, наблюдали, словно лесные надсмотрщики. В этом царстве существуют две стороны — нетронутая земля, спрятанная под белым покрывалом, и сотканный уродливыми тенями мрак, не заканчивающийся, сколько не глядеть вперёд. Но даже в диком лесу существует законы, оберегающие покой этого холодного, не лишённого души места. Души необузданной, непокорённой, что присутствие человека ощущается в ней как жестокое прикосновение солнечного тепла к леднику, и теперь всё тает и растворяется в ничто.

Когда скорые сумерки поглощают любые прорези света в считанные секунды, и в тишине снежного океана расплывается взор, а последние городские усадьбы давно исчезли за спиной, страх остаётся единственной по-настоящему живой эмоцией. Страх потерять выход обратно к цивилизации. Что, если на них нападёт стая волков, на чью территорию они случайно посягнули, кто протянет руку помощи в неравной битве? Аня потеряла отца из виду всего на несколько секунд, но уже успела пожалеть, что согласилась впервые участвовать в охоте.

Те люди, что знали Николая Розанова в лицо, давали самые разные оценки его личности — авантюрист, образцовый солдат, человек, который умел видеть наперёд, а также примерный семьянин. И в конце добавляли, будто упустили нечто важное, то, без чего человек не будет человеком — Розанов страсть как обожал охотиться. Настолько, что учил выслеживать дичь своих детей: как сына, так и дочь.

— Пап? — позвала Аня робко. Сильнее одиночества она чувствовала только холод, колючий и нещадный мороз. — Где ты?

От охватившего беспокойства девочка по привычке потянулась поправить одежду. Делала она это левой рукой, потому что в правой с не девичьем усердием держалась за охотничью винтовку. Но как странно ощущать слой животного меха, тяжело обволакивающее хрупкое тело, вместо полюбившегося вязаного платья! Для охоты с отцом она надела белую шубу и утеплённые штаны из гардероба старшего брата, что смотрелись на сестрёнке громоздко и удивительно мужественно.

Аня повторила зов, но на него откликнулось другое существо, совершенно не вписывающееся в зимний пейзаж — гончая Рафаэль, охотничий пёс и верный хвостатый друг семьи. Его подвижный, весёлый нрав успокоил девочку, она погладила бешено виляющего хвостом Рафаэля за холку, проговаривая нежности. Стало чуточку теплее.

— Т-с-с! — отец появился словно из ниоткуда, положил ладонь на плечо дочери. Николай Павлович поистине был мастером в охоте — Аня мысленно поругала себя за неряшливость. И как близкий человек мог укрыться от её глаз на этом блёклом чёрно-белом фоне?

— Ты кого-то заметил? — спросила Аня голосом повышено смелым и внимательным, чтобы Николай Павлович не заподозрил в ней и грамма страха. Отец довольно улыбнулся, взял дочь за запястье и поднял её руку высоко к небу.

— Фазан. Видишь его красное кольцо вокруг глаз? Значит, самец. Нам крупно повезло, юная леди!

Аня проследила за направлением, что указал отец, и увидела цель — фазан со шпорами на ножках и блестящим золотисто-оранжевым оперением необычно вписался в окружение, как бы цветной фарфор на белоснежную скатерть. Глаза девочки расширились и засветились, такой красивой ей показалась эта пухлая, курообразная птица.

— Ну, попробуешь подстрелить? — Николай Павлович приобнял дочь, желая поделиться с ней заразительным охотничьим азартом. Господин Розанов был высокого роста, подтянут и мускулист, как всякий вояка, а на левой щеке у него остался шрам после последней войны с османами, куда он пошёл добровольцем. Выглядел он страшно и вроде бы даже по-бойцовски, но глаза у него были добрые. Мужчина источал огромную любовь и заботу, что люди, встречавшие его в первый раз, не могли не восхищаться жизнерадости и прыткости этого офицера-дворянина.

Однако, услышав предложение отца, Аня была поражена, что ненадолго оцепенела, наблюдая за мирно сидящим на ветке фазаном. Очнувшись, она посмотрела на Николая Павловича и увидела в его глазах то, что никогда доселе не видела — жажду убивать.

— Но это же… всего лишь птица.

— Конечно, моя юная леди, — отец засмеялся себе в перчатку. — Фазан — птица, которая очень популярна в охотничьем промысле. У фазана нежное, вкусное мясо, а его красивые перья используют в украшениях для дамских шляп. Твоей маме очень понравилось бы.

— А что, если у фазана тут неподалёку гнездо с птенцами? Что будет с их птичьей семьёй, с матерью и детёнышими? Как мы можем оборвать жизнь этой прекрасной птицы? Это жестоко и бесчеловечно!

Аня произнесла это так громко будто нарочно, чтобы фазан услышал — но тот всего-то лишний раз почесал кожу под перьями. Николай Павлович выпустил крупное облако пара. Девочка поникла, нелепо засучила меховые рукава и снова поправила одежду, ей показалось, что своими словами она расстроила отца — о, как она могла подвести любимого папеньку! Но на лице Розанова не было и тени разочарования. Прожевав момент, он ответил:

— Жизнь так устроена, Анечка. Охотник не спрашивает добычу о справедливости бытия перед тем, как вонзить клыки в шею жертвы, потому что знает, что таков естественный порядок вещей. Сильный нападает на слабого. Чтобы одни могли жить, другие должны умереть.

— Но как же… вдруг на месте слабого однажды окажусь я?

Тут лицо отца сиюминутно потеплело, разгладились морщинки, и шрам на левой щеке уже не так пугал, но мужчина в этот раз промолчал. Он с нежностью провёл ладонью по стволу ружья, проверил затвор и взял охотничий инструмент в обе руки. После чего отошёл от дочери на полметра левее, прицелился одним глазом в ничего не подозревающего фазана.

И выстрелил.

Звук вылетающей из дула ружья пули заставил Аню резко зажмуриться. Это был в первый раз, когда она услышала его — и потому переживала смесь эмоций. Страх перед невидимым снарядом, рассекающий воздух быстрее человеческой ноги, и первобытный ужас, когда девочка увидела фазана, камнем падающего с ветки. Смертельное сочетание пороха и металла в руках любимого человека, её отца. Девочку трясло, от перепуга такой величины обжигающе разогрелась кровь. Колокола били по ушным перепонкам, не переставая. Это был чудовищный, зловещий звук.

Вскоре отец стоял перед ней, в одной руке сжимая ружье, а в другой — свежую добычу. Фазан не дёргался и не кричал, вопреки представлению Ани, но в глазах птицы она прочитала отчаянную мольбу о помощи. Животное жаждало жить. Но, не увидев желанного сострадания в глазах девочки, несчастное существо, чей смысл жизни был стать целью охоты и тем самым развлекать людей, закрыло глаза и испустило дух.

Николай Павлович недолго радовался удачному выстрелу. Его всё ещё переполняла глубокая задумчивость, он хотел дать дочери достойный ответ, и в мыслях своих он был сосредоточен и отрешён. Аня увидела, как крошечные капли крови из птичьей тушки заляпали хрустальный снежный покров, и ей стало тошно.

— Анечка, — заговорил отец, когда рядом с ним образовалась алая дырка в снегу. — Никто не тронет тебя, обещаю. Я всегда буду с тобой, буду защищать тебя.

Девочка содрогнулась, обошла красное пятно и прижалась к отцу — какой он тёплый, мягкий и пуховой! Мужчина добродушно захохотал, освободил руки и обнял ещё крепче. В родных объятиях страх и опасность перестали иметь значение. Теперь Аня окончательно согрелась. Рядом с отцом ей ничего не грозит — он могучий, отважный и честный человек, как русский богатырь, как пушкинский князь Руслан! Только один вопрос не давал Ане покоя…

— Но папенька, что случится, если тебя не станет?

— А если меня не станет… то рядом всегда будут люди, что позаботятся о тебе, — Николай Павлович ткнул пальцами в то место на теле, где под слоями одежды и мышечной ткани не останавливало работу сердце, стучало неистово, напоминая о том, что жизнь для них продолжается. — Сохрани только мой любящий образ здесь, ладно?

— Ладно, папенька!

Неожиданно могильную тишину леса прервал вой Рафаэля — выл он мучительно и протяжно. Аня никогда не слышала, чтобы пёс изнывал так по-человечески, заглушая боль. Над гостями леса столпились тучи, вязкая, серая масса очернила даже белые сугробы. Выпустив дочь из объятий, Николай Павлович начал отдаляться, хотя стоял на месте и не двигался. Напуганная происходящим, девочка приложила ладонь ко рту и потеряла дар речи, когда увидела на лице отца новый шрам. Шрам разрастался, будто невидимое лезвие рассекало кожу с хирургической точностью, а когда оно остановилось, то новые порезы стали рождаться ежесекундно на других участках лица, не оставляя чистого места. Мужчина немыслимо страдал, и его прозрачные слёзы обернулись кровью из глазниц. Ветер больно ударил в лицо, Аня завопила что есть силы…

— Не сомневайся, дочь, потому что я растил тебя сильной. Если все вокруг тебя умрут, ты главное продолжай бороться. Не сиди на ветке, как глупая, раскрашенная птица в ожидании пули в сердце. Когда надо — сражайся за то, что тебе нравится, будет нужно — танцуй для тех, кого любишь. Хочешь жить — умей вертеться, говорил ещё твой дед. Так что вертись, юная леди, не останавливайся! Двигайся, Анечка, что бы не случилось — двигайся!

…но молчаливая прежде бездна, не терпящая возражений, сожрала её крики, закапывая девочку глубже в одиночество.

Анна Николаевна не сразу осознала, что её вырвало из видения.

Она проснулась из-за непрекращающегося воя на улице, что издавал Рафаэль — девушка узнала голос пса — как будто в отсутствии слёз не оставалось ничего другого, кроме как отчаянно выть. Затем закричал во всё горло крестьянский петух, встречая в своих владениях солнце и знаменуя начало дня. Лучи колоссального небесного светила проникали повсеместно через открытое окно, слепя и высушивая глаза хозяйки комнаты.

Анна аккуратно, борясь с головокружением, встала с постели. Она плохо помнила, чем закончился ужин, словно разум намеренно заглушал болезненные воспоминания. В руках, будто не было сокровища ценнее, она сжимала дневник — помятый из-за того, что она постоянно ворочалась во сне, сырой, как бы пахнущий слезами. Анна захотела подражать модным журналам и книгам, что так ярко описывали события, происходящие за сотню километров от особняка Розановых, как только научилась читать и писать. Теперь же размытые по бумаге чернила дневника едва ли способны напомнить о волнующих днях, оставшихся в прошлом. Она ненадолго заглянула в зеркало. Юное, круглое, залитое румянцем лицо. Красивое, даже — но ей давно так никто не говорил. Девушка вдохнула полной грудью и подумала, что сам воздух должно быть пропитался запахом безнадёги.

Папы больше нет. Он никогда не приедет и не развеет проблемы, нависшие над домом и семьёй, каким-то чудесным образом, известным только ему. Не пришло ещё осознание, что отныне ничего не будет, как прежде, и жизнь стала разделена на до и после. Или, что представляется худшим исходом, жизнь превратится в собственную пародию, как было после отъезда отца: скучное, безрадостное и бессмысленное течение через реку времени.

На Анне всё ещё любимое зелёное платье, в котором она явилась на вчерашний ужин. Она связала его сама, и ей было противно переодеваться. Игнорируя слабость в ногах, девушка покинула комнату, крепче прижимая дневник в груди, и держа свой путь в гостиную.

Мягкие туфельки ступали по коридору будто по доске с шипами, мучительно, но без возможности повернуть назад. Она не понимала, зачем идёт в гостиную, на что надеялась, но всё равно шла, как заведённая кукла, которая сделана по образу человека, но не живая, а потому не знает ни боли, ни радости. А ей хотелось найти кого-то, кто разделил бы внутренние переживания, и дом шептал Анне на ухо какие-то слова соболезнования, призывал согнуться под влиянием усталости, присесть где-нибудь в саду — и сдаться. Но девушка не вслушивалась в советы от навязчивого голоса.

Гостиная всё также украшена декором в виде дорого фарфора и настенного ковра в османском стиле, цветами в горшочках, а двери дома распахнуты, словно жители как обычно томились в ожидании гостей. На диване с отделкой нефритового цвета сидел Павел Николаевич и беседовал с доктором Ромашовым. Доктор имел профессорскую внешность и строгие, безупречные манеры, но сейчас эти черты меркли под голодным и уставшим видом. Лицо брата было покрасневшее, он вытер глаза и продолжил что-то доказывать Ромашову, который выслушивал его с врачебным хладнокровием. Анна поняла, что мужчины не спали всю ночь.

— А где матушка? — тихо спросила она, оперевшись о дверной проём гостиной. Мужчины повернули голову в сторону звука, и брат позволил себе слабо улыбнуться. Но внимание девушки привлекло другое.

— Анечка! — брат приблизился к сестре и расцеловал её в обе щёки, что показалось Анне неуместным — она мягко оттолкнула брата, всё ещё прикованная взглядом к человеку, безучастно стоящего у зашторенного окна. При первой их встрече она приметила таинственную ауру этого мужчины, потому что не знала, чем он заинтересовал брата. Затем были совместный ужин и вести, растоптавшие в пыль предвкушение долгожданной встречи… Что вчера, что сегодня, Анна была не в настроении разгадывать загадки. Павел Николаевич проследил за удивлённым взглядом сестры и ответил: — Я попросил Никиту остаться с нами до похорон отца.

Услышав последнее, Анна вздрогнула, ведь Павел в коротком, объясняющем предложении напомнил о великой трагедии её жизни. Она едва удержалась на ногах, но не желала демонстрировать слабость перед незваным гостем, и гордо выпрямилась.

— Разве он друг нашей семьи и достоин здесь находиться? — Анна хотела подавить чувство возмущения, вызванное присутствием в их доме почти незнакомого человека в час скорби, но не вышло. Картина, которую она ожидала увидеть, была совершенно противоположна реальности. Всё в гостиной стало ей не мило — радостное поведение брата, спокойный доктор Ромашов и Никита, делающий вид, что ничего не произошло. Анну охватил резкий приступ раздражения, она дёрнулась в сторону от Павла и взглянула на мужчин с самым оскорблённым видом.

— Он мой друг, — покачал головой брат. — Для меня этого достаточно. Послушай, Анечка…

— Я хочу уйти. Сейчас же.

— Подожди, пожалуйста, дай мне сказать…

— То, что папы больше нет, не даёт тебе право указывать мне! — Анна разозлилась до белого каления, щёки надулись от вспышки гнева. Она успела пожалеть, что пришла в гостиную, где жаждала увидеть близких сердцу людей — а нашла только эгоистичных, тратящих время попусту чужаков. Но брат не позволил убегающей сестре слиться с тенями дома и схватил её за рукав.

— Аня, как ты не понимаешь! Отец умер не только для тебя, а для нас всех! — закричал Павел, чем окончательно разбил Анну и стены, которые сдерживали эмоции девушки. — Ты должна быть с нами! Должна…

Но Анна больше не слушала. Она завыла, совсем как Рафаэль, разбудивший её этим утром, и беспомощно упала на колени. От присутствующих в зале до слуг, занятые делами особняка — все слышали её заунылый скулёж, плач не только человека, но и его разбитого сердца, чьи осколки ранят не хуже пуль и меча, а может, даже больнее.

Павел взял девушку на руки и уложил на диван, накрыл одеялом, в которое Анна скорее завернулась. Бессилие и печаль захватили девушку в кокон и высосали желание молиться и любить.

— Дело в том, Анна Николаевна, — шепотом, которым проговаривают самые важные тайны, заговорил доктор Ромашов, — что вашего отца убили.

— У-убили? — Анна, до сих пор глотавшая собственные всхлипы и не слушая слова утешения, подняла внимательный взгляд на мужчину. — Но кому это было нужно? И как…

— Это, увы, неизвестно, но следствие откладывает похороны до выявления обстоятельств смерти. Кроме того, гибель господина Розанова открывает вопрос наследия и его вскрывшейся деятельности…

— Именно этим я сейчас занимаюсь, Ань, — вставил Павел с заметной усталостью. — Пытаюсь жить дальше и разгребать проблемы по мере их поступления. Пока мама целую ночь молится, чтобы Бог построил будущее Розановых на небесах, я стараюсь обеспечить его сперва на земле, — Павел усмехнулся так, как будто сказал шутку, но которая была смешна только в его представлении.

— И что… что я могу сделать?

Павел Николаевич посмотрел на сестру — и до Анны наконец дошло, что хотел сказать ей брат. Потому что всё это время его глаза были красными не сколько от сонливости, сколько от рек слёз, пролитых в тени от неё. Нет, в своей бесконечной, терзающей боли она была не одинока, смерть отца не её личная трагедия. Каждому, кому была знакома фамилия Розановых, было тяжело смириться с потерей, и неизвестно, когда станет легче.

— Наверное, ничего, — выдохнул Павел и заботливо погладил сестру по голове, расчёсывая запутанные волосы. — Ступай к себе, я попробую со всем разобраться.

— Паш, прости…

— Не стоит, Анечка.

Они одновременно поднялись с дивана. Павел Николаевич сел на то же место, где кипела беседа с Ромашовым, не давая ни себе, ни доктору и секунды отдыха. Анна, вытирая лицо рукавами платья, попрощалась одними словами и поплелась в свою комнату. К тому времени замолчал петух с соседнего крестьянского участка, куда-то убежал Рафаэль — и комната погрузилась в тишину забвенья, где только состояние души имеет значение.

Анна легла на постель, раздумывая над тем, что услышала в гостиной. Отца убили? Вскрывшаяся деятельность?.. Девушка ненадолго задумалась о последствиях, к которым привела смерть отца, но разум был утомлён и отказывался приходить к каким-либо выводам. Она выглянула на улицу. Там, у почтового ящика стоял Андрей Григорьевич, старый письмоносец, и с лицом, разделяющим общее горе, ждал обыденной встречи с Марией Кирилловной. Но никто не вышел — мужчина плюнул себе под ноги и ушёл, не притронувшись к почтовому ящику.

Запели на улице птицы, чья песнь звучала подобно панихиде по усопшему. В ноздри ударил запах сгоревшего в печи хвороста — несмотря на драму, разыгравшуюся в доме, пекарь занимался свежим хлебом для хозяев. И тогда Анна вспомнила свой сон и нашла новый смысл увиденному — что жизнь продолжается, покуда бьётся человеческое сердце.

Размышления прервал стук в дверь.

Анна чуть не упала с кровати. Злосчастное стучание костяшками пальцев об дерево вызывали самые мрачные отражения в мыслях. Будто тот, кто стучится, не может принести благие вести…

Постучались снова, на этот раз настойчивее. Хозяйка комнаты бесшумно подошла к двери и схватилась ладонью за кольцеобразную ручку, но не торопилась тянуть. Она быстро, испуганно дышала, но прикрывала рот и нос, лишь бы не выдать себя случайным звуком, и никак не решалась открыть дверь.

— Анна Николаевна, я знаю, что вы там, — сказал человек по ту сторону двери. Девушка узнала голос — и тут же ойкнула, раскрывая присутствие.

— Я не пускаю чужих в свою комнату, — осторожно ответила Анна. Она была озадачена его приходом, пыталась оправдать появление мужчины у порога в комнату.

— Я понимаю. Позвольте только передать вам то, что вы забыли в гостиной.

Анна пригладила платье скорее инстинктивно, чем по необходимости. Отчего-то общение с этим загадочным человеком, непонятно почему задержавшимся в их доме, взволновало её. Она почувствовала себя маленькой девочкой, которую Николай Павлович впервые представлял своим взрослым друзьям. Вот только прошло много лет с тех пор, она подросла, зимой только исполнилось семнадцать…

Анна Николаевна потянула за ручку двери и встретилась с глубокими, как водная скважина, небесно-голубыми глазами Никиты. Она запомнила, что этот человек, которого вальяжно называли исключительно по имени, был другом её брата, и открыла дверь только благодаря этому знанию. А потом увидела вещь в его руках и удивилась, что именно человек без фамилии и отчества принёс ей драгоценную, слишком личную вещь.

— Ваш дневник, кажется? — не отрывая взгляда от девушки, Никита протянул испорченную рукопись: стопку сцеплённых верёвкой страниц. Анна онемела от такого напора бестактности, а потому молча взяла бумаги и удалилась за писательский стол. Никита воспринял это действие как особое приглашение и зашёл в комнату.

Если б Мария Кирилловна узнала, что мужчина, с которым они знакомы всего сутки, зашёл в комнату дочери, то растеряла бы остатки доверия к гостю. Она, женщина строгих консервативных взглядов, запрещала даже брату являться в покои сестры без весомой на то причины. Но Марии Кирилловны здесь не было, и Никита спокойно рассматривал естественную среду обитания Анны Николаевны, не моргающим взглядом запоминая каждую деталь. Это было небогатое, но уютное помещение, заполненное, как и в каждой комнате особняка Розановых, свежими цветами и коврами из Османской империи. Скромное место, где большую часть площади занимали кровать и стол с писательскими принадлежностями, но любая вещь была расставлена с идеей, известной одной хозяйке. Огромный сундук с повседневными и нарядными вещами не дал бы соврать, что здесь живёт порядочная девушка из дворянского рода. Ежедневно здесь убирали пыль с полочек, на которых красовались вязаные поделки и украшения Анны, разве что сегодня был день-исключение по очевидным причинам. Только полупустой книжный шкаф совсем не вписывался в интерьер, навеивая творческий кризис на входящего.

А ещё на настенной полке красовалось гладкоствольное ружьё с ореховой шейкой, но Никита тактично проглотил все любопытные вопросы.

— Я уже выразил свои соболезнования по поводу случившегося госпоже Розановой, — голосу Никиты были присущ звон металла, что придавало ему статное и крайне уверенное звучание. — И пришёл к вам, чтобы сказать, как мне жаль.

— Могли бы сделать это в гостиной, — колко ответила Анна. Её внимание было приковано к дневнику, она проверяла его содержание, на каких страницах размылись чернила, и волновалась, что Никита мог что-то вычитать, пока нёс в комнату владелицы.

— Боюсь, я не мог. Вы просто не услышали бы.

— Что ж, поздравляю, вы добились своего и теперь я точно услышала.

Анна даже не смотрела на гостя. Взгляд её метался от дневника к окну: на следы почтальона перед входом в дом, на проходящих мимо овец, что крестьяне вели пастись в поле. Она боролась со злым желанием нагрубить мужчине и прогнать того, но решила поддержать образ хорошо воспитанной девушки и терпела присутствие чужака.

— Любите Лермонтова? — спросил Никита, останавливаясь рядом с книжным шкафом.

— Да, — ответила Анна просто и невзрачно.

— Смотрю, у вас много сборников не только с его стихами. Также Пушкин...

— Конечно.

— Наверняка вы узнаете строки…

— Да-да. Я вас совершенно не слушаю.

— «И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанья!.. Что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят — все лучшие годы!»

— Что вы сказали? — наконец, Анна повернулась к гостю, узнав строчки из-под пера Михаила Лермонтова. Но Никита не ответил, смакуя минуты поэтического вдохновения с выразительностью истинного чтеца:

— «Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой

И тяжким бременем подавлен и согбен,

Как тот, кто на суде в убийстве уличен».

— «Потупя голову, в тоске ломая руки, — подхватила Анна Николаевна любимое произведение Александра Сергеевича, -

В воплях изливал души пронзенной муки

И горько повторял, метаясь как больной:

«Что делать буду я? Что станется со мной?».

— Знал, что вы оцените, — улыбнулся Никита. Но спрятал улыбку, когда увидел бледное, заплаканное лицо девушки.

Они замолчали. Анна не реагировала на то, с каким любопытством Никита рассматривает девичьи покои. Сложив руки на столе и спрятав под ними дневник, девушка закрыла глаза, позволяя накатывающей дрёме унести её в мимолётное царство сна.

— Анна Николаевна, скажите слово, и я уйду, — вдруг произнёс Никита, прочитав мысли девушки. И всё-таки говорил он с галантной учтивостью в ответ на явное пренебрежение. — Я покину особняк Розановых и никогда боле не побеспокою вашу семью.

— Никита, вы друг моего брата, я вам не указ, — Анна постаралась ответить вежливо. — И если Паша велел вам остаться, то наш дом в вашем распоряжении.

— Тогда позвольте мне помочь вашей семье справиться с горем, как я смогу.

Анна встрепенулась и повернулась в сторону Никиты. У неё кончалось терпение при виде такой дерзости, руки непроизвольно сжались в кулаки. Она готовилась уже выдворить чужеземца, вторгшегося в её владения, где она жаждала предаваться страданию одиночества. Но резкая перемена настроения в голосе мужчины остановили девушку.

— Что вам нужно от меня?! — выдавила она, больше не сдерживая возмущение.

— Дело не в том, что мне нужно от вас, Анна, а в том, что я хочу вам предложить, — Никита однако сохранял спокойствие, он сел на софу, расположенную рядом с книжным шкафом, по-хозяйски сложил ладони на скрещённых коленях. — Я предлагаю помочь вам проникнуть в мертвецкую.

— В мертвецкую?.. Что это за место?

— Это специальное отделение, где хранят умерших до погребения. Я знаю, в какой мертвецкой находится под следствием тело вашего отца.

Анна не выдержала и встала, сложила руки на талии и бегло взглянула на ружьё, как бы рассматривая вариант с угрозой оружием. Непослушные волосы попали в рот, и она чуть не плюнула под ноги гостю. Девушка приготовилась высказать ему всё, что накопилось за пять минут безобидного общения, но Никита тут же перебил:

— У меня есть связи и возможности, я пропущу вас в мертвецкую и никто не узнает, что вы выходили из дома. Я имел дело с потерей близких, и потому могу вас заверить, что после встречи с отцом, даже если это просто труп, вам станет легче. Поверьте мне.

— У вас тоже умер отец?

— Я сирота.

Девушка еле слышно ахнула и пристально посмотрела на гостя. Она удивилась, как легко Никита признался в этом, и то, что на его лице не проскользнуло и тени многолетней печали.

— Сочувствую вам, — произнесла Анна, но мужчина отмахнулся от слов, как от навозной мухи.

— Я говорю вам это не для того, чтобы вы пропитались ко мне жалостью, — ответил Никита неожиданно сурово. — Мы не должны поменяться местами — я помогаю вам, а не вы мне.

— Я поняла, прошу прощения.

— Так вы согласились на моё предложение?

Анна отвернулась, взяла в руки дневник, словно ища поддержки в исписанных страницах. Словно прошлое «я» могло дать совет — действительно ли смоется боль утраты, если она согласится взглянуть на бездыханное тело отца, или лишь усилится, когда она смирится с истинной и неотвратимой смертью?

Девушка закрыла глаза, погружаясь в мучительный процесс размышлений — и снова вспомнила недавний сон. Двигайся, сражайся, танцуй! Пальцы задвигались по писательскому столу, как бы подчиняясь новоиспеченному девизу. Анна часто черпала вдохновение в поступках отца, любителя искать приключения, и теперь то, что случилось с ней во сне, привиделось не иначе, как наставление.

— Да, я пойду с вами, Никита… если вы честно ответите мне…

— Задавайте ваш вопрос, — брови мужчины ожидающе выгнулись.

— Вы пройдёте этот путь со мной до конца?

— Это значит, вы согласны?

— Это значит, что я жду ответа.

Никита, если и был поражён настойчивостью Анны, то не подал виду, а только ответил твёрдо и непоколебимо, что будто было вложено в его металлический голос.

— Вы сможете убедиться в моей искренности, когда после заката к вашему дому подъедет карета. Если вы сядете и доберётесь до места встречи без лишнего шума, обещаю, вы не пожалеете о проделанном пути.

Мужчина вышел, тихо закрыв за собой дверь. С уходом Никиты комната должна была снова погрузиться в тишину, но Анне показалось, что она наоборот, наполнилась звуками, голосами за стенами, что подслушивали разговор и теперь продумывали план, мешающий их замыслу. Девушка легла на кровать и подобрала под себя ноги, всё ещё сжимая дневник. Краем глаза, словно чувствуя вину, Анна посмотрела на маленькую икону, что стояла в книжном шкафу на месте исчезнувших шедевров литературы. Потом перевернулась на другой бок, спиной к Святой Анне, матери Богородице, и прошептала вслух то, что вертелась на языке:

— О, Святая Мать, неужели я заключила сделку с Дьяволом?..

Глава 3. Трава склоняется туда, куда дует ветер

«31 мая, 1903

Всё это время я думала, что смерть — такая, как бы выразиться точнее, обыденная вещь. Столько жареной дичи подавалось за стол, сколько слухов о погибших в ходе стачки или погрома было услышано в гостиной! А сколько людей ежедневно умирают от болезней, подслушивала я от доктора Ромашова. Я никогда не придавала этому значение, ибо может ли чья-то смерть так далеко от дома произвести на меня впечатление? О, как я была глупа и наивна!

Потому что вот она, неизбежная кара. Теперь смерть удостоила визита и меня в открытую. Она прошла мимо и… да, я нашла смелость посмотреть в её глаза. И была велико удивлена: смерть не вселяет ужас и страх, она не радостна, что оборвала чью-то жизнь. Единственная боль, которую она дарит, это душевная. Потому что глаза смерти на самом деле пусты — безжизненны, как бы странно это не звучало.

Любимый папенька покинул нас, его убили, и много времени я потратила на то, чтобы оплакать его. У меня не осталось ни сил, ни слёз повторять это в дневнике, всё уже сделано в жизни, но произошло кое-что совершенно неожиданное, связанное с папиной кончиной.

Утром прошедшего дня ко мне зашёл Никита. Этот друг Паши представляет из себя взрослого человека с голубыми глазами, редким говором и ореолом тайны. Сперва он угадал мои любимые стихи (ведь так долго любовался книжным шкафом!), а затем предложил устроить мне встречу… с трупом отца. Звучит ужасно, не спорю, но когда Никита сказал, что мне станет легче… Не знаю, почему я согласилась ступить на эту дорожку — потому что Никита сирота и от того кажется, что он способен разделить мою боль? Или потому, что странным образом приковал внимание мамы и брата? В итоге я поверила ему. И сбежала из дома.

Меня всё ещё будоражат воспоминания. Всё прошло с выверенной точностью, обошлось без репетиций, с первой попытки. Я проспала большую часть дня, а как только сгустился вечер и на небе стало на один закатный оттенок больше, легла на подоконник и стало жадно всматриваться в ожидании заветной кареты. Никто не беспокоил меня, наверное, благодаря Паше. Я забирала еду как давно просила, на подносе перед дверью, впрочем, аппетита была лишена, прикусив только хлебом с маслом.

Вскоре особняк погрузился в сон, я одна осталась на страже бликов на луне. Я хотела написать, как красива она на чистом небе, сестра солнца, пробудившая ночных беспризорников! Стрекотание сверчков, дрожание мышей среди тропинок и говорящие тени: всё это описания той ночи, когда я впервые нарушила мамин запрет и покинула родные стены дома. Сигналом стала остановившаяся перед калиткой лёгкая карета, фаэтон — в серебряном свете луны кучер напоминал мне мрачного всадника, чьи следы от колёс горели белым пламенем. Никто не услышал, как медленно открываются двери, как кто-то ползёт по коридору и считает удары сердца на один шаг вперёд. Я давно заучила, куда ступать, чтобы не скрипнула половица, но от страха быть замеченной то и дело мерещились голоса и встречные шаги. Это немыслимо, невозможно, нереально! — я подкрадываюсь к выходу как преступница, и глубоко в душе понимаю, что так и есть, я ослушалась и заслужила наказание. Но у меня не было другого выбора, и, если нужно, пойду под суд, но добьюсь утешения своей печали…

Внезапно я обо что-то зацепляюсь, ткань любимого платья рвётся с помпезным шумом! Я замираю на месте, закрываю глаза, дабы не столкнуться взглядом с Медузой Горгоной, и жду, когда нагрянут последствия моего безумного бегства из комнаты. Безмолвие дома вдруг стало таким громким и страшным!.. Однако никто не встаёт с постели и не задерживает меня, чтобы осудить. Блаженство сна им дороже.

Так незаметно я добираюсь до парадных дверей и открываю их тихо, насколько возможно в старом, давно не видевшего ремонта особняке, и выхожу на внешний дворик. Раскусил меня только один житель особняка, и это был не человек. Рафаэль, спавший на холодном белом камне ротонды, как истинный сторож своей земли, заметил хозяйку и завилял хвостом. Я скомандовала ему молчать, и хвост прекратил движение, но стоило мне отворить защёлку калитки, как Рафаэль последовал за мной. Пришлось спешить и захлопнуть дверцу прям перед его носом. Бедняга Рафаэль! Но ничего, сегодня он получит добавочную порцию мяса в качестве извинений за ночной случай.

Я села в карету и не обернулась, чтобы взглянуть на ночной семейный особняк. Я знала, что выглядит он страшно — ведь уже год является как моей крепостью от врагов, так и тюрьмой самого главного врага — собственного любознательного эга. Кучер молчал всю дорогу, и Боже, как я была благодарна за его незнание русского языка! Иначе пришлось бы выслушивать претензии от незнакомца, почему я так часто выглядываю из седалища кареты и постоянно откидываю заевший верх, почему так громко и искренне смеюсь, хотя ничего не происходит. А я наслаждалась долгожданному чувству свободы! Ощущения от ласкающего кожу ветра — непередаваемые! Лошадь бежала будто наперегонки со временем, но я молила свет, пускай она не спешит. Мы опоздаем на встречу, увидим майский рассвет, зато я увижу его не из окна своей комнаты, а в прекрасном городе — Одессе, что построен на стыке полей и моря! Катаясь по затемнённым улочкам города, вдыхая запахи всех мастей, что присущи большому скоплению людей, я уже была счастливее, чем когда-либо за последний год.

Когда мы приехали к нужному зданию мертвецкой — такое жуткое название имеет место, где хранят тела до их захоронения, то я была так радостна, что совсем забыла, зачем сюда прибыла. Но Никита ждал, сдерживая слово — в чёрном летнем жакете он и сам сливался с темнотой между домами. Он учтиво поинтересовался, как прошла поездка, но великие чувства переполняла мои лёгкие, и он только улыбнулся, не дождавшись ответа. Мы вошли в здание – вход в царство умерших не сторожил Цербер, нас не перевозил на лодке Харон. И Никита вёл меня уверенно, словно знал, что мы не встретим лиц живых или призраков усопших. Смрад там был ужасный, я завидовала стойкости своего спутника, что не растерял железной выдержки, прогуливаясь в помещении с трупами как у себя дома, но зависть была белая. Всю дорогу я в мыслях молилась Святой Анне — никогда прежде я не бывала в подобных местах и боялась проявить неуважение.

В тот час, когда Никита только предложил мне проехаться до мертвецкой, я подумала — он должно быть несмешно шутит, издевается над юной девушкой. Но после того, как я попросила вместе со мной зайти в помещение к мёртвому, но всё равно родному человеку, а мужчина спокойно, будто ожидая, согласился, я изменила мнение о нём. Мне было страшно, я не знала, чего ждать, и хотела, ах, как хотела видеть рядом того, кто мог поддержать меня! А Никита единственный, кто был способен помочь в эту трудную минуту неопределённости. Он был рядом несмотря ни на что. Что это, если не сочувствие от всего милого сердца?

— Взгляните, если нужно — поговорите, — сказал Никита, и его холодный, стальной голос прозвучал в стенах мертвецкой как речь священника, что соборует над обречённым на смерть человеком.

Папа лежал по центру комнаты на кушетке, накрытый белым льняным саваном. Вместо подаренных османских ковров его окружали полки со склянками и бумагами, и запах, недостойный дворянского титула. С замирающим сердцем я приподняла саван и посмотрела на лицо погибшего…

Оно было бледное, покрытое незаживающими царапинами — почти как в том сне, что я увидела после душераздирающей новости о смерти отца. Его старый шрам на левой щеке, к которому я привыкла, сливался с остальными увечиями. Я подумала, если его правда убили, то он, как прирождённый солдат, сопротивлялся перед кончиной. Он был ужасен, и мне стыдно писать об этом, но я отпрянула на несколько шагов назад, зацепила саван, что открыл тело по половину, и начала падать. Меня охватил ужас и бессилие от реальности происходящего…

Оказалось, позади стоял Никита, он с готовностью подхватил меня, не давая телу соприкоснуться с полом. Я подняла на него влажные глаза и увидела, что этот смелый человек поражён увиденным не меньше. Словно пелена спала с глаз и он узрел то, от чего всё это время пытался убежать. Однако замешательство было скоротечно, его лицо быстро вернуло прежнюю серьёзность.

— Труп вам не навредит, — сказал Никита с какой-то пугающей уверенностью. — Бойтесь живых.

О, папенька! Такой родной и такой непривычно холодный ты лежал там и не слышал мои призывы вернуться и скрасить день — и больше никогда не услышишь. Слёзы мои капали по каменной плитке. Я прильнула к кушетке, упав на колени, думала, что днём исчерпала влагу бренного тела… но, конечно, ошиблась. Счёт времени перестал иметь значение, пока я здесь, рядом с телом любимого отца, обнимаю его через ткань в последний раз, не в силах смотреть на страшные раны…

Я долго обнимала его. Извинялась и признавалась в любви. Гладила по голове, держала одеревенелые пальцы. Мне было так больно, что не описать словами… А потом вспомнила слова Никиты перед тем, как мы вошли, и вняла им, начав разговор с бездыханном телом отца. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем я закончила рассказ о том, что папа пропустил за время службы на китайской границе. Всё, что мучило и терзало меня целый год, выворачивала боль наизнанку. Какая это агония — видеть, что жизнь покинула любимого человека!

Кажется, я постепенно погружалась в сон, потому что Никита вдруг взял да хлопнул в ладоши так громко, что я вздрогнула. Но мне не хотелось снова покидать отца, я воспротивилась помощи Никиты. Тогда он аккуратно прикрыл саваном открытую шею с противными искусанными ранами и сказал:

— Я слышу, как стучит ваше раненное сердце. Я привёл вас сюда, потому что знал, что встреча с покойным поможет ране затянутся. Но в рецепте исцеления самый важный ингредиент — время. Анна, ваш отец хотел бы, чтобы вы продолжили жить. Ради него и ради тех оставшихся в живых, кто вам дорог.

Я так хорошо запомнила его слова, потому что они сильно поразили меня и словно отпечатались в душе. Я буду перечитывать их в минуты, когда Бог снова будет испытывать меня на стойкость, и вспомню застывшее лицо отца, вспомню, что он, умирая, завещал мне счастливую, долгую жизнь. Я сглотнула подступившие тогда слёзы, и попросила Никиту дать ещё немного времени с покойным отцом наедине. Было заметно, он сдержал недовольство ввиду приличий, но вышел из комнаты, и я шепнула последние слова прощания на ухо отцу, ещё раз осмотрела раны на лице, тщательно запоминая. Боже милостивый, как я не хотела уходить! Я собирала мужество из разбитых осколков, создавая механизм, что вытолкнул меня из комнаты с трупом отца. Мы вышли из мертвецкой в не менее мёртвой тишине.

Возвращались в особняк по отдельности. Никита сказал, это чтобы нас случайно не увидели вместе. Напоследок я поступила невиданно для благородной девушки — пригласила его побеседовать в нашем саду. В тот момент я убедилась, что мужчина умеет по-простому удивляться и иногда даже смущаться. Мы договорились о времени и разошлись каждый своим обратным путём, чтобы утром встретиться в доме Розановых на завтраке. Я корю себя, что не сказала ему… Не сказала, как на самом деле благодарна, что он переживал тот приступ слабости со мной. Не знаю, почему, ведь было так уместно высказаться! Пишу и думаю — вот значит, как неожиданно переплелись наши судьбы…

Теперь я с ночи до утра записываю эмоции и впечатления под светом керосиновой лампы, не смыкая глаз. Вчера я думала, что жизнь моя оборвалась вместе с жизнью отца — сегодня начинаю верить, что всё только начинается…».

Анна Николаевна коснулась бумаги перьевой ручкой ровно три раза, обозначая многоточие в конце записи. Впервые после новости о смерти отца она позволила себе улыбнуться. Эта улыбка говорила о многом. Об обещанном исцелении, о пробудившемся аппетите и о желании сменить платье, в котором девушка гуляла ночью по городской мертвецкой, на что-то более свежее.

Анна подошла на завтрак в приподнятом настроении, с видом человеком выспавшегося, будто и не было ночного побега из дома, прогулки по Одессе на фаэтоне и посещения хранилища мертвецов. В столовой впервые после вести о смерти отца она увидела маму, Марию Кирилловну, которая встретила её не менее живой и здоровой улыбкой. Павел Николаевич опоздал, но привёл с собой Никиту, чем заслужил расположение дам за столом. Мария Кирилловна, показывая присутствующим чудеса сдержанности после трагического события, потрясшее семью, буднично поинтересовалась делами и настроением детей и их гостя. Все ответили не менее вежливо и обыденно.

— Сегодня приедут соседи высказывать соболезнования, — сказал Павел как бы невзначай. Мария Кирилловна даже не вздрогнула.

— Пускай, давно пора. Велю слугам подготовиться.

— Не нагружайте никого, матушка, ладно? Сейчас им тоже непросто.

— Слуги нужны для того, чтобы безукоризненно выполнять приказы господ, — ответила мать семейства Розановых с нескрываемым недовольством, но затем посмотрела на тарелку с уже поглощённым вкусным завтраком из яиц, вспомнила что-то и просветлела. — Но ты прав. Простите, дети мои, что оставила в столь тёмный для семьи час, — Мария Кирилловна виновато опустила голову. — Я ещё не пришла в себя, говорю тут всякую чушь…

— Никто не винит вас, матушка, — Павел Николаевич встал с места, подошёл к матери, заключил её тёплые, нежные ладони в свои. Слеза скатилась по щеке Марии Кирилловны, она прижалась к сыну. Анна Николаевна салфеткой смела с лица подступающие слёзы и повторила за братом, и семья Розановых будто бы воссоединилась после долгой разлуки.

— Лучше уйдите, дети, а то я точно заплачу, — тут Мария Кирилловна вспомнила, что за столом их было четверо. — Никита, не хотите присоединиться? Мы, конечно, не родня, но по воле божьей вы оказались рядом…

— Вы благородные люди, и я польщён, но позвольте, останусь в стороне, — только и ответил мужчина. Настаивать Анна постеснялась.

Вскоре они расселись обратно по местам, кто доесть завтрак, кто дождаться остальных. Мария Кирилловна чихнула раз, два, и все пожелали ей здоровья, не придавая значения последовавшему кашлю. Дальше за столом главенствовала тишина — на всякий случай завтракающие молчали, чтобы снова не расшевелить чувства. Анна поднялась первой, предупреждая:

— Когда гости приедут, мы будем в саду.

— Тебе следовало бы сидеть в гостиной, соблюдать правила гостеприимства, — наказала мать и ахнула. — Разве тебе не хочется повидать девочек? И кто это — мы?

— Мы с Никитой хотели побеседовать. Я попрошу бабушку Ганну нам не мешать.

— Ворковать собираетесь? — игриво подмигнула Мария Кирилловна. Щёки Анны порозовели, пальцами она вцепилась за мягкую спинку стула.

— Мам, ну сколько можно! — воскликнула девушка и, не оборачиваясь на Никиту, чтобы увидеть его реакцию, выбежала из столовой. Воспоминания о совместном посещении мертвецкой нетленно осели в голове.

Два часа Анна Николаевна потратила на то, чтобы проведать прислугу, бабушку Ганну в частности. Что она только не услышала за то время — добрые слова утешения, напутствия, предсказания лучшего будущего. Но почему-то ничего из услышанного не принесло ей облегчения, не вызвало чувство благодарности. Все жалели Анечку, «Аню-Анютины глазки» обнимали и целовали, но сама Анна Николаевна воспринимала это с долей равнодушия — она мечтала услышать привитое отцом книжное прозвище, «юная леди». Слуги любили повторять за хозяином Николаем Павловичем, и всем было тепло и весело на душе. Но господин Розанов больше никогда не откроет двери в родной дом, и от осознания этого Анне становилось душно в стенах особняка.

А успокоиться и отогнать дурные мысли перед встречей с Никитой ей помогала процедура подготовки к чайной церемонии. Бабушка Ганна подробно рассказывала ей, как важно знать градус наклона чайника при наполнении кружки, какая температура является идеальной для вкуса, и сколько конкретно нужно налить в чашку для разогрева перед разговором. Вскоре от белой беседки, украшенной изящно выверенными в мраморе изображениями богини-музы Каллиопы и её творческими принадлежностями, исходил приятный запах свежезаваренных листьев чёрного индийского чая. Аромат напитка завораживал особенно сильно с капелькой мёда. Никита не заставил себя долго ждать. Когда он поздоровался с Анной и сел напротив, отодвинув подальше свою наполненную чашку с чаем, на часах стукнул полдень.

— Как вы думаете, ваш отец после смерти отправился в рай? — начал разговор загадочный, странный мужчина с не менее странного вопроса. Анна ненадолго опешила, но ответила без сомнений:

— Да, в рай.

— Но он же убивал людей, — хмыкнул Никита. — Убийство, кажется, величайший из грехов.

— Он убивал на войне, защищая интересы государства. К тому же, убивал неверных.

— Такое разве прощается? Убийство есть убийство.

— Папа был верующим и любящим человеком, — ответила Анна осторожно. — Понимаете, Никита, для большинства людей он был как муза Терпсихора и Талия. Он осветил множество дорог, гораздо больше, чем погрузил во мрак.

— И кем же он был для вас? — спросил Никита, совершенно не заботясь о последствиях такого откровенного вопроса. Но Анна ответила также непоколебимо.

— Он был для меня всем.

Признание вырвалось самопроизвольно, на несколько секунд Анна зажмурилась до боли в глазах. Затем вспомнила побелевшее лицо отца, чьи опустошённые, невидящие глаза уже никогда не застанут счастливых и трагичных моментов жизни любимой дочки. И решила, что Никита должен знать, что для дочери Розановой именно отец был самой яркой звездой на небосводе, и угасание этого света погрузило внутренний мир девушки во тьму.

— Папа приснился мне сразу после того, как мы узнали о его смерти, — рассказывала Анна Николаевна. — В том видении мы были в лесу, когда он в первый раз взял меня с собой, чтобы учить охотничьему ремеслу. Это было шесть лет назад, мне исполнилось одиннадцать. Я плохо помню, о чём мы говорили, пока длилась охота в настоящем, но я запомнила слова папы во сне — он сказал, что я должна двигаться, потому что движение — это жизнь. Он напомнил мне, какой силой я обладаю, и велел не опускать руки, чтобы я боролась за своё место в сложившемся мире. Теперь, когда отец… умер, и никто не будет давать мне жизненные наставления… я решила послушаться его в последний раз.

Анна Николаевна произнесла это невероятно вдохновляющей интонацией, словно она на сцене раздавала бедным людям идеи для перемен вместо куска хлеба. Девушка почувствовала себя в роли молодого революционера, о котором сплетничают гости-дворянки и по кому тайно вздыхают, от чего мурашки прошлись по коже, и эхом встал мечтательный трепет в сердце.

— Когда я была с вами в мертвецкой, — продолжила Анна, — то убедилась, что могу двигаться быстрее прежнего, и я буду. Для меня поездка до мертвецкой стала первым, самым значительным шагом вперёд. Кажется, я до сих пор не смирилась с утратой, зато обрела надежду, что смогу жить дальше. Но всё это получилось не только благодаря видению папы во сне, в том числе есть и ваша заслуга, Никита. Ведь вы были правы, и мне стало легче после встречи с угаснувшим ликом отца. Я не успела сказать вам, как сильно благодарна за то, что вы рискнули и исполнили задуманное, и побудили на это меня. Никто не успокоил мою глубоко опечаленную душу так, как это получилось у вас.

От столь пламенной речи пересохло горло, Анна сделала глоток чая, который внезапно сильнее обжёг нёбо. Никита молчал, отвернувшись к деревьям сада, яблоням и кустикам вишни. Если присмотреться, то через лабиринт из листьев и сухих веток можно увидеть корчующих землю крестьян на участках, что некогда принадлежали семье Розановых.

— Никита, вы не притронулись к чаю…

— Жду, когда он остынет.

Несколько минут они провели в молчании. Из особняка в считанных метрах от беседки доносился гул самых разных голосов, весёлых и сочувствующих, громко стучали колёса карет прибывающих гостей.

— Анна Николаевна…

— Да, Никита?

— Там, в мертвецкой, рядом с телом отца. Вы много говорили… Должно быть, много лишнего, и я прошу прощения, если затронул то, что не должен был.

— Нет-нет, говорите, — произнесла Анна, ладошкой прикрывая раскрасневшиеся щеки. Она позабыла, что мужчина в тот момент стоял рядом и слушал её исповедь, которую до сих пор не слышал никто, даже Бог во время молитвы. — Я так долго хранила эту боль в себе. Она мучила меня, как гниль разъедает дерево. Но кажется, вы оказались там со мной неслучайно, и Бог указал мне довериться вам.

— Я завидую вашей безупречной вере в высшие силы, — Никита сардонически усмехнулся. — Но этот мир устроен намного сложнее, чем вы думаете.

Анна Николаевна открыла крышку чайника, хорошенько подула на напиток внутри, и пододвинула чашку Никиты к нему ближе, предварительно долив туда чай. Мужчина не стал её отговаривать, но и к чашке не притронулся.

— В монологе с отцом вы говорили, что больше всего мучаетесь от незнания. Что ваша матушка ограждает вас от мира сего, запирает дома, прячет стоящие, взрослые книги и не допускает к обучению в гимназии.

— Всё так, — плечи девушки поникли, а стыд за то, что Никита теперь был осведомлён о личных проблемах и конфликтах девушки, разрастался с каждой секундой. — Вам, как взрослому мужчине подобно моему брату, может быть трудно понять положение юной девушки…

— Как думаете, сколько мне лет? — спросил Никита в ответ. Анна снова заглянула в две голубые льдинки на его лице.

— Двадцать… может, двадцать пять? Вы выглядите молодо, но кажетесь старше.

— Вы ошиблись, Анна Николаевна. Мне всего девятнадцать.

Анна тут же вспыхнула, хватаясь за горячую чашку. Она подумала, что теперь её лицо похоже на маленькую спелую вишенку.

— Я многому стал свидетелем, — сказал Никита. — Я виделся в Женеве с авторами статей, которые запрещает читать вам мать. Эти авторы не самые хорошие люди, но одержимые идеей перевернуть устоявшийся строй… Я скажу вам, Анна, что история запомнит их поступки и слова, возможно, назовёт их великими. Но это не ваши стремления. Их прогрессивные мысли совершенно вам не нужны.

— Но мой брат…

— Ваш брат интересуется этим, чтобы развлечь зрителей, а публика — его стихия. Ему, безусловно, интересно читать, что происходит в стране и за рубежом. Но вести нынче мрачные, и вряд ли вы после них сможете не впасть в расстройство. А Павел выдержит.

— Считаете, я настолько слаба?

— Считаю, оно не стоит ваших слёз. Подумайте лучше о том, что вы действительно хотите для себя.

Бурное течение беседы двух молодых людей ненадолго прервало испуганное ржание лошади и последующий лай Рафаэля. Гости причаливали к особняку Розановых как корабли, прибывшего из долгого, полного приключений путешествия, и Анна снова позавидовала, что у них есть такая возможность. Но вот незадача — в плавании своём они были обособлены от мира, и счастливые покорители волн прибыли в порт, в первую очередь выслушивая неутешительные новости с суши. Анна Николаевна вспомнила Наташу Кондратьеву, которая то и дело над ней подшучивала, Марию Фоменко и её гнусные речи про простых людей, и других лицемерных представителей аристократии. Они могут сколько угодно говорить о помощи и благородстве, жалеть и сочувствовать, но действовать только если получат выгоду. А как известно, воистину жив тот, кто постоянно двигается.

— Никто в последнее время не говорил со мной так честно, — призналась Анна Николаевна. Губы её изогнулись в самой тёплой и благодарной улыбке, показывая собеседнику, что в любое время и любую эпоху будет высоко цениться искренность и честность. Постоянное выражение лица молодого человека, которое Анна хотела описать в дневнике как железная сосредоточенность, кажется, тоже немного смягчилось, и Никита дерзнул продолжить откровенный разговор.

— Позвольте предположить, что Мария Кирилловна через высший контроль всего, что вы читаете, и следя за каждым шагом, всего лишь желает вас защитить.

— В глубине души я знаю это, — ответила Анна. — Моё обучение мать поручила бабушке Ганне — она же простая крестьянка, но воспитывала ещё моего отца. Она обучает меня полезным вещам таким, как шитьё, видение хозяйства, а также манерам, и мне нравится. Вот вам пример: с самого первого дня, как вы появились у нас дома, я заметила ваши заляпанные грязью брюки и потёртые колени. Лучше оставили бы их слугам… Или мне — я бы живенько залатала.

Никита нахмурился и проверил свой внешний облик с головы до ног тщательно, насколько это удобно делать без зеркала. Теперь его лицо исказилось в смешанных эмоциях, но удовлетворения там точно не находилось. Он посмотрел на девушку пронзительным взглядом, как будто она уличила его за чем-то крайне неприличным. Анна испугалась, что не нарочно обидела собеседника, но Никита ответил довольно благосклонно:

— Непременно обращусь к вам с услугами по части швеи. Но перейдём к тому, что вы хотели до меня донести.

— Поверьте же мне, Никита — это совершенно противоположно тому, к чему на самом деле лежит моя душа! Я бы хотела учиться врачеванию, и не могу смириться с тем, что проживаю свою жизнь по заветам матери. Её воспитание совершенно не близко мне!, будь тут отец… Если бы папа…

Видя, что Анна снова балансирует на грани слёзного срыва, Никита поступил неожиданно — коснулся пальцев девушки. У него была бледная, холодная и сухая кожа, Анна удивилась первому возникшему в голове сравнению — как оживший труп.

— Теперь ваша жизнь в ваших же руках. Вы хотели перемен? Пожалуйста! Подайте письмо с характеристиками в ближайшее учебное заведение, пускай там рассмотрят вашу кандидатуру. Скажу вам, что уже видал учёных женщин. Вот, с чего вам действительно стоит начать ваше «движение» к новой жизни! Поговорите с матерью также откровенно, как со мной, заставьте её слушать и понимать.

— Я уже пыталась достучаться до мамы…

— Попробуйте ещё раз!

— Вы не понимаете! — Анна вскрикнула и как ошпаренная отдёрнула ладонь. — Вы живёте в доме Розановых, но плохо знаете нашу семью. В том шатком болезненном состоянии, в каком мы все находимся, убедить её сможете разве что вы, Никита!

Девушка потянулась за чайником, налила себе напиток в кружку до краёв и стала попивать чай в попытке сладить с эмоциями.

— Тогда я поговорю с Марией Кирилловной, — заверил Никита, поднимаясь. — Уверен, мы сможем договориться.

Аромат внутри беседки напоминал чайную плантацию с нежным, терпким благоуханием, приятно щекочущим нос, побуждая задержаться ещё на кружечку. Из носика чайника с цветочным, позолоченным рисунком всё ещё исходил пар. Чайная церемония — важная составляющая каждой беседы, однако в чашке Никиты, заполненной с первых минут общения, успела образоваться плёночка, не благодатно влияющая на вкус, о чём он, правда, уже не узнает.

— Прошу, зовите меня Аней, — произнесла девушка шёпотом, не надеясь быть услышанной. Но Никита остановился посреди сада, повернулся к девушке и слегка поклонился.

— До завтра, Аня. Спасибо вам за чай. И кстати… на ужин меня не ждите.

Глава 4. Будет ли истина истинной, если начать сомневаться

На следующий день семья Розановых старалась восстановить привычное течение жизни.

Всё как всегда — встающая с криком петуха мать семейства, Мария Кирилловна идёт встречать почтальона. Она подолгу общается с Андреем Григорьевичем. Усталый после нескольких бессонных ночей Розанов-младший, Павел Николаевич отсыпается на неделю вперёд, пуская слюни на подушку. Его сестра, Анна Николаевна, также спит беспробудным сном после ночного побега из дома и поездки до одесской мертвецкой, к телу погибшего главы семейства, Николая Павловича Розанова... Но нет. Что-то было иначе. В доме появился один загадочный человек, чьё бесшумное появление, однако, не осталось незамеченным.

Идиллию нового дня нарушил стук в дверь.

Мария Кирилловна в это время кочевала по гостиной, разбирала письма и прессу, для неё это дело было сродни обрушившейся крыше, требующее немедленного внимания. Она позволила слуге открыть дверь, не решаясь подняться и встретить гостей сама…

Когда взволнованная служанка забренчала по двери в комнату Анны, девушка едва размыкала глаза.

— Пожалуйста, спускайтесь! Там внизу ваша матушка, доктор Ромашов, следователи и…

— И? — Анну почувствовала, как приближение чего-то неумолимо страшного по кусочкам отрывает от души то, что успело восстановиться.

— Юрист, оценщик и фотограф…

Новость прозвучала как утренний анекдот, придуманный наспех, от того вызвал приступ недоумения. Анна накинула на плечи вечернюю шаль, домашние туфли и срочно выбежала в гостиную.

Действительно, помещение было переполнено людьми, и все они с утра пораньше интересовались смертью Николая Павловича. Один следователь опрашивал Марию Кирилловну о последнем письме умершего, другой тщательно записывал; Павел Николаевич обсуждал что-то в компании доктора и юриста; оценщик, то и дело поправляя очки, делал пометки в записную книжку, выслушивая мнение управляющего домом Михая; прислуга разносила чай нежданным гостям, и Анна Николаевна не представляла, за кого ей стоило бы зацепиться. В гостиной царило неосязаемое напряжение, что готово было ударить по ряду домино, заставить рухнуть всё аккуратно выставленное лёгким толчком по единичной фигуре. К девушке подошёл, судя по всему, самый незанятый человек в броском пиджаке сливового оттенка и усами гусара.

— Bon matin, мадемаузель, меня зовут André и сегодня я ваш покорный слуга-искусствовед, — говорил мужчина с французским акцентом, заглушая звук «рэ» и делая ударение на последний слог через слово. — Меня прислали фотографировать вас!

— Но зачем? — Анна бегло осмотрела гостиную в поисках того, кто мог избавить её от назойливого внимания! В подвешенном нервном состоянии ей было совершенно не до манер и не до съёмки.

— Как же! Фотография — это феномен, реальное отражение времени! С помощью фото мы можем передавать историю без прикрас! Истинная документалистика. Вы должно быть Анна, дочь Розановых? Позвольте, вы следующая в очереди — возможно, в вашем garde-robe хранится платье, что давно ожидает особого случая?

— Неужели это так необходимо сделать сейчас?..

— Естественно, cher Annet! Приведите себя в порядок, будьте неотразимы — фотография передаст ваши чувства и настроения в точности даже через десятки лет!

— Анна Николаевна! — сквозь пелену девушка услышала строгий голос Марии Кирилловны. — Подойди ко мне, пожалуйста.

Анна ухватилась за приказ матери как за спасительную верёвку, оттолкнула недоумевающего Андре и протиснулась сквозь толпу, устроилась на диване рядом с Марией Кирилловной и незнакомым мужчиной в полицейской форме. Женщина сидела, сложив руки на коленках, лицо высокомерно-холодное, будто само явление группы следователей было оскорблением для их дома.

— У тебя спросят, чем ты занималась в день, когда нашли тело папы, — произнесла Мария Кирилловна с педантичностью учительницы, но Анна, живущая с матерью под одной крышей вот уже семнадцать лет, знала, что за этим скрывается сочившаяся из раны боль утраты. — Отвечай честно, ничего не утаивай, если вспомнишь что-то, не кажущееся важным, всё равно говори.

— Конечно, матушка, — и Анна Николаевна, недолго думая, поведала подробный сценарий собственного сочинения — «День в доме Розановых». Ничего нового она не вспомнила, разве что своё удивление, когда увидела Никиту за столом на ужине. Следователь велел привести молодого человека в гостиную, Михай отправился выполнять поручение.

События развивались стремительно. Никиту забрали переговорить в соседнюю комнату — общались они долго. Мария Кирилловна потребовала завтрак и, как учтивая хозяйка, велела сервировать в гостиной с расчётом на прибывших. Тем временем, словно по привычке Павел Николаевич что-то доказывал доктору Ромашову, державшись немного в стороне. Рядом с ними стоял тучной фигуры юрист — мужчина сжимал чёрную папку толстыми, как дубовый ствол, пальцами, которыми, наверное, даже ручку тяжело держать. Он сразу не понравился Анне. Когда Никита и следователи вернулись, по настоянию юриста (представился он как господин Тюфякин) дамы и господа расселись в гостиной.

— В общем-то я пришёл по поводу вашего материального состояния, — Тюфякин кивнул доктору Ромашову. — Дело в том, что у господина Розанова… как бы выразиться помягче? Были тайные счета в Одесском государственном банке. Много счетов. Проследив совершённые операции, мы выяснили, что бумажные ассигнации после займа в банке отправлялись… в разные игорные заведения от Одессы до Кишинёва. Там они, к сожалению, и оставались.

— Что вы хотите этим сказать? — ледяным тоном спросила Мария Кирилловна.

— Николай Павлович, земля ему пухом, задолжал крупную сумму ряду городских казино и букмекерских домов. Одной из них, расположенной в Москве, он под залог оставил ваш семейный особняк.

Анна не конца разобралась, что значат слова Тюфякина, но почувствовала, как резко пересохло горло. Она оглядела лица родных и поняла, что это коснулось не её одну. Нервы подскочили подобно перескакивающей препятствия лошади, сердце устремилось куда-то ввысь, разбивая грудную клетку. От волнения пальцы забегали по ткани сорочки, начали разглаживать одежду. Юрист протянул Марии Кирилловне кожаную папку с бумагами. Счёт за счётом, и женщина начала теряться в огромном количестве чисел, цифры нарисовали перед ней страшный кошмар математика…

— Ах! Моё сердце! В глазах темнеет! — неожиданно Мария Кирилловна вскинула руки — бумаги взмыли и кружащим танцем опали пеплом после взрыва, настолько напечатанное было ужасно. Госпожа Розанова приложила ладонь ко лбу, а не к сердцу, и вдруг мучительно, болезненно закашляла. Доктор Ромашов рванул к женщине со скоростью дикой рыси.

— Мама! — ещё быстрее спохватились дети Розановы. Руки Анны заключили в объятия тело несчастной харкающей женщины, крепко ухватили за талию. Павел Николаевич зазывал Михая и слуг, чтобы те принесли полотенца.

— Давайте я её осмотрю, — Ромашов врачебным взглядом пробежался по Марии Кирилловне. Та упала на диван, будто бы теряя сознание. — Вам лучшей отойти от больной, Анна…

— НЕТ! — закричала Анна Николаевна. Никто из присутствующих не ожидал услышать раскат грома в возгласе милой и кроткой дочери Розановых. Мужчины зашептали, как бы заранее хороня человека. А тем временем в теле девушки поднимался столп гнева — о, эти бездушные люди пришли не для того, чтобы искать убийцу отца, а чтобы убить ещё одного дорогого ей человека! — Уходите! Разве не видите вы, к чему привели ваши проклятые вести?! Доктор Ромашов, отнести же маму в спальню!

Доктор Ромашов незамедлительно принялся выполнять приказ, взял на руки изнывающую от боли женщину и скрылся за лестницей на второй этаж, в родительских покоях. Слуги забегали по дому, как крысы на тонущей палубе. Растерялся даже всегда уверенный Михай — и первое, что пришло ему в голову, это скорее выпроводить гостей из особняка, чтобы хоть как-то облегчить души взвинченных хозяев. Господин Тюфякин тем временем присел на корточки, чтобы собрать разбросанные по полу бумаги обратно в папку, и не было для него занятия важнее.

— Постойте, — тут с дивана поднялся Павел Николаевич. Никто прежде из обитателей особняка Розановых не видел мужчину настолько собранным и решительным. Розанов-младший внешностью пошёл в отца, а потому его огромная тень нависла угрожающе даже над следователями. — Вы взяли достаточно показаний, выяснили что-то? Позвольте, я зайду в участок позже за подробностями… Спасибо, спасибо вам. Нам правда важно выяснить, кто убийца нашего отца.

Следователи кивнули, под указку Михая дошли до коридора и, сняв шляпы, попрощались с Розановами. В доме остались юрист и фотограф, а Павел Николаевич, принимая бремя главы семьи, тотчас вернулся к ним за разговором. Но кроме Тюфякина о крупной задолженности покойного знал ещё оценщик, что давно осматривал особняк на наличие драгоценностей. Никто не мешал ему делать свою работу.

Незаметно Анна осталась в гостиной одна, от чего могучая тёмная сила одиночества лишь усилилась, страдания обрели плоть мифического титана и поглотили девушку целиком, медленно переваривая в желудке. Она терзала саму себя: вырывала распушившиеся после долгого сна волосы, царапала кожу ровными, отточенными ноготками. Кусала, почти рвала губы, потому что жаждала заглушить боль внутри мучениями плоти.

Но даже это не помогало обрести душевное равновесие.

Ей в голову не приходило, что Николай Павлович мог заниматься столь неблагородными вещами. Ставки, игры на деньги, карточное раздолье! — всё это то, что Мария Кирилловна причисляла к богохульству и ни за что не простила бы близких, трать они время и средства на подобные развлечения. Но муж обошёл предубеждения жены, втайне растрачивая семейное наследство и закапывая их дом глубоко в долговую яму. В порыве отчаяния Анна снова закричала. Отец дал обещание защищать её от любого зла, но за спиной нарушал его постоянно. Он, её самый близкий человек, путеводная звезда и свет вдохновения… Мир юной девушки рушился на глазах. Земля содрогнулась под ногами, подталкивая её оступиться и окончательно потеряться в бездне безумия, где существует один язык — язык боли.

— Анечка, — наконец, в гостиную вернулся Павел Николаевич, взял девушку за плечи. — Маме уже лучше. Она звала нас в спальню. Ты сможешь идти?

Анна подняла заплаканные глаза на брата. Она совершенно не понимала, как он держится, откуда Павел черпает силы, чтобы вытерпеть все эти свалившиеся несчастья, и решила продержаться ещё немного ради него.

— Да-да, конечно, — девушка встала с помощью протянутой руки и, шаркая туфельками по деревянным доскам, прошла вместе с братом в комнату матери.

Мария Кирилловна лежала в постели, с хрипом поглощая воздух. На лбу лежала мокрая повязка. Уже полуденное солнце отражалось на стекле киоты, что защищала образ Христа в спальне хозяев. Женщина широко улыбнулась, когда вошли дети Розановы.

— Думаю, у госпожи просто-напросто шок, без осложнений, — подытожил доктор Ромашов, хлопоча вокруг больной, подавая ей теплую воду с мёдом. — Неудивительно, я тоже не поверил, когда узнал…

— Вы всё знали и даже не предупредили нас?! — возмутилась Анна. Гнев снова наполнил её, словно чистый, нетронутый грехом сосуд. Но доктор ответил взвешенно-спокойно.

— Я не мог предупредить ввиду банковской тайны и особенности расследования убийства вашего отца. Проговорись я, и полиция незамедлительно обратилась бы ко мне с лишними вопросами. Но, как близкий друг вашей семьи, я решил подготовиться заранее. Для чего и позвал оценщика, который осмотрит ваш дом на наличие драгоценностей, что он выкупил бы вместо уплаты залога.

— А фотограф?..

— Он тут скорее по собственной инициативе. Ну и государева служба обязывает.

— Какого рода драгоценности нужны оценщику? — спросил Павел, заядлый коллекционер.

— Такого, что будут стоить не меньше пятиста тысячи рублей.

Павел цокнул языком, но проглотил засевшие на языке ругательства. Затем обменялся взглядами с Марией Кирилловной — Анна не успела рассмотреть эмоции, возникшие в этот момент на лице брата — и вышел из спальни, громко хлопнув дверью. Послышался глубокий вздох сперва Марии Кирилловной, затем Ромашова.

— Что ж, оставлю вас одних, — сказал доктор. — Паше я сейчас нужнее. Мария Кирилловна, главное, выпейте воду к моему возвращению.

Как только Ромашов отошёл от кровати, женщина залпом опустошила стакан, как будто рюмку водки. Не хватало только закуски, от чего Мария Кирилловна скривилась. Ромашов увидел это и вздохнул пуще прежнего, но молча покинул спальню.

— Бог ты мой, что за вести! Абсурд! — Мария Кирилловна издала болезненный стон, схватилась за голову. — Эти головные боли сведут меня с ума!

— Мама, доктор Ромашов уже говорил, что ваши боли — фантомные, то есть, вы их надумываете… Вам нельзя лишний раз волноваться.

— А как тут не разволноваться! Пришли, говорят, что после смерти мужа на вас падают его гигантские долги, и не предлагают даже денег, чтобы помочь их погасить! Теперь будем делить дом на два — одну часть на продажу, другую жить! Вот что, Анечка — давай подыщем тебе богатого мужа, из купцов, например…

— Мама…

Анна хотела разозлиться, выпустить коготки и оскалиться. Но к тому времени в душе сталось пусто — злость съела всё, к чему могла притронуться.

— Матушка, когда там в гостиной вам вдруг стало плохо, я была так поражена, так напугана! Я подумала, что если и вас не станет… то я не выдержу и уйду из жизни вслед за родителями…

Мария Кирилловна распахнула глаза широко, те, должно быть, выпали из орбит. Не произнося ни слова, она потянулась к дочери, но не нашла сил хотя бы приподняться. Тогда Анна положила голову ей на грудь, вслушиваясь в равномерное биение сердце.

— Мама, как же так…

— Мы обязательно справимся, — сказала Мария Кирилловна. — Всегда справлялись… с Божьей помощью. — Женщина многозначительно покосилась на икону, но молитва осталась непроизнесённой.

День заглядывал в окно спальни неохотно, вяло, своим подавленным настроением хозяева будто отпугивали свет. Дыхание звучало подобно колыбели, убаюкивая Розановых, и никому не хотелось нарушать разговорами столь короткий, но блаженный покой. Анна не заметила, в какой момент момент Мария Кирилловна погрузилась в сон. Она прислушалась — дыхание в норме, после чего вышла из родительских покоев.

Пугаясь предстоящих вестей, Анна решила было вернуться в свою комнату, но, потоптавшись у входа в нерешительности, направилась обратно в гостиную. Сопротивляться неизбежному бесполезно, поняла она. Ей нужно быть рядом с братом, что взвалил на себя все тяжести семейных проблем, и разделить с ним эту ношу. Однако от одной мысли погрузиться в череду возникших невзгод, ей тут же стало мутно, будто настиг приступ головных болей в точности, как у матери. Она хотела бы помочь, но совершенно не знала, чем может быть полезна, ведь навыки её ограничивались шитьем и готовкой ужина по заветам бабушки Ганны.

По пути Анна встретила оценщика. Постоянно поправляя очки, он осматривал каждый квадратный метр особняка. Анна решила, что он одного поля ягода с юристом, потому что оба пришли выжить из семьи последние соки. Оценщик, узнав младшую дочь Розановых, улыбнулся улыбкой человека, который давно ждёт новостей с того света, и слегка поклонился.

— Всё не так плохо, как вам кажется, — сообщил он. — Если продать весь фарфор и, может, коллекционные ковры… погасим пятнадцать процентов задолженности.

— Не смейте решать без моего отца! — выпалила Анна неожиданно грубо и тут же обомлела. Она сказала это по привычке, но реальность снова подсунула ей палки в колёса. — Простите. Я всё ещё не могу смириться…

— Конечно, Анна Николаевна, я понимаю, — мужчина сжал губы и осмотрел девушку с головы до ног, как и подобает оценщику — оценочно. — Позвольте, я загляну в вашу комнату, изучу обстановку?

— Но я не пускаю чужих в свою комнату…

— Работа у меня такая, уж простите. Чем больше денег я смогу насчитать, тем вам лучше. Кроме того, по документам я могу заходить куда захочу...

Анна даже не успела возразить, мужчина скрылся в конце коридора. Она старалась не поддаваться настигающей, подкрадывающейся апатии. Девушка продолжила путь в гостиную, причём, каждые три шага спотыкаясь на ровном месте. У огромных дверей в помещение для гостей Анна встретила сторожившего Михая. Михаю она доверяла, а потому попросила того пройти в её покои и проследить за оценщиком, чтобы тот не наворотил чего. Михай, седоволосый мужчина в самом расцвете сил, посмотрел на дочь Розановых самым жалостливым взглядом, но та не обратила внимания, скользнув ко входу в гостиную.

В гостиной сидели доктор Ромашов, Павел Николаевич, юрист Тюфякин и, неожиданно, Никита. Здесь властвовал хаос сильнее предыдущего, когда рано утром заявились следователи и начались допросы. Розанов-младший выглядел крайне разгорячённым. Перед ними на столе вместо чашек успокаивающего чая лежали бумаги и записки, на поверхности буквально не осталось места для ничего другого. Анне было очень неловко тревожить мужчин, вслушавшись в их разговоры, она осознала, что совершенно не разбирается в звучавших терминах и числах. От чего стало вдвойне обиднее — из-за ограничений матери, ввиду статуса и пола, Анна Николаевна не могла заниматься серьёзными науками, тем, к чему по-настоящему лежала её душа.

— Cher Annet! — внезапно за локоть её подхватил фотограф Андре, не пуская Анну за порог гостиной. Кажется, этот иностранец в приторно-ярких одеждах был единственный, кто радовался происходящему. Фотограф снова осмотрел Анну, так пристально, что девушка почувствовала себя центром земли. Он задумчиво приложил ладонь к подбородку, цокнул языком. — Ce n’est pas. Моё время ограничено, мадемуазель Розанова, а вы единственная, чьё фото не занесено в архив. Вставайте же. Allez! Подготовьте ваши лучшие одежды!

И мужчина в цветастом пиджаке преградил Анне вход в гостиную, жестами указывая в противоположную сторону. Она даже немного успокоилась — но стоило осознать, ради чего затеивалась игра в переодевание, её снова сокрушила безнадёга. Им нужны фотографии, чтобы внести в дело и обновить сведения о роде Розановых в министерстве… Мир вокруг девушки стремительно менялся, и Анне Николаевне оставалось только привыкать к новым правилам — что конкретно делать с этим откровением, она не знала. Но решила непременно следовать наставлению отца и продолжать путь по начерченной дороге, изредка лавируя между помехами.

Не встретив оценщика, девушка вошла в свою комнату уже зная, какой наряд ей стоит надеть. В сундуке-гардеробе было потайное отделение внизу, так под грудой одежды Анна прятала очень ценную вещь в её жизни. То было белоснежное платье, заказанное Николаем Павловичем на пятнадцатилетие дочери. О, как оно было красиво и прелестно на ощупь, настоящее одеяние императрицы! Анна боялась надевать его даже ради бала губернатора, и на прощание с отцом, когда он год тому назад уезжал в Маньчжурию. Анна, надевая белое, как саван для мёртвых, платье, ощущала себя не иначе как ангелом — ангелом, что стал символом скорби и душевной муки.

Но тут же Анна отмахнулась от навязчивого образа. Голос, бродящий среди стен особняка, снова прошептал заветное слово: «сдайся», но в ответ девушка лишь быстрее задвигалась по комнате. Из шкатулки Анна достала китайские ожерелье и перстень, последние подарки отца. Такие драгоценности Анна прятала даже от коллекционерской одержимости Павла Николаевича. И всё же кончина Розанова-старшего, как пружина внутри заводных часов, запустила механизм провожания всего, что связывало его с жизнью, в божье загробное царство для благочестивых, в райский сад…

Или в адские котлы? Анна ненадолго задумалась.

Когда девушка возвратилась в гостиную, где в напряжении переговаривались четверо мужчин, то сразу привлекла общее внимание. Красивая, обворожительная молодая девушка — то, что не хватало окружению из счетов и ругательств, которое образовалось в обширной комнате. Приветствовали Анну Николаевну восторженными, даже шокированными взглядами. Они наблюдали, как дочь Розановых рассеянно идёт к выделенному для съёмки месту, к фотокамере на ножке. Странное, вытянутое, механическое устройство в форме коробки совершенно не вписывалось в антикварный интерьер гостиной.

— Вы прекрасны, Annet, mon Aphrodite, — произнёс вдохновлённо Андре и прильнул к фотоаппарату со страстью, как обнимают возлюбленную женщину. — Не могли бы вы капельку повеселеть, мадемуазель? Для приятных воспоминаний принято улыбаться из прошлого в будущее.

— Разве могу я что-то делать против своей воли? — спросила Анна. Голос её ослаб и отдавал хрипотцой. Она чувствовала себя слишком женственно, неправильно счастливой в этих дорогих одеждах. Книжная обложка не расскажет хитросплетения и эмоции сюжета, также и Анна Николаевна — красота снаружи ещё не означала, что внутри яркие цветы не завяли из-за отсутствия света и воды. — Я просто девушка, обучаюсь быть прилежной женой, и ничего не смыслю в разговорах об арифметике и политике. Я не могу даже читать то, что мне нравится. Так позвольте, я буду тем, чем меня растили — всего лишь бездушным украшением для благородных мужчин.

Анна встала, чтобы сделать книксен, завершая таким образом проникновенную, накипевшую от несправедливости речь. Кажется, Анна уже смирилась с тем, что свобода, будь то выбор книги на вечер или путь, определяющий будущую жизнь, никогда не будет ей дозволена. Смерть отца перечеркнула её последние надежды на перемены — потому что появились проблемы покрупнее, чем жестоко разбитые мечты, которые она не могла понять ввиду узкого ума. Анна Николаевна почувствовала себя глупейшей девушкой в Российской Империи — ведь она продолжала верить, что всё наладится хотя бы завтра. Она очень, очень хотела опустить руки. Но держалась из последних сил, следуя завещанию отца, этого иуды и предателя! Так что девушка села на мягкое кресло и гордо, позирующе выпрямилась, как учила её Мария Кирилловна.

Никто однако не настаивал на продолжении чувственной речи, да не возражая. Фотограф на какое-то время растерялся, будучи не уверен, что поймал идеальный кадр, чем воспользовался Никита, приблизившись к девушке и шепнув едва ли не на ушко:

— Ваш путь лежит по течению или против, но единственный человек, определяющий, в какую стороны плыть, это вы сами, Анна. Возьмите вёсла и гребите, как вам наказал отец.

— Мой отец оказался лжецом и смутьяном, — процедила Анна, не веря собственным словам. — Он разрушил то, что строил, обесценил то, чему учил.

— Тогда отпустите прошлое и живите настоящим, там, где ему больше нет места.

Тихие переговоры между Анной и Никитой нарушил громкий, полный потрясения вздох. Они повернулись в сторону звука и увидели взволнованного, вспотевшего оценщика, что буквально пялился на дочь Розановых.

— Невероятно, какая редкость! — мужчина снял очки и вытер глаза, не веря увиденному. — Настоящее «золотое руно»!

— О чём вы говорите? — спросил Павел Николаевич.

— Разве не узнаёте? — удивился оценщик. — Материал, из которого сделано платье Анны Николаевны, это редчайшая на рынке шерсть викуньи — животное из Южной Америки, золотой баран! Это платье стоит целое состояние, потому что крайне тяжело в изготовлении. А украшения на шее и пальце? Невооружённым взглядом вижу — нефрит, национальный камень Китая! Есть ли у вас ещё экземпляры в коллекции? Продав их, мы покроем как минимум пятьдесят процентов долга, в лучшем случае, все шестьдесят!

— Не смейте трогать мои вещи! – Анна теряла последние остатки самообладания. — Это подарок моего покойного отца!

— Который обрёк вас на банкротство, заложив в уплату долга собственный дом?

— Как вы смеете говорить так о покойном герое войны и любящем отце семейства? — неожиданно громкий и опасный голос подал Никита. Он двинулся к оценщику, подавляя того своим грозным видом. Мужчина попятился.

— А вы кто, раз уверенно заявляете такое? — пренебрежительно заметил доктор Ромашов, зло покосившись на Никиту.

— Оценщик прав, — сказал Павел Николаевич так утомлённо и обречённо, что всем в гостиной стало его жалко. — Анна, эти вещи, возможно, были оставлены тебе не случайно. Продав их, мы можем искупить ошибки отца…

— Разве ты будешь продавать свою коллекцию ценностей ради его ошибок? — Анна резко встала. Её лихорадило, и фотограф подал ей руку, чтобы девушка случайно не упала. Гости замолчали, только брат с сестрой смотрели друг на друга хищными, раздражёнными взглядами. Разнял родственников фотограф Андре.

— Дорогие друзья, перенесём ваши споры по поводу наследства на другой день, — он бестактно положил руку на плечо Анны и лицо мужчины застыло в удивлении, настолько мягкая и приятная на ощупь викунья шерсть. — Милое, золотое платье с дорогой bijouterie на девушке — лучший выбор для фотографии для изображения убегающего богатства, а вместе с ним — гнев на человека, что обрёл близких на несладкую судьбу!

Анна действительно приготовилась бежать из гостиной — ей сделалось всё равно, что станет с домом потом, когда она уйдёт, но дорогу ей перекрыл Никита. Она увидела в нём молчаливую просьбу задержаться, и молодые люди вышли из гостиной, чтобы спокойно поговорить. Никто их не останавливал, а вернувшийся на пост сторожа двери Михай покорно удалился в конец коридора.

— Я советую вам задержаться, — сказал Никита. Снова его металлический голос лишал сомнений в сказанном, но Анна пожала плечами.

— Ради всего хорошего, что сделал мой отец, я не отдам никому это платье, — и для пущей уверенности девушка снова пригладила чудесный наряд, чьё появление вызвало у людей столь бурную реакцию.

— Я не говорю вам его продавать, мне нет дела до ваших денег. Я только хотел предложить вам закончить фотосессию, как было изначально.

— Почему же?

— Потому что фотография на веки сохранит то хорошее, что сделал для тебя отец, Аня.

Анна вздрогнула, сильно-пресильно зажмурилась. Она думала, что полностью истощена, что боле не способна мыслить рационально. Но перед глазами пронеслись воспоминания, картины счастливых дней с отцом. Их было великое множество. Возможно, Николай Павлович не был образцовым христианином, но всё же… Она любила его таким, какой он есть. Её самый близкий, всё понимающий человек. И настоящее сокровище — не прекрасное белое платье, а сердечные эмоции, что она испытала, когда папенька вручил ей дорогой подарок.

Она поправила подолы платья, смахнула подступающие слёзы и кивнула.

— Хорошо. Я сделаю так, как ты сказал, Никита.

Они возвратились в гостиную под аккомпанемент тишины. Павел Николаевич теперь спрятался в углу в компании оценщика — о теме их разговора Анна намеренно старалась не думать, а только села на кресло, посмотрела на фотоаппарат и выпрямилась ровнее, чем в прошлый раз.

— Merveilleux, tu es magnifique, — затараторил под нос Андре, настраивая камеру. Позирующая позволила себе отвлечься и повернула голову к Никите. Но тот, вопреки ожиданиям, смотрел не на красивую девушку в дорогом платье, а на доктора Ромашова. Между ними как будто происходил немой диалог, чей смысл был понятен исключительно им двоим, но вонь взаимной неприязни уже повисла в воздухе, не продуваемая. И всё же Анна шёпотом повторила слова Никиты, нового друга её старшего брата, снова и снова проникаясь ими, впитывая мудрость…

Перед тем, как камера на долю секунды озарила гостиную и издала характерный будоражащий звук хлопка, Анна призвала последние силы для едва заметной улыбки, и на лике девушки отразились высшая благодарность.

Фото было сделано сперва в рост, потом в профиль, и, поднимаясь с кресла, Анна испытала сказочное облегчение. Ни о каких разговорах и планах больше не было речи, она удалилась из гостиной сразу же после льстивых речей Андре, держась за платье как за величайшую в мире драгоценность. Всё, что ей теперь требовалось — это уединение в родной комнате, перьевая ручка и чистые страницы в дневнике. Она вошла и немного покрасовалась перед зеркалом, прежде чем снять платье, ожерелье и перстень…

Когда раздался стук в дверь.

— Я не пускаю в комнату…

— … чужих, — закончил стучащий, и Анна невольно ахнула, когда узнала голос Никиты. — Но я, похоже, не чужой для тебя человек, правильно, Аня?

Анна Николаевна открыла дверь незамедлительно. Она хотела бы сказать молодому человеку так много, но по-детски терялась, заглядывая в его голубые глаза. Лицо того хранило выражение невысказанной победы, он вошёл в комнату как к себе домой. Никита сел на софу рядом с книжным шкафом, засматриваясь на обложки сборников стихов. В руках у него была коробка двадцать на двадцать.

— «Я пережил свои желанья, — заговорил Никита сладко-поэтически. -

Я разлюбил свои мечты;

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты».

Анна тут же подхватила:

— «Под бурями судьбы жестокой

Увял цветущий мой венец -

Живу печальный, одинокой,

И жду: придёт ли мой конец?»

Стихотворение Пушкина, датируемое 1821-ым годом, прозвучало, как показалось Анне, неуместно. Она засмотрелась на молодого человека, на его лёгкие движения, едва отбрасывающие тень, когда Никита положил коробку на пол. Вспомнила холодное прикосновение пальцев, которые сейчас разрывали картон, и подумала, что совершенно ничего не знает о прошлом этого человека, от чего его история делалась ещё более таящей и глубокой.

— Я говорил с твоей матушкой вчера, сразу после нашей беседы в саду, — сказал Никита. — Надеюсь, ей уже стало лучше?

— Она любит привлечь внимание выдуманными болезнями, — вздохнула дочь Розановых. — Будет ли милость Всевышнего за наши молитвы и поступки, и она проживёт ещё долгие годы в здравии тела и ума…

— Ну конечно, — Никита издевательски усмехнулся. — На то только воля Бога, чья ж ещё, — и он протянул руки к верху, как бы указывая, откуда распространяется милость для простого смертного.

— Истинно так, — кивнула Анна, не замечая насмешки.

— И всё-таки Мария Кирилловна не разрешила принести для вас новые книги и газеты.

Анна, до того ожидавшая хоть малейших добрых новостей с приходом Никиты, поникла плечами. Она пыталась понять поведение матери, оправдать ценности, что женщина прививала дочери, но ресурсы медленно подходили к концу. Никита тем временем продолжил:

— Однако я решил поступить по-своему и привёз подарки, их ценность не меньше твоего прекрасного белого платья. Вот, глянь.

Анна встала на цыпочки и посмотрела на то, что было внутри коробки — и тут же упала на колени. Всё внутри девушки запело, да так лирично и виртуозно, что явным стало вмешательство богини музыки Эвтерпы. Песня эта была весела, радостна и нежна, и другие музы сидели у беседки и завидовали таланту сестры. Анна Николаевна взяла то, что лежало первым в стопке неожиданных подарков от Никиты, и прижала к груди.

Это была книга, и красные буквы на жёстком, жёлтом переплёте гласили — Брэм Стокер. «Дракула».

Глава 5. Воображение приводит туда, куда не ожидали

«2 июня. 1903

В последнее время мне не дают покоя ночные кошмары — мне снится, как нечто ужасное, убившее отца, преследует меня по пятам. Это сводит меня с ума! Я уверена, что дыхание позади принадлежит не человеку, а чудовищу, безобразному и не знающему милосердия, потому что человек не мог нанести столь страшные раны. Оно пришло, чтобы загубить нас, но Розановы не так просты, как кажется, мы готовы дать отпор.

Вчера был крайне насыщенный день. Давно у нас в доме не гостило столько людей не из дворянских семей. Представители разных профессий собрались поговорить о последствиях смерти отца. И Господи помилуй, сколько грязи они смогли выкопать, как обесчестили его покойную душу! Сначала я тоже злилась, словами не объяснить, как сильно злилась. Но дальше пришло осознание, что гнев — это не то, о чём мне напутствовал отец, не гнев является топливом для свершений. Ибо «не будь побеждён злом, но побеждай зло добром!» — говорилось в Библии в послании к римлянам.

К слову о Библии. Несколько дней назад мне бы в голову не пришло, что я буду читать что-то кроме священного писания в тринадцатый раз. Я не ожидала, что полки моего книжного шкафа пополнятся экземплярами — я бы сказала редкими, но в миру они наверняка обыденные. Всю ночь я читала что-то новое, свежее, и радость слова переполняла моё сердце. То были произведения Оскара Уайльда, проза Алексея Толстого, другие романы зарубежных писателей и несколько книг, ставшие русскими шедеврами литературы. Я давно мечтала познать трагедию «Анны Карениной», и решила взяться за неё сразу же после «Дракулы». Потому что этот английский роман… Я читала его во мраке ночи и дрожала от страха. Кто бы мог подумать, что такое сочинил обычный человек!

Я медленно веду к тому, что у каждого человека должна быть своя муза. Скажем, наставник, что помог бы определиться, как поступить в трудный момент жизни. Для меня таким человеком был отец, и после его смерти я отчаянно нуждалась в новом притоке живительного ручья. И вот, в нашем доме поселился воистину особенный человек. Одновременно горько и радостно сознавать, что этот почти незнакомый юноша умел так точно и чувственно понимать нить души — способность, которую будто бы утратили остальные в острый час нужды. Я бы хотела сказать, что Бог свёл нас с исключительной породы человеком — но тот кажется, во Всевышнего совершенно не верует, от того я не решаюсь.

Никита — удивительный человек. Я пишу это без предубеждений, просто всё, что связано с ним, так или иначе вызывает искреннее удивление. Например, на ужине вчера доктор Ромашов просто отказался сидеть с Никитой за одним столом. Их ссора была неясна даже Паше, оба замалчивали разъяснение причин. И это с тем условием, что молодой человек очень мало ест, но слуги из уважения к гостю приносят еды ему в выделенные покои. А ещё именно Никита вызвался поговорить с мамой по поводу моего образования, и потом, вопреки неизменному отказу, принёс мне стопку книг, которыми я теперь зачитываюсь.

Кроме того, он пригласил нас на разговор в саду. Было это сегодня утром. Паша обещал присоединиться к нам.

Возвращаясь к «Дракуле», господин Брэм Стокер, я считаю, пишет не о зле, а о столкновении двух миров — рационального и мистического. Когда мир начинает проникаться наукой, в это царство внезапно входит нечто древнее и языческое. Он пишет о том, что победа над смертью ничего не стоит, если ты при этом теряешь душу. И о том, сколь велика ноша одиночества, обретя бессмертие…

Но откуда ему знать это? Возможно, я накручиваю, но…

На самом деле я в восторге. Умел бы человек поглощать книги с тем же аппетитом, с каким поедают жареного гуся на обеденном столе, я бы съела сразу три! А пока наслаждаюсь дневниковыми заметками Джонатана Харкера и других героев книги. Ох, как интересно, что будет дальше! Победят ли герои страшного монстра или вампир изменит лицо Англии навсегда?

Забыла написать. Я как раз читала книгу, когда в комнату вошла мама, громко и со вкусом, словно то был выход на сцену, она-то могла себе такое позволить. Увидев стопку из книг подобно Вавилонской башне (а потом я специально взвалила в одну гору всё, что было в комнате, от новоиспечённой прозы до детских сборников мифов и легенд и оставшихся сборников стихов), мама ахнула, в глазах промелькнул ужас дикого зверя, и она начала тираду о семье и старых традициях. Впечатлить меня этой заезженной речью стало тяжело, но я слушала и, наверное, всё же смогла заснуть. Тогда мама взяла первую попавшуюся книгу, открыла на первой странице — а то был «Упырь» Алексея Толстого, и ненадолго погрузилась в чтение.

— Ну что, что в этом интересного, дочь моя? — закончив, голос её неожиданно смягчился. Лицо у матери было здоровее никуда, и я в очередной раз убедилась, что этот приём с головными болями или прихватившим сердцем всего лишь отвлекающий манёвр для нежеланных гостей. — Ты любознательна, Анечка, но литературные выдумки разве принесут тебе пользы?

— Да, матушка, принесёт. Когда я поглощена столь убедительными, длинными сочинениями, мне легче переносить невзгоды повседневности.

Этот ответ дал мне Никита, когда я спросила его о подаренных книгах. «Ты уйдёшь в мир иллюзий из суровой действительности. И будешь не надолго, но счастлива», — так ответил молодой человек. И «Дракулу» я выбрала первой для прочтения лишь потому, что это был единственный литературный труд, который он познал из представленного выбора. Он не был любителем обширных романов, потому что «видел всевозможные чудеса своими глазами», Никиту мало что способно тронуть за душу, согласно его же словам. Как итог, мама покачала головой, отложила книгу, хоть в глазах её показался секундный интерес к содержимому, но ничего не сказала.

— Матушка…

— Да, Анечка?

— Могу ли я полагать… если я продам папины украшения из нефрита… что вы позволите мне медицинские курсы?

Я предложила это, потому что должна была сделать шаг вперёд. Должна продолжать движение! Ноздри мамы сиюсекундно начали раздуваться от сдерживаемого гнева, как сейчас помню эту дрожь в коленях в ожидании, что будет дальше. Она не знала, что я втайне велела Михаю отправить моё резюме в Императорский Новороссийский университет на медицинский факультет два дня назад, после разговора с Никитой в саду. Однако вместо слов матушка одарила меня задумчивым, недовольным взглядом и бросила:

— Посмотрим, — и вышла из комнаты.

Да, ситуация в семье Розановых не из простых. Но что плохого в том, чтобы на короткое время погрузиться в мир фантазий, мечтаний и иллюзий? Мне даже захотелось писать стихи в ожидании встречи с Никитой и Пашей! Что это, если не попытка окрасить серую жизнь яркими цветами?».

Анна Николаевна Розанова откинула от себя перьевую ручку, будто та нагрелась на углях. Она чувствовала беспокойство, пальцы дрожали над бумагой. Рядом лежал знаменитый книжный труд Брэма Стокера, Анна решила взять его с собой, чтобы погадать на страницах, как они с братом Павлом Николаевичем делали в детстве. Но оценит ли это Никита, одобрит Павел? Ничего не оставалось, кроме как идти в сад и проверить эту теорию.

Перед тем, как выйти из комнаты, где царила литературно-творческая атмосфера, чье правление было прервано более года назад из-за отъезда отца, девушка повернулась к иконе Святой Анны. Она всё ещё задавалась вопросом — мог ли Николай Павлович после смерти мучиться в Преисподней теперь, когда всплыла правда о его ужасающих грехах, разрывали ли гиены его бессмертную душу? Сомнение, будто червь-паразит, ковырялось в её сердце, прогрызало ходы к ответу на вопрос. Перекрестившись и зачитав короткую молитву, Анна Николаевна вышла из покоев.

Несмотря на трагические события в маленьком особняке Розановых, погода не собиралась оплакивать чужие потери. Издалека веяло морским бризом, приятным и освежающим, что непременно захотелось если не искупаться в море, то хотя бы почитать об этом. Мимо пролетали, горланя, чайки и воробьи, совершенно несовместимые создания, им в такт шумели крестьянские хозяйства. На земле ещё свежи следы копыт, людских ботинок и проезжающих мимо карет, как бы утверждая — жизнь шла своим чередом. Мир большой и неограниченный, ему было всё равно на очередную, случайную смерть. Ведь их каждый день происходит тысячи. Так что может изменить одна-единственная гибель хозяина особняка Розановых, Николая Павловича?

Когда Анна подошла к беседке, мужчины уже сидели там с наполненными чаем чашками. За оплакиванием горя, затем за увлекательным чтением книг — занятия, которые странно перебивают друг друга — Анна перестала уделять время внешнему виду, а потому вышла к ним в домашней белой блузке и юбке, немного запачканной вчерашним ужином. Зато Павел Николаевич: пришёл не на беседу, а на церемониальное мероприятие, в чёрном строгом костюме, в тени беседки он не чувствовал жаркой погоды. Он давно не брился, лицо его покрылось лёгкой щетиной. Помня о ссоре с братом, Анна Николаевна поздоровалась с ним довольно поверхностно, официально. Но Павел, за неимением алкоголя, поднял чашку и в качестве тоста произнёс:

— «Как посмотреть в глаза тому, кто предал?

Что прячешь ты в глазах своих несмелых?

Когда-то близкий, сквозь огонь и хлад,

Проходишь мимо, как чужак".

— Ты это сам написал? — удивилась Анна. Павел весело усмехнулся и чокнулся с чайной чашкой Никиты. Молодой человек будто бы не придал этому жесту внимания, его кружка как обычно не тронутая, с уже остывшим напитком. Он поправил воротник белой рубашки, в которой в первый раз явился в дом — но теперь на одежде следы работы слуг, которые её подшили и выстирали до блеска.

— Мы только тем и были заняты, — сказал Павел, — что сочиняли стихи, пока ждали тебя, сестрёнка. Послушаешь?

— С удовольствием, — ответила Анна, почувствовав разливающееся по телу свежие соки ностальгии. Следующую стихотворную песню завёл Никита:

— «Готов ли ты начать сначала?

И пусть земля прогнила под ногами.

Рисуют карты, стран границы,

Не скроют слёзы чёрные ресницы».

— Замечательно! — девушка захлопала в ладоши, мужчины поклонились немногочисленной публике. — Мне очень нравится. Я сегодня тоже написала стихотворение…

— Анюта, как здорово! — подхватил Павел, вставая на одно колено и хлопая ещё громче, призывая то ли к танцу, то ли к чтению стихов. Никита застучал по столу, пародируя звон гонга. Анна Николаевна исполнила книксен, вынула сложенный листок из страниц книги, сделала глубокий вдох, и начала:

— «Мне суждено мимо Вас проходить

И каждый раз свой взгляд отводить.

Ведь когда Вы вдруг рядом — я замираю

И дикий стук сердца не унимаю.

Сил моих нет Вашим чарам противиться,

Да и я не хочу, как Вы не видите?

Ваш голос: также летние ночи прекрасны,

Пусть слова те совершенно не важны.

И, однажды коснувшись Вашей руки,

Мы вновь друг от друга так далеки.

Быть может, когда-то я к Вам подойду

И в правду сокрытую я Вас посвящу.

Но мне суждено мимо Вас проходить

И каждый раз свой взгляд отводить.

Как к Вам подойду могу лишь представлять,

Хоть, страхом сжимаема, буду молчать.

Так что я развернусь и тихо в затменье уйду.

Я тебе никогда ничего не скажу».

Девушка замолчала. Мужчины переглядывались, не решаясь спросить, кому посвящено это стихотворение. В конце концов Анна ответила сама голосом медленным и рассеянным:

— Я вчера не спала, всё читала… Мне показалось, будто я поместила в слова частичку души, не знаю, как такое возможно… А вы что думаете?

Мужчины молчали, повергнутые в неописуемое изумление. Вскоре Павел подобрал слова и попросил продолжить стихотворный день. И все в беседке имени Каллиопы позабыли о проблемах, о горечи потери близкого. Управляя кораблём, приходится подчинять волны - так ощущалась кратковременная иллюзия контроля. Крыша защищала людей от пекущего солнца и кажется, будто Розановы обрели свой маленький рай, а значит, и спасение.

Анна часто посматривала на Никиту. Она пыталась, словно сон наяву, разобрать эмоции на лице молодого человека. От чего дёргаются неровные губы, насколько сильно сияют сапфиры на месте глаз при красивой рифме. Девушка совершенно ничего не знала о новом знакомом, ей было непонятно, как он, девятнадцатилетний юноша, мог знать так много, будто свидетель стародавних событий или самый настоящий провидец. И сейчас ей привиделся прекрасный момент, чтобы, не стесняясь, спросить:

— Никита, а откуда вы родом?

Лицо Никиты в этот момент обратилось в камень. Девушка уже видела его таким — молодой человек, бывало, запирал эмоции на замок, от чего виделся равнодушным и безучастным к происходящему. Но Анна чувствовала, что это обман. Под сухой, шершавой поверхностью лика скрывалось куда большее. Неужели там хранился великий секрет, о котором она дерзнула спросить?..

— Я выходец из простой крестьянской семьи, — сказал Никита бездушно. — Потому не думайте, Павел, что я хорошая кандидатура в мужья для вашей сестры.

— Не обращайте внимания на игры в свахи Марии Кирилловны, — рассмеялся Павел Николаевич смехом чересчур весёлым и громким, видимо, чтобы отвлечь внимание Никиты от покрасневших щёк Анны. — Никто не поведёт Аню под венец без моего ведома. И всё же, Никита, меня не меньше интересует ваше прошлое. Говорят, без прошлого нет будущего. Вы согласны с этим утверждением?

Анна не ожидала, что Павел поддержит начатый разговор, она испытала чувство конфуза от возникшей ситуации. Значит, это правда, и она подняла запретную тему. Никита пожал плечами, сохраняя то же каменное выражение лица, ответил:

— Воспоминания о прошлом настолько ценны, насколько часто о них вспоминаешь. Но я своё прошлое давно похоронил. Только настоящее для меня имеет значения, и пусть страх перед ошибками прошлого не лишают нас мечты о будущем. Но, если вам интересно, Анна, — Никита неожиданно посмотрел в глаза девушки, что сама душа её сжалась в смятении. — Деньги на путешествия я получаю от одного щедрого друга. Если судьба будет благосклонна, я вас обязательно познакомлю. Он невероятно хорош в написании длинных и бессмысленных мемуаров, вам понравится.

Всего на секунду Никита приоткрылся, одарив слушающих тёплою и дружелюбной улыбкой, что Анне захотелось посмеяться на последнем предложении. Беседа всё больше поднимала настроение и Павлу Николаевичу. Даже закончился кипяток в чайнике. Пока трудолюбивая бабушка Ганна заваривала свежий чай, молодые люди успели поговорить про религию и противоречащие ей приметы, влияние древних мифов и легенд Европы на далёкий материк, Америку. Поговорили про богатство двух столиц и выясняли, какая из двух достойна называться исконно русской — Москва или Петербург? И все задумались, а могла ли с ними посоревноваться Одесса? Анна почти не говорила, только внимательно слушала. Когда бабушка Ганна принесла горячий чайник и чистые кружки, они заговорили на излюбленную тему дворян — политическая нестабильность в государстве и грядущая война с Японской Империей. Никто из присутствующих не мог повлиять на растущий комок недовольства, что неотвратимо катился в сторону Царского села и Москвы, но Павел в присущей ему манере не прекращал верить, что нельзя стоять на берегу и ждать у моря погоды:

— Разве можно допускать к власти людей, что заправляют террором — неужто они будут лучше правительства, вычищающее всех недовольных?

— Какой террор? Что с правительством? — Анна окончательно запуталась. Всё-таки она продолжала сидеть в особняке как в глухом и немом зáмке, и мало что знала из последних новостей. Павел широко улыбнулся, поклонился и вдруг не прощаясь побежал вон из сада. От волнения Анна Николаевна выпила две кружки ромашкового чая. Никита уверял девушку сохранять спокойствие, что не стоит бояться «подарков судьбы», но после этих слов Анна лишь сильнее забеспокоилась. Павел Николаевич вернулся, неся огромную стопку бумаг. Девушка захлопала ресницами, совсем как новорождённый птенец разминает крылья перед первым полётом.

— Вот, свежая пресса, — Павел Николаевич протянул сестре то, к чему она не смела прикасаться уже целый бесконечный год. — Я сам сегодня забрал у Андрея Григорьевича. Мама сказала, раз уж ты книги новые отыскала, — Павел незаметно подмигнул Никите, — то вот, литературка не менее серьёзная. Но я ещё откопал кое-что старое…

Анна нырнула в газеты с головой, жадно исследуя это море фактов и известий. Казалось, не хватит времени целого мира, чтобы исследовать скалистые рифы и подводные тайны журналистской работы. Что-то про волнения студентов, немного про революционные лозунги, страшные теракты. «Новороссийский телеграф» посвящал много времени экономике страны, критиковал одесских чиновников и судей. Каждая статья была подписана как «сенсация», и Анна постепенно начала понимать те странные названия, которые звучали в гостиной при Наташе Кондратьевой и других девушках. «Одесский вестник» порадовал стихами Айвазовского, а «Одесские новости» — иллюстрированным приложением в конце. А также статьи: «Стоит ли сечь детей при других детях» и о воспитании женщин в семье. Анна поморщилась и перелистнула дальше. Было очень много рекламы — продавали духи, посуду и мебель; предлагали частные медицинские услуги и преподавание, открывала двери школа танцев, приглашали в модные рестораны. Не отставали от жизни городские театры, зазывая читающий народ на оригинальные постановки, переосмысление «Евгения Онегина» и новинку по мотивам «Мцыри» Лермонтова. Анне тут же захотелось бросить всё и купить билеты. Наиболее объёмные известия писались в двух колонках, то есть, на русском и французском, и дочь Розановых пожалела, что забросила изучение второго языка.

В компании долгожданных, свежих газет Анна совсем позабыла про то, что находилась в беседке не одна. Прилив счастья штормовой волной смыл все страдания и жизненные трудности. Она поднялась, ей безумно хотелось поделиться чувством восторга и блаженства, что она ощутила вместе с этим открытием, вхождением в мир! — но тут из стопки выпало одинокое письмо с эмблемой Императорского Новороссийского университета.

— Неужели?.. — но слова Павла застряли в горле, также и Анна забыла, как говорить. Она не могла унять дрожь, пока медленно, с трепетом убирала печать и раскрывала драгоценное письмо. Буквы на листке внутри письма для Анны действительно обрели вес золота. Мир застыл в ожидании ответа — будет ли дозволено Анне Николаевне Розановой учиться в высшем учебном заведении Одессы, флагмане науки…

Письмо выпало из рук — Анна резко потеряла силы даже стоять, её на руки подхватил брат. Она ощутила себя тряпичной куклой в руках бессердечной, немилостивой судьбы, и то, что ей надоело бороться против столь могущественного противника. И который дал ей понять, что всё это время она двигалась, но двигалась против течения. Заветную бумагу поднял Никита, он же и озвучил результат:

— Отказ, — а затем жестоко, без сожаления разорвал письмо на части. Так кстати подувший ветер быстро подхватил отныне никому не нужные обрывки и раскидал по чудесному саду, выкидывая мусор из райского места.

— Что ты наделал?! — взвизгнула Анна, вырываясь из рук Павла и буквально кидаясь в объятия Никиты. Никита и правда поймал обиженную, разочарованную жизнью девушку — чему Анна даже не успела удивиться — лишь для того, чтобы аккуратно усадить её на диван беседки.

— Мало ли, сколько у вас ещё будет отказов, — как всегда уверенно произнёс Никита. — Анна, послушайте, какое вам дело до этого университета?

— Я жаждала учиться! — захрипела в изнеможении девушка. — Общаться с профессорами и учёными, умными людьми! Я, глупая девушка, недостойная зваться дворянкой…

— А разве мы с вашим братом тупоголовые? Взгляните, Анна, на ваши учебные материалы — свежая пресса, легендарные книги. Вы также хотели и этого. Это уже есть шаг к вашей свободе. У вас впереди годы, чтоб подготовиться к поступлению. А не получится поступить в университет — заплатите за курсы.

— Были бы у нас деньги на курсы, я бы давно отправил сестрёнку вслед за мечтой, — покачал головой Павел. — С нашими долгами…

— С вашими долгами! Какие громкие слова, — Никита высоко взмахнул руками и чуть не смахнул со стола сервиз. Наконец, глубоко погребённые эмоции вырвались наружу. — Когда вы не знали о ваших долгах, никто не торопился отправлять Анну учиться. Даже сейчас, когда ваше состояние, ваша жизнь под угрозой, никто не спешит расставаться с личным благом! Родители растили вас в сказке, где с семьей Розановых ничего не случится, либо придёт великий спаситель и обернёт любое зло вспять. Но вы не в сказке, а реальная жизнь умеет бить больно. Вот что, Павел Николаевич — в такой тяжелый момент каждый должен чем-то пожертвовать. Мы познакомились с вами в коллекционном бюро, и я предлагаю вам вернуть туда всё, что вы там купили. Затем сверху продать всё остальное, на половину долга. Также Анна продаёт платье и нефрит, чтобы покрыть оставшуюся часть, и закупает учебники, поступает на начальные курсы, куда пускают девушек, то есть, начинает учиться, а потом, при желании, готовится к экзаменам при университете. Остаток денег отдаёт вам, Павел. Вы вкладываетесь в промышленный бизнес и выкупаете часть акций железнодорожных путей — на сегодня это вены России, по которой течёт свежая кровь. И пишите, пишите широко. Всем известно, какой у вас талант, а писатели в ваш век много зарабатывают — пишите стихи и статьи в газеты, пишите в «Новое время», сейчас эта газета очень популярна, обладает двоякой репутацией, то есть, читатели всех существующих взглядов найдутся. У вас впереди целая жизнь, так танцуйте, пока молоды!

Торжественная речь закончилась. Розановы молчали, паря в облаках размышлений. Павел задумчиво массировал подбородок, он как-то виновато поглядел на Анну и тут же отвернулся. Анна слушала Никиту, который уже успокоился и надел на лицо излюбленную «каменную маску», как учёного мужа, хотя понимала, что он таковым не является. О, как сильно ей напомнил этот молодой человек об умершем Николае Павловиче! Дух авантюризма проснулся в девушке, ей захотелось сделать что-то такое необычное, чтобы впечатляло. Ибо настроение её менялось волнами, то возвышаясь, то падая вниз.

— А давайте, — прервала тишину Анна Николаевна, раскрывая книжный труд Брэма Стокера, — погадаем на книге?

— Анечка, разве сейчас есть время? — сказал Павел скорее шутливо, чем сердито. Павел всё это время ходил, делая то шаг влево, то вправо и вперёд-назад, как вдруг остановился, словно понял что-то важное, улыбнулся и сел рядом с Анной. — Загадывай.

Анна Николаевна загадала:

— Стану ли я учёной женщиной? — и назвала страницу и строчку. Павел зашелестел страницами быстро-быстро, будто только и ждал момента.

— «Нас учит не успех, а неудачи!» — процитировал он и стал счастливее, чем младшая сестра. Никита подлил всем чаю и распорядился:

— Продолжайте! Я буду следующим.

Снова беседка наполнилась смехом и радостью. Задавались важные и совсем глупые вопросы, и книга стала своего рода предсказателем. А поедут ли Розановы в Париж и в Берлин, а кто начнёт войну первым — Россия или Япония? И начнётся ли революция, будет введена конституция? Доживёт ли бабушка Ганна до ста лет? И в конец концов…

— Выйдет ли Анна Николаевна замуж? — спросил Никита задорно, бесперебойно листая страницы, точно готовясь к какой-то шалости. Девушка уже не краснела — а сразу теряла терпение и показывала кулак. Книга ответила…

— «И буду я у тебя жестокая, и буду себялюбивая: но ведь любовь всегда себялюбива, и чем она нежнее, тем себялюбивее. Любя меня, ты пойдешь со мною на смерть; или пойдешь со мною, ненавидя меня — перед смертью и за смертным порогом. Все равно — любовь или ненависть, лишь бы не равнодушие».

— Прекрасно, брак у тебя будет как качели, — хмыкнул Павел, поглаживая непривычные волоски над губами. — От любви до ненависти один шаг, Аннушка!

Тем временем к беседующим в саду приближался ещё один гость особняка Розановых. По настоянию Марии Кирилловны, доктор Ромашов поселился в доме, чтобы следить за здоровьем матери семейства. Однако членов семьи он избегал, предпочитая делать записи из покоев, которые бессменно выделялись для близкого друга. Никто не мог объяснить такое поведение всегда общительного, любящего внимание доктора.

— Доброго дня, — поздоровался доктор Ромашов с детьми Розановыми. Затем повернулся к Никите с лицом пренеприятнейшим и брезгливым. — Вы всё ещё здесь?

— Всё ещё здесь, — холодно, почти с убийственным морозом ответил юноша.

— Мне помнится, вы планировали уезжать сразу после похорон Николая, царство ему небесное, Павловича.

— Желания людей переменчивы — сегодня хочется жаренной курицы на обед, завтра уже рыбы, — Никита улыбнулся какой-то крайне недоброй улыбкой, и обнажил зубы.

— Желания людей, говорите…

— Доктор Ромашов, у вас есть новости по поводу смерти отца? — спросил Павел. Доктор кивнул.

— Очень жаль, но следствие не продвинулось в поисках убийцы, — сказал Ромашов однако без признаков сочувствия. — Похороны состоятся четвёртого июня. Есть ли у вас особые планы на завтра?

Один Павел Николаевич задумался над вопросом доктора Ромашова, впрочем, заниматься организационными вопросами он любил. Мужчина снова гладил покрывшееся щетиной лицо, сегодня же пообещав побриться. Анна тем временем не могла оторваться от зрелища — в глазах Никиты и явившегося к беседке друга семьи разыгралась молчаливая дуэль. Девушка уже собиралась поинтересоваться, к чему эти недосказанности и что произошло между двумя людьми, что были знакомы считанные дни, но её любопытство оборвал возглас брата:

— О, да, есть идея! Присаживайтесь, Андрей Юрьевич. Раз вы оказались здесь, то тоже попадаете в команду!

— Спасибо, постою, — решил доктор и тут же изобразил удивление точно такое же, какое было у Анны и Никиты. — В команду?

— Мы можем попрощаться с отцом по-своему — отправимся на охоту!

Анна задержала дыхание — но не от испуга, а от того, что не могла поверить услышанному. Всё-таки Павел Николаевич Розанов уродился не менее безрассудным, переняв страсть отца к приключениям. Девушка вцепилась за рукав пиджака брата и не заметила, что ветер побеспокоил страницы, вынул оттуда книжную закладку и бросил в кустик вишни.

— Мы так давно не ходили в лес, — Анна не могла нарадоваться предстоящей прогулке на природе. Мария Кирилловна не сможет запретить детям почитать отца на свой лад, подумала она. Воспоминания о ночной прогулке по Одессе накрыли девушку, вкус свободы будто сам по себе образовался на кончике языка. Анна Николаевна повернулась к Никите. — Пойдёмте с нами, мы будем очень рады.

— Я бы не стал, — кратко ответил доктор Ромашов. Никита с ним не согласился:

— С удовольствием поучаствую в семейной охоте Розановых.

— А отказы не принимаются, — Павел погладил Анну по голове, поцеловал в щёку и поднялся с места. — Андрей Юрьевич, вы идёте с нами. Вы часто выручали нашу семью, выручайте и сейчас!

Казалось бы, доктор не может вредить ни людям, ни животным, но ни от кого не скрылся тот блеск в глазах, когда Розанов-младший высказал идею пойти охотиться. Вскоре мужчины, обсуждая завтрашний поход, ушли, Анна осталась наедине с Никитой. Но тишина между двумя молодыми людьми вскоре заняла третье место в беседке. Тишина была настолько душевная, доверительная, как бальзам, как лекарство от всех болезней, и вдохновлённая Анна Николаевна больше не боялась высказать величайшее откровение в своей жизни.

— Наш дом — это живой организм, — и голос её был певуч, так мил слуху, как мелодия соловья в лесу, — и его единственная защита – это стены с высокими цветными башнями и флажками, что в сказках украшают замки бедных принцесс! Никита, ты явился в трудный час, когда стена начала рушиться, кирпич за кирпичиком, и все горести и проблемы мира упали на нас, на меня. Я думала, что смогу следовать заветам отца и двигаться, двигаться непрерывно, но что-то постоянно сбивало меня с дороги. И всё же ты всегда был рядом и наставляли на путь истинный. Именно у тебя получилось за короткое время восстановить ритм дыхания нашего дома. Вы стали настоящим глотком свежего воздуха. И я благодарю не Бога, а тебя, Никита, за то, что ты появился в моей жизни.

Анна неожиданно наполнилась слезами, что полились из глаз подобно блаженному дождю в пустыне. Ей стало так легко на душе, так сладко, девушка хотела, чтобы это чувство никогда не кончалось. Она смотрела на Никиту с благоговением, на этого удивительного молодого человека, в его сухие, безжизненные глаза, и не могла понять, разделяет ли он этот чувственный момент вместе с ней.

— Я навсегда буду вашим Милым другом, — сказал Никита, и накрыл её хрупкую ладошку своими холодными, цепкими пальцами. Потом он всё-таки усмехнулся, но до чего этот смех был близок сердцу, стал Анне Николаевне почти что родным. Она глубоко дышала, как будто рядом с Никитой и морской воздух, и запахи дикого леса перестали для неё иметь значение, когда неожиданно заметила, что Никита… не дышит. Его грудь застыла, лишённая всякого движения. Девушка вытерла глаза левой ладонью — наверное, сказалось волнение, и это всего лишь мираж.

— Ты всё-таки не спала, я угадал? — Никита увидел растерянность девушки. — Время, очевидно, не подчиняется человеческим правилам. Хотя мы идём нога в ногу со временем, оно ступает, не зная препятствий, тогда как человека останавливает смерть. Чуднó, не правда ли? Я провожу тебя в комнату, Аня. И передам слугам оставить еду у двери, как обычно.

Анна встала очень резко. И откуда он знал её привычки, известные только слугам? Как бы то ни было, ноги девушки на миг подкосились от усталости, рот приоткрылся в зевке. Последнее, что она спросила, было сказано совсем уж слабым голосом, но её душила неуверенность в завтрашнем дне, она не могла боле мучиться:

— Ты останешься у нас на завтра? И на послезавтра? Я не выдержу, если и ты покинешь меня!

— Мне не стоит оставаться на одном месте надолго. Но, если ты вели́шь, останусь.

— Тогда оставайся, Милый друг. Пожалуйста, только не уходи! — после чего Анна Николаевна перекрестилась, отправляя просьбу далеко на Небеса.

Глава 6. Бездна, что смотрит на тебя

Эти сумерки были необычайно темны и зловещи. Словно тьма из глубин космоса смотрела на людей, которым не повезло быть в этом месте и в этот час, готовая поглотить всё живое безвозвратно. Звуки отныне не принадлежали этому миру, от того ухающая серая неясыть, перелетающая с одного дерева на другое, могла показаться неопытному путнику безмолвной падающей звездой, что всего лишь на долю от секунды освещает мирских обывателей — чтобы тут же вернуть их к первозданной тьме. Мрак подобно эпидемии чумы распространяется среди человечества, её главные последствия — учащённое сердцебиение, вспотевшие ладони и кровь, густая алая кровь, что застывает в жилах. Мерещащиеся образы опасностей, что обретают живые тела и знакомые лица, восстают из заброшенных могил и неотступно следуют, гонятся, жаждут добраться…

Когда день сменяет ночь, тревога не оставляет слабую, человеческую душу. Рождающийся в ночное время суток страх столь же естественен, сколь воля к жизни, когда демоны и прочие выродки, нашедшие свой приют в чёрной беспросветной пучине, выходят на охоту. Это непоколебимая истина, что уходящий закат порождает монстров, чей силуэт не осветит солнечный лик.

Самые смелые, бесстрашные люди не решатся выйти из дома в такую жуткую ночь, когда лес становится воплощением ночных кошмаров, и его крюки-ветви так и тянутся, чтобы прижать к себе и никогда больше не выпустить. В такую леденящую душу ночь время и пространство будто искажается, чтобы случайный человек так и не увидел конец своей дороги. В такой кромешной темноте, как в эту ночь, наступившая следом тишина заставляла дрожать самых бессовестных преступников. Всё сокровенное и недоступное происходит именно под всевластным покровом ночи.

Холод серебряной паутиной опутал идущую по вытоптанной дороге фигуру человека — таков был последний подарок бренной плоти от погасшей этой ночью луны. Но тот не чувствовал хладных пут, как и не видал препятствий. Намерения его были жестоки, однако в этот момент он не знал ни доброты, ни гнева. Позже он ещё признается в скрытом праздном любопытстве.

Человеческая фигура ступала через сад бесшумно и невидимо. В его арсенале способностей — знать, когда будешь замечен и услышан, от того он не испытывал беспокойство случайно показаться кому-то на глаза. Он пересёк часть садового участка, где вели высокие и неважные беседы местные дворяне, ему приходилось в них участвовать. Однако воспоминания об этих разговорах не нарушили каменного выражения лица проходимца, он — словно мраморная статуя, на которой увековечено равнодушие не скульптора, а всего мира. Возможно, что на самом деле творец, работая над этим предметом искусства, хотел передать широкий простор для чувств, свойственных инфантильному человеку. А может, это всё выдумки больного разума, и там нет ничего, кроме безразличия.

Несмотря на ночное зрение, красота сада его не впечатляла. Он обходил ухоженные клумбочки цветов, старался не касаться лишний раз вытянутых ветвей, чтобы днём никто не обнаружил его случайные следы. В умении подкрадываться ему не было равных. Его фигура отбрасывала тень, хотя он был с тенью на равных. На плечи накинут чёрный плащ, затянутый на поясе, поверх белой блузки. Теперь он сам был будто тень.

Шаг за шагом, быстро, как порхание ночной бабочки, как сбегающая от опасности полевая мышь, он проходит по тропинке через сад к небольшой деревянной постройке. Когда-то здесь прятались от разгневанных родителей бабушки и дедушки ныне проживающих в особняке детей. Маленький сарайчик, что построен на углу сада, был кладезем хлама и приятных детских воспоминаний. Но он пришёл сюда не прятаться, а чтобы найти.

Подойдя, он ощутил исходящую опасность, но настолько ничтожную, что смело вошёл внутрь, закрыл за собой дверь. Благодаря повышенной скорости реакций он поймал за руку нападавшего прежде, чем коловидное оружие в ладони противника коснулось его тела.

— Серьёзно? — прыснул он, сжимая запястье врага. Глаз его не дрогнул, а оружие не напугало.

— Я не мог не попытаться, — ответил нападающий мужчина, выдавив слабую улыбку. — Отпустите меня, пожалуйста, Никита, я звал вас поговорить.

Но Никита не спешил. Нечеловеческая сила требовала вырваться наружу так, потехи ради. Он взял мужчину одной рукой за горло, приподнял над землёй, чтобы тело нападающего барахталось в невесомости. Мужчина выронил оружие, потянулся к шее, лицо исказилось в мучениях — Никита недолго любовался его страданиями, прежде чем отпустить.

— Достаточно, — человеческое тело грузно упало на пол сарая, мужчина принялся жадно заглатывать воздух. — Значит, та записка, подложенная под дверь, ваших рук дело? Я уж решил, что не отличил почерк Павла.

— Я попросил написать его. Фактическое время и место встречи пришлось изменить, но я знал, что вы обо всём догадаетесь.

— Ясно… И зачем же вы позвали меня сюда, «доктор Ромашов»? — фамилию и призвание этого человека Никита произнёс голосом насмешливым и немного даже женственным, пародируя кого-то.

Доктор Ромашов встал, стряхнул прилипшую к брюкам пыль. Его аристократическая осанка будто не нарушилась вовсе, в глазах плясала задетая мужская гордость. Никита усмехнулся жалкой попытке доктора продемонстрировать человеческую смелость, потому что страх мужчины он почуял ещё на подходе к сараю.

— Обсудить положение и здоровье Розановых, как и уточнял в записке, — Ромашов поправил воротник пиджака, будто не лежал поверженный секунду назад. — Рядом с такими, как вы, Никита, всё непременно приходит в упадок. Вы сорняк, который нужно вырывать с корнем, пока он не навредил другим прекрасным растениям.

Кап. Кап, кап, кап. Дождь забарабанил по крыше, явно подозревая что-то. Запах плесени на сгнивших досках усилился, смывалась накопившаяся пыль. Запахи этого дома сводили Никиту с ума, но он умел сконцентрироваться на главном — запахе струящейся по венам живительной жидкости, крови. Он посмотрел на доктора Ромашова и ощутил нарастающий голод, потому что давно не питался.

— Вы знаете, до-о-о-ктор, — Никита специально произносил это слово, растягивая буквы, и наслаждался раздражением на лице Ромашова. — Я ведь могу убить за такие слова. Ваш труп никогда не найдут.

— Для вас это будет развлечением, но задумайтесь, как воспримет это Анюта, что знает меня с детства и чьей помощью она безмерно дорожит.

Никита скорее удивился тому, что Ромашов упомянул Анну Николаевну, чем действительно озаботился о мыслях этой бедной девчушки. Так, по крайней мере, показалось доктору. Никита увернулся от просочившейся с крыши струйки воды. Он молчал, и Андрей Юрьевич догадывался, почему.

— Понимаете ли, у Марии Кирилловны, матери семейства Розановых, есть недуг, связан он с ментальной стороной человеческого здоровья. Не буду вдаваться в подробности и засорять вашу голову, просто поясню, что сейчас я единственный, кто может спасти её от изоляции в психиатрической клинике. Болезнь прогрессирует с каждым месяцем, и я надеюсь опробовать на ней новую методику лечения, которую подсмотрел в Европе. Но мне нужно время. Плюс ко всему, анонимность. Паша и Анечка очень любили своего отца и пытаются справиться с потерей, но потерю матери, что будет заперта в окружении таких же больных, и которую они, возможно, больше никогда не увидят, подобьют и их здоровье тоже. Кроме того, долги Розановых…

— Зачем вы всё это рассказывайте? — Никита бестактно перебил собеседника. Руки он сложил на груди в знак нетерпения, что Ромашов всё равно не увидел. — Считаете, мне не наплевать?

— Я в этом уверен.

Никита промолчал. Дождь умиротворённо капал по крыше, Ромашов в абсолютной темноте нашёл церковную свечу и зажёг ее серником. Крошечный кусочек света наконец-то появился в сарае, будто первые лучи рассвета. Доктор Ромашов выдохнул — он наконец-то увидел очертания лица того, с кем говорил, его застывшую изваянием фигуру, и ему, похоже, стало легче.

— Я правда вас не понимаю, Никита. Вы являетесь монстром, которому посвящают легенды, вы — демон во плоти. Зачем же вам оставаться здесь, для чего задержались в особняке Розановых? Неужели из-за просьбы Паши? Как-то это сентиментально и не похоже на поведение бессмертного чудовища.

— Я смотрю, вы уже успели повидаться с мне подобными, — Никита не сдержался и издал смешок. — Должно быть, эта встреча запомнилась вам на всю жизнь.

— Это так, — признался Ромашов. — Моя жена возвращалась с собрания литературного кружка, когда на неё напало некое существо, которое оставило раны, характерные для вашего вида. Две ровные дырочки на шее. Я начал расследование… Но оно приобрело неожиданный характер, — Ромашов скривился, судя по всему, его посетили не самые приятные воспоминания. — Убийца был приезжий и не знал местных правил. А они, поверьте мне, есть, и очень строгие. Один доброволец в расследовании помог мне выйти на убийцу, и я невольно стал свидетелем… Как вы называете это? Борьба за выживание, за охотничью территорию? В благодарность, в том числе за последующее замалчивание некоторых фактов, мне сохранили жизнь. Так я узнал о существовании в Одесском градоначальстве целой стае вам подобных, Никита, и один из них вскоре вернулся ко мне, чтобы предложить сотрудничество.

— Так вы сами нечисты на руку, — Никита словно бы и не был поражён открытием, он сказал просто в подтверждение сухого факта. И всё же уголки его губ слегка приподнялись, от чего в Ромашове пробудилась злость за какую-то только ему понятную несправедливость.

— У меня не было выбора! Либо так, либо смерть. Тем не менее мы условились на том, что я буду подыскивать подходящих людей для «жатвы», скрывать следы существования стаи, а также контролировать появление в их владениях других представителей вида. Взамен у меня появилось определённое влияние, и в каком-то смысле большинство моих желаний стали легко осуществимы. Поэтому найти тело Николая Павловича со следами клыков на шее было для меня… шоком. Я был обескуражен, никто не санкционировал его убийство для жатвы. Я бросил все силы на то, чтобы найти убийцу. И я… нашёл. Нашёл в гостях у Розановых.

Доктор Ромашов ненадолго замолчал, справляясь с отдышкой. Он ни с кем никогда не делился историей, что на самом деле произошло после смерти любимой женщины. Будто тайна эта умерла вместе с ней. Он смахнул пот с лица, хотя продрог от ночной прохлады. Теперь, когда все важные карты раскрыты, доктор Ромашов не смел отступать. На несколько секунд его парализовал дикий, животный страх, от которого волосы встали дыбом на теле, и который побуждает на одно-единственное действие — спасать свою шкуру. Мужчина ещё раз поднёс свечу к лицу собеседника, увидел, что глаза Никиты сохраняют естественный голубой цвет — значит, у него есть шанс уйти отсюда живым — и произнёс, не в силах сдерживать мандраж в голосе:

— Вы и есть тот вампир, что убил Николая Павловича Розанова.

— Это все ваши доказательства? — выцедил Никита каждое слово. — Вы узнали во мне вампира, которого прежде не видели, и сразу же решили, что убийца Розанова-старшего — я?

— Признаюсь, что в момент, когда встретил вас впервые, терялся в сомнениях, — кивнул доктор, соглашаясь. — Но чем дольше я наблюдал за вашей жизнью в доме Розановых, тем больше убеждался в своей правоте. Вы следуете за Пашей по пятам, общаетесь с Марией Кирилловной, но вот что интереснее — помогаете Анечке. Я заметил, каким просветлённым взглядом она целится в вас, вы ей нравитесь. Легко, должно быть, притворяться благодетелем, когда на тебя смотрит юная, наивная душа, не ведущая об истинной природе зла.

— Осторожнее, — предупредил Никита.

— Я буду, уверяю. Поймите, Розановы мне очень милы, я давно был в дружбе с убитым Николаем Павловичем. Я готов оказать им помощь всеми средствами, искренне желаю добра. Но вы мне мешаете. Я не верю в вашу пробудившуюся совесть, ибо ваш молодой облик да не обманет меня, вы старее, чем может показаться. Сколько же на вашем счету таких несчастных, чей устой жизни вы пошатнули случайным убийством из голода?

Никита молчал. А когда заговорил, то в голосе его не было и тени сожаления, всего лишь констатация очевидного.

— Я не знал, кого убил. До поры до времени.

— Но почему тогда, — не унимался Ромашов, — вместо того, чтобы скрыться с места преступления, вы остались в стенах дома, где вас приняли с радушным гостеприимством? Зачем же, Никита? К чему вы носитесь с Анютой, что сильнее остальных переживает смерть отца? К чему эта подачка с книгами, уединённые разговоры — откуда у вас желание подарить утешение несчастной девушке? Неужто прониклись чувством вины за содеянное перед её неокрепшим умом? Что ж, услышьте и узрите правду — своими действиями вы вырываете Анечку из привычного сказочного мира, а к жестокости реальности она ещё не готова, и таким образом вы делаете только хуже.

В ответ — то же глубокое, напряжённое молчание. Слова для Никиты словно солнечное затмение, редки и потрясающи. Он смотрел на человека недвижимо, безэмоционально. Кажется, что дождь, исполняющий песню на клавишах-досках, был разговорчивее, чем опасное, кровожадное создание, коим он являлся почто сто лет. Однако время способно изменить всех, с кем соприкоснулось, если не внешне, то внутренне. Так что сегодня он не даст волю эмоциям — уж точно не так просто.

— Итак, вам дано сорок восемь часов на то, чтобы попрощаться с семьёй Розановых, — сказал доктор Ромашов. Капля каким-то образом попала на свечу, погасив её. Помещение сарайчика снова поглотила ночная тьма, мужчина вздрогнул, как резко это произошло. — Вот, что я предлагаю вам сделать. Завтра мы вчетвером отправимся на охоту, думаю, к тому времени вы успеете придумать нужные слова. Вам такое проделывать не в первый раз, я знаю. Утром вы покинете особняк… Никита, это решение местного вампирского клана. Они строго чтят границы и собственно сочинённый свод правил. Можете считать, я передаю слова их главы, чьё имя не смею называть. Конечно, вы можете меня убить, оставить труп на растерзание волкам. Но сейчас эти волки-кровопийцы окружили поселение, они хотят быть уверенными, что всё идёт по плану. Также, на случай своей смерти, я велел обнародовать завещание, в котором авторитетно раскрываю имя убийцы.

— Ну-ну, прекращайте разводить полемику, — Никита зашевелился, ночным зрением он увидел, как доктор со страху отскочил в сторону, и не сдержал улыбку. — Вы умеете вести переговоры с «мне подобными существами». Считайте, свою работу вы выполнили, до-о-о-ктор. Отчитайтесь перед теми, кому скармливайте людей, которые доверились вам в поисках лечения. Монстры часто заманивают в сети знакомым, человеческим лицом и благими намерениями, не правда ли?

— Я привожу к ним людей заведомо погибших или неблагородного толка, коих не жалко, — ответил Ромашов брезгливо, даже не замечая, как начал оправдываться, что и вовсе вызвало у Никиты хохот. — Вампир отчитывает меня по совести, дожили.

— Увидимся на завтраке, до-о-ктор. Не переживайте — завтракать человеческой кровью я не стану.

Приоткрылась дверца — вампир вышел из старого, затхлого домишка и сиюсекундно слился с темнотой. Доктор Ромашов, не услышав даже угрозы расправы напоследок, долго стоял, прячась от усиливающегося, ненасытного дождя, согревал себя руками и думал:

«Удивительный человек… то, есть особь. Всего лишь ещё одна особь этого паразитирующего на людях вида».

Следы, ведущие к особняку через забытые места сада, вскоре смыло дождём. Вампир спрятался в тени и теперь из интереса следил за человеком. Очень чесались клыки, отдавали неприятным покалыванием в дёснах! Он увидел, как тщательно человек стряхивает прилипшую землю с ботинок, проверяет одежду, чтобы не занести грязь, а вместе с тем улики, в дом. Но в этот раз ночь не привнесла новых жертв в бесчисленный список имён книги мёртвых, благоразумно сдержав жажду до более удобного момента.

Глава 7. Я видел конец, и он прекрасен

«3 июня. 1903.

Я всё-таки не выдержала и заснула в середине вчерашнего дня. Мой мозг требует поглощать книгу за книгой, а организм чего-то более простого — выспаться. Абсурд, сказала бы матушка, недоразумение! Однако со смертью отца изменилось слишком многое, даже, казалось бы, такие простые вещи. С чем я никак не смирюсь… В последнее время я думаю об этом часто. О том, как зарождается жизнь, и что будет после смерти. Наверное, таково влияние на меня книг, и я очень этому рада. Учёная женщина должна задумываться о глубокомысленных вещах, особенно перед сном.

А очнулась я, скорее всего, в полвторого ночи. Проснувшись, в первую очередь я зажгла лампу и открыла страницу романа про Анну Каренину — вчера я забыла, на чём остановилась в «Дракуле», потому что потеряла закладку в саду. И так явно ощутила чужой взгляд, скользящий по спине. Я никогда прежде не знала этого чувства — теперь буду. За мной наблюдали, может, до моего пробуждения?.. Я ощутила холод и страх, обернулась к иконе, посмотрела в глаза Святой Анне. Я испугалась так, что книга выпала из моих рук, и решила, что сам граф Дракула явился по мою душу! Но, когда я перекрестилась, то краем глаза увидела Никиту. Он следил за мной с явным любопытством.

— Не спится? — он спросил нежно и искренне, будто обращался к возлюбленной. Таким голосом говорят исключительно радостные новости. Я не слышала, чтобы он говорил так раньше. И побоялась, что между нами могли проскользнуть какие-то… чувства, выше дружеских. Но я не могла удержаться и призналась, что не прекращаю чтение книг, как они захватывают меня в путы вымышленных, но столь реальных историй! И то, как сильно я нуждалась в этом! Тогда Никита сел немного поодаль от меня на пол (а я расположилась перед рабочим столом), и начал мне рассказывать про другие книги, про их авторов. Его рассказы не уступали книжным, я бы с удовольствием их записала — каковы были подробности, описание пространства, развёрнутость нюансов и деталей! Увлекательный роман, сотканный как будто из мемуаров этого юноши, прервал летний рассвет. Мягкие лучи восходящего солнца упали на наши лица, и Никита сознался, что тоже мучается от кошмаров, которые не может растолковать. Я посоветовала ему обратиться к бабушке Ганне, ведь она умела распознавать знаки и образы настоящего во снах. Он обещал обратиться к ней.

Как и в прошлый раз, Никита поторопился уходить, дабы нас не застали вдвоём, и по пути к выходу задел одну из книг, что до сих пор были раскиданы по полу. Оттуда выпали старые фотографии, которые я распределяла по книгам в соответствии с годом издания. Там и общее фото нашей семьи перед отъездом покойного отца, наши с братом детские фотографии, где у меня постыдно пухлые щёки… От меня не спрятался его заинтересованный взгляд, но Никита будто бы почувствовал мою тревогу и отвернулся. На прощание я сказала, что обязательно покажу ему старые снимки, когда наберусь смелости, а он посоветовал мне поспать ещё хотя бы до завтрака, чтобы набраться сил.

Этот удивительный человек давно ушёл, а мысли о нём долго не отпускали меня. Стыдно сознаваться, что я его так и не послушала. Меня уже позвали, но не могу не записать, что, когда мы с Никитой общаемся, во мне пробуждается что-то, унаследованное от отца. Тяга к грандиозным мечтам? К исполнению всего задуманного, неважно, насколько оно безрассудно? О, помоги мне, Святая Мать, решиться! Дело в том, что вчера вечером пришло письмо от Марии Павловны, приглашение на день рождения её отца. Они устраивают бал в старомодным стиле, с париками и платьями на корсетах! Проходить празднество будет в театре оперы и балета. И мама обещала меня отпустить! Я не верю своему счастью. Но сложность в другом. Я собиралась… пригласить туда Никиту. Уверена, ему не составит труда нарядиться более статусно да попасть туда одному… Ох, где это видано, чтобы девушка приглашала на танец молодого человека. Но я просто одержима идеей наконец-то удивить нашего Милого друга! И я это сделаю. Клянусь перед иконой.

Я пишу эти мысли сразу после завтрака, в преддверии, когда мы вчетвером отправимся в лес на охоту. От осознания, что мы снова идём охотиться, что так любил покойный папенька, меня в дрожь бросает. У меня есть личное ружьё, но оно всё ещё не познало запаха пороха, потому что я — совсем трусливая, на то и девушка. Папа часто брал меня на охоту, но всего лишь наблюдательницей. Для меня в детстве это было не более, чем развлечение взрослых. Получается, я до сих пор не выросла, раз придерживаюсь того же мнения?.. Обязательно поговорю об этом с Никитой.

А ещё я получила на руки стопку свежей прессы. Вкус реальной жизни, конечно, отличается от того, что я вижу и слышу дома, вычитываю из книг, но пока я держусь и не падаю в уныние…»

— Анечка! — раздался мужской голос из коридора, Анна Николаевна вздрогнула и вынужденно отложила перьевую ручку.

Все вещи были собраны, люди в коридоре ждали её одну. На самом деле Анна тоже была готова, но только внешне. Она была одета в охотничий костюм зеленовато-коричневого цвета, правда, брюки ей стали ужасно малы, от того вдвойне неудобны — за то длительное время, что отца не была рядом, она отвыкла от этого элемента мужской одежды, повлияло и то что, в последнее время девушка питалась крайне скудно, излюбленным блюдом в рационе Анны была печаль. Она бережно сняла охотничье ружьё с настенной полки, погладила его, представляя Рафаэля и его мягкую шёрстку — это её успокоило и придало сил — и вышла из комнаты. Её запись в дневнике осталась неоконченной.

Состав охотников не изменился. Для Никиты постирали и выгладили одежду Павла Николаевича, сам Павел одел отцовские вещи. Они шли ему очень хорошо. В доме также всегда хранилась одежда по случаю для доктора Ромашова. Анну Николаевну мужчины приветствовали тёплыми улыбками. Мария Кирилловна ходила между ними и причитала, напоминая жильцам кудахтающую курочку, бегающую за цыплятами.

— Будьте осторожны! Вернётесь без дичи — ничего страшного, главное, возвращайтесь сами!

— Что ж вы беспокоитесь, Мария Кирилловна, — сказал Ромашов. — Мы тут все опытные охотники, ничего с нами не случится.

— А вот случится! Сердцем чувствую, — женщина сжала крестик на груди, перекрестила сперва сына, потом доктора, следующим — давнего гостя особняка, и последней повернулась к дочери, крепко взяла её за руку. — Я знаю, они не дадут тебя в обиду. Но всё-таки будь осторожнее, ладно, дочка?

— Не в первый раз я иду в лес со взрослыми, матушка, — теперь весело улыбнулась Анна. Они обнялись, Мария Кирилловна пообещала молиться за них вплоть до возвращения, и четверо людей вышли из особняка по направлению лесистых краёв у берегов Чёрного моря.

Павел свистнул Рафаэля, который, как обычно, сторожил ротонду, но тот прибежал неохотно и даже зарычал на идущих в поход. Розановы удивилась, не узнавая добродушного пса, и Павел повёл его за собой едва ли не силой. Пришлось принять совет доктора оставить охотничьего пса в покое, но, подходя ближе к лесу, Анна увидела, что Рафаэль всё равно плёлся за ними следом, пусть на приличном расстоянии.

Путь лежал длинный, в самые глубины леса. Стоны чаек заменило сладостное пение птиц, от смешного кукованья до стучания по стволу дятла. Свобода ощущалась в каждом шаге по зарослям, в удивлении от прячущейся земляники, в случайно упавшем на плечо дубовом листе. Лес шёпотом общался с юной девушкой, рассказывал завлекающие истории — где прячется шипастый ёжик и как погладить его, не поранившись, с какой ветки перепрыгивает шустрая белка, и скоро ли наступит полнолуние, призывая волков к синхронному вою…

— Никит, а я что, не рассказывал, а? — завёл Павел. Он души не чаял в докторе Ромашове, и рассказывал одну и ту же историю по сто раз. — Почему все в семье Андрея Юрьевича зовут просто «доктор Ромашов». Рассказывал? Ну напомню: его всем отрядом так звали в армии! На войне пятнадцать лет назад он спас жизнь нашему отцу… Земля ему пухом! За что же Бог подарил Николаю Павловичу такую не благородную смерть! Истерзан неизвестным…

— Замечательная история, — ответил Никита, но было в его голосе что-то отталкивающее, от чего сразу говорить расхотелось.

— Паш, не надо, — шёпотом попросила Анна Николаевна. Павел посмотрел сестре в глаза, увидел что-то, и сменил тему разговора.

Они ушли достаточно далеко от деревенских построек, вскоре перешли в охотничью стойку. Анна ступала, замыкая разобщённый строй, когда Никита первым напал на чей-то след. Девушка зажмурилась от внезапного выстрела.

— Фазан! — закричал Павел, возвращаясь с добычей в руках. Замученный взгляд птицы утих с этим криком торжества. Анне стало до невозможности тошно, словно пуля предназначалась для неё. Она отвернулась.

Однако с первой подстреленной добычей мужчины только разыгрались. Снаряды летели во все стороны света, охотники вскоре объявили соревнование по подбитым животным. Павел похвалил чутьё Никиты, который отлично выслеживал дичь с огромного расстояния, а потом подкрадывался незаметно и бесшумно, что даже остальные теряли его из виду. А молодому человеку занятие было по душе — он размечтался подстрелить медведя. Но пока все удовлетворялись глухарями.

Бах! Анна не могла больше слушать эти адские звуки выстрелов. Голова от них кружилась, захотелось вернуться домой и спрятаться в комнате под грудой книг, укутавшись в одеяло. Она не заметила, как мужчины разбрелись кто куда в поисках дичи. Девушка прислонилась спиной к стволу осины и медленно сползла на колени, зазывая на помощь…

— Я здесь, всё хорошо, — голос Никиты прозвучал рядом, он явился словно из тени. Вскоре Рафаэль привёл по следам доктора и Розанова-младшего, ради Анны был объявлен привал.

Зашипели горящие дрова, запах пепла защекотал ноздри. Уже успели пожарить на костре первого пойманного фазана. Пока мужчины жевали аппетитные ножки, Анна и Никита устроились на простыне чуть поодаль, чтоб никто не мог их услышать. Девушка смотрела на довольных охотников, но особое внимание она уделяла брату. Словно забыты были все проблемы и горести, Павел Николаевич переговаривался с доктором Ромашовым, шутил и смеялся. Она подумала, что именно так должны проходить похороны любимого человека — в смехе и радостях, а потом в слезах, но слезах от счастья. Затем Анна повернулась к Никите и спросила:

— Как проходит охота?

— Уж лучше, чем у тебя, — ответил Никита, внимательно оглядывая девушку. Она поняла, что спросила что-то стандартное, будто на вечере с графом интересуется из приличия, а не из интереса. Она одёрнула себя, ведь хотела сказать нечто важное! — но молодой человек опередил. — Вижу, тебя что-то беспокоит, и это не касается охоты. Могу я спросить, что?

Анна совершенно засмущалась. Опять этот человек демонстрировал чудеса, предугадывая её желания. Она мялась и не решалась, поправляла одежду и недоумевала, почему мужчины терпят столь обременяющие брюки.

— Мне хорошо с тобой, — призналась Анна Николаевна, сглотнула скопившийся страх и произнесла: — Если бы я попросила, ты бы отправился со мной?

— Но ты не сказала куда, — усмехнулся юноша.

— Ах, прости меня. Я волнуюсь перед тем, как сказать это, потому что… В общем, нас пригласили на бал в Новороссийский зал в Одессе. Мама сказала, что отпустит... Правда в том, что я бы очень хотела поехать на праздник с тобой, Никита.

Задорное настроение молодого человека тотчас пропало. Умиротворение, что принёс этот день, полный свободы и облегчения от тяжести утраты, смело порывом ледяного ветра. Анна сразу поняла, что так безмолвно звучит отказ — нутро девушки наполнилось разочарованием, но она сделала ничего не подозревающий вид:

— Я пойму, если ты откажешься…

— Аня, — произнёс Никита шёпотом тревожным, точно в затишье перед бурей. — Я говорил тебе, что мне не следует оставаться здесь надолго. Таковы мои принципы — я нигде никогда не задерживаюсь. Так и с семьей Розановых, — здесь он заговорил будто сам с собой, смотря в одну точку. — Паша просил меня побыть с ним до похорон отца, так тому и быть. Завтра утром, когда все уедут на кладбище, я покину особняк вместе, но один уеду из Одессы.

И тут Анну Николаевну накрыл вихрь. Порывистое движение подхватило сердце девушки, закрутило в кольцо и разорвало, раскидывая ошмётки. В груди образовалась дыра, и кровь оттуда лилась рекой, не знающей конца. Она охнула от судорог, что прошлись по её телу, причиняя невиданную боль и изгоняя остатки тепла. Она не могла поверить, не хотела, разве могла она потерять того, кто возродил в ней веру в лучшее будущее, пока остальные не внимали её словам?

— Ты говоришь правду? — спросила Анна голосом неуверенным, не желающим терять надежду. Но Никита кивнул, и его быстрый, простой жест окончательно сразил девушку.

— Зря я вообще остался, — бросил Никита, будто сплюнув.

— Но Милый друг мой, как ты можешь жалеть о времени, проведённом вместе? Об услышанных стихах, о подаренном вдохновении? Разве можешь ты бросить меня вот так, без оглядки?

— Аня…

— Прошу, останься! — взмолилась девушка, потянув к нему свои хрупкие ручонки, но молодой человек отстранился, избегая касаний.

— Ни в одном разговоре с вами я не обещал, что останусь навечно, — и его резкий переход на «вы» прозвучал так холодно этим прекрасным июньским днём! Затем Никита добавил будто в оправданье, но скорее объяснял сложное простыми словами: — Обстоятельства бывают сильнее нас.

— Но как же я буду без тебя, Никита! Рядом с тобой я снова почувствовала, что дышу, дышу свободно. Неужели ты хочешь стереть в ничто приложенные усилия и снова закрыть на ставни окна, что снабжали меня воздухом, обесточить мои лёгкие? Прекрати, умоляю, ты делаешь мне больно…

Никита встал на ноги. В его лице Анна заметила внутреннюю борьбу, словно молодой человек не мог определиться с ролью — быть спасителем или всё же губителем. Девушка увидела, как он будто пианист играет желваками, черты юноши перекошены то от высоких нот, то от низких. И всего на миг показалось та многозначительная эмоция, которая значит — «мне жаль от того, что нужно уехать далеко и надолго от давших кров людей, что кормили меня не только вкусной едой, но и приятными беседами». Но то было не более, чем на миг. Потому что всё то, что Анна могла бы назвать эмоциями, скрылось под каменным слоем на лице Никиты.

— Неужели вы не понимаете, Анна Николаевна, — он возвышался над ней, как статуя Зевса, верховного бога и безжалостного убийцы титанов. — Всё, что я говорил вам, было ложью! Вам требовалось успокоение, и я искал удобные слова для него. На самом деле мне всё равно, что станется с семьей Розановых после моего ухода, и в частности, что случится с вами, Анна.

— Если тебе всё равно, зачем ты старался подбирать слова, от которых мне делалось лучше? Вы врёте не мне, а самому себе! — вскрикнула, не выдержав, Анна.

Но Никита словно не слышал больше, отвернувшись от девушки. Последние его слова были:

— В ваших с Павлом венах бурлит молодость, где есть место безрассудным поступкам. Но пройдёт время и вы остепенитесь… Также, как и я.

Он ушёл, Анне оставалось ничего, кроме как смотреть вслед его уходящей фигуре. Их дружба построилась за считанные дни, но разрушилась в короткое мгновение, и девушка даже не заметила, из-за чего произошёл взрыв. Она не могла остановиться, всё прокручивала в голове вопросы — что произошло, почему Милый друг говорит такие ужасные вещи? Тем временем Никита присел у костра рядом с мужчинами, позабывших о печали, и Анна подавила порыв броситься туда и узнать ответ.

Через минуту другую Павел велел собираться — охотники решили разделиться, чтобы выследить более крупную дичь.

— Лося, пожалуй, будет достаточно, — сказал Ромашов. Никита видел и мечтал о шкуре медведя, и Анна Николаевна заметила, что общение между ним и доктором как будто наладилось. Она решила тоже сделать вид весёлой, непринуждённой девушки, хотя душу скребли черти, пожирая кусок за кусочком, лишая её смысла к существованию.

Костёр был потушен, и вокруг огнища охотники поделились на группы. Ромашов высказал желание отправиться с дочерью Розановых, но Павел Николаевич выступал негласным лидером и возразил, приставил к девушке Никиту. Найдя следы крупного парнокопытного зверя, брат был так поглощён азартом охоты, что не заметил изменившееся настроение сестры. Но и Анна спорить не желала, всякая воля к сопротивлению иссякла. Единственный, кто оспаривал это решение, был Рафаэль, зарычав на молодого человека рядом с девушкой, но верный хозяйке пёс последовал за ней.

Приближался конец дня, и даже через прячущие вид высокие деревья было видно, как закат умелой рукой раскрашивает небо. Среди загадочного шёпота листвы Анна снова услышала чужеродный голос, приказывающий уступить место отчаянию и сдаться. Она опять не послушала его, потому что всё происходящее стало для неё неважным, посредственным. После разговора с Никитой глаза её высохли, не было ни пролито и единой слезинки. Попрощавшись с Павлом и доктором Ромашовым, Анна Николаевна, объединившись с Никитой, ступила другим путём на восток, таким образом создавая засаду вокруг отслеживаемого животного.

Никита молчал. Он сосредоточенно либо смотрел вдаль, либо оглядывался по сторонам, все его органы чувств были нацелены только на то, чтобы найти и убить животное. Страшно-хищное было в его походке, во взгляде, Анна несколько преисполнилось страха перед молодым человеком. Они не говорили совсем. Девушка крепко держалась за ружьё в руках, привыкнув к ноше, однако не легко было идти через дикий лес по пятам за напарником, который ступал нечеловечески быстро, стремительно минуя любые помехи, точно детектив, напавший на долгожданный след преступника. Девушка едва поспевала — а через какое-то время и вовсе потеряла из виду столь опытного охотника.

— Никита! — закричала она, но эхо поглотило слова и вложенные в это имя чувства. Произносить его теперь было чем-то неправильным, оскорбительным, и всё же, оставшись одна-оденёшенька посреди древесной нивы, она попробовала призвать друга снова. Затерялся в листве даже Рафаэль. Она проверила ружьё — заряжено и готово к выстрелу, однако стрелять пока что было не в кого, и дай Бог, так останется.

Уставшая, Анна присела на клуб земли. Она захотела переместиться на берег Чёрного моря, вдохнуть запах соли, пробежаться трусцой по влажному песку. Она вспомнила детство, когда Николай Павлович отпускал детей гулять по берегу без присмотра слуг. Как она с братом по колени заходили в воду и смеялись, если волна всё-таки намачивала одежду! Детство… Теперь то время казалось таким далёким и прекрасным, как будто и не настоящим вовсе! Девушка распласталась на земле, не щадя чистые одёжки. Кажется, что живительные лёгкие природы высасывали память о дорогих сердцу воспоминаниях, чтобы окончательно принять необратимость конца и похоронить всё хорошее на кладбище памяти...

Неожиданно земля задрожала.

Анна не знала, что такое землетрясение, но теперь была уверена, именно так звучит и чувствуется это страшное явление. Следующим она ощутила панику, потому что осталась одна наедине с бедствием. И снова – никто не разделит её страхов и ужасов, никто не спасёт от приближающейся опасности — она одна, на всю жизнь осталась одна!

— Паша, Пашенька! — взвизгнула она с последними крохами надежды, но вместо любимого брата мимо неё рысью пробежал кабан — массивное, свиноподобное животное с вытянутыми вверх клыками вблизи выглядело мерзотнее, чем на картинке. Дикий зверь не обратил внимание на лежащего человека, его напугало другое, и это точно было не двуногое существо, чужеродное лесу. Он был одержим побегом от чего-то более устрашающего — и это «что-то» было монстром, решила Анна, тем самым чудовищем, которое убило отца. Она спешно поднялась, когда рядом пронёсся другой кабан, затем следующий — и девушка тоже побежала, не оборачиваясь, лишь бы не знать, как именно выглядит это сказочное чудище, преследующее теперь и её.

Стая кабанов разогналась не на шутку. Жирные и грязные создания ревели как резаные свиньи, ничего не могло остановить эту звериную толпу. Анна не смогла насчитать, сколько их было, не менее обезумевшая невидимым преследователем. Один кабан пробежал в расстоянии невытянутого локтя от Анны. В беге она размахивала тяжёлым оружием и нечаянно стукнула животное. Разозлённый зверь толкнул девушку, она повалилась прямо на бегу, рассекая щёку. Вкус крови на губах подействовал на Анну отрезвляюще — она вскочила, чтобы продолжить бег к свободе от монстра, от страхов и сомнений! Но путь ей перегородил тот самый кабан, которого она задела ружьём. За несколько коротких секунд переглядываний девушка заметила какой-то проблеск человечности в глазах зверя, который тут же сменился животной яростью. Кабан взвизгнул и смертоносной пулей бросился на Анну.

В этот момент Анна Николаевна поняла, что настоящий монстр всё это время был рядом. Она держала в руках ружьё, нацелилась — но не смогла выстрелить. Не смогла как и в прошлый раз прикончить бедное животное, которое не меньше человека было напугано и всего лишь подчинялось инстинкту выживания. О, как Анна была слаба и никчёмна, девичья душа! Она не способна даже выстрелить, хотя бы мимо, чтобы спугнуть дикого зверя, потому что страшно, безумно страшно попасть и убить! Как убили её отца, жестоко и беспринципно. Дочь Розановых однако не способна даже защитить свою жизнь, трусливый зайчонок! Ибо всё, на что она была способна — пристыженно бежать — как бежала от страха, от боли расставания, от неудач и от скорби. Униженный ребёнок, полагающийся на помощь свыше, хотя проблемы поджидали её здесь, внизу. И это слабое дитя побежало, уворачиваясь от атаки кабана, подчиняясь тому же древнему, первобытному желанию – двигаться, чтобы выжить.

Окрашенное розовыми красками небо неожиданно показалось впереди, на уровне глаз. Этот свет показался девушке спасительным, и она, поверив в чудо, бросила оружие на землю, чтобы бежать быстрее. Хрюканье позади превратилось в ржание демона – но неужели она заслужила быть мешком сена для битья? Всему причиной служили её слабость и нерешительность — или сама судьба вмешалась, чтобы написать на её руке короткие, разрозненные линии в знак неминуемой беды? Деревья выпустили девушку из загона, она выбежала на каменистый участок земли, который заканчивался высоким обрывом. Пробежав ещё немного, Анна, чей взор заполнили миражи да галлюцинации, что видятся всем, кто чувствует приближение рокового часа, подскользнулась и едва не упала с обрыва. Потревоженная каменная крошка упала вниз со склона с пещерным гулом. Неподалёку слышался прибой, однако внизу не было ни впадающей речки, ни какой-либо растительности, что смягчили бы падение.

Анна обернулась, столкнувшись лицом к лицу с разъярённым диким кабаном. Оба создания глубоко дышали, кто от страха, парализующий разум и тело, кто от лютой, огненной ненависти. Девушка осознавала, что она пришла к точке невозврата, где решится её участь — быть раздавленной, истерзанной бешеным кабаном или броситься со склона и погибнуть сразу, без мук. Анна удивилась, что так легко приняла смерть и что не пытается найти третий вариант, в котором она чудесным образом спасается. Будто все события, счастливые и горестные, а также душевные терзания вели сюда, к каменистой дорожке перед обрывом. Значит, так тому и быть. Девушка обернулась к склону…

И увидела свет. Тёплый, мягкий свет, касающийся вытянутой руки. На секунду она увидела лик — тот самый, с иконы, что стояла на книжной полке в комнате. В последний час она захотела во всём сознаться перед Святой Анной. Девушка стояла на краю обрыва и шептала последнюю в своей жизни молитву, пока за спиной орал кабан, копыта его стучали по каменистой дорожке, напоминая, что на кону. Анна сделала финальное обещанное движение – широкий шаг вперёд, за обрыв…

Расстояние длиной в пять саженей хрупкое, совсем не тяжёлое тело девушки преодолело за считанные секунды. Она заслышала собачий лай, пока летела вниз, который, безошибочно, принадлежал Рафаэлю, и её сердце наполнилось удовольствием от того, что именно этот любимый звук провожает её на ту сторону. А последним, что она увидела, было размытое, но всё равно узнаваемое лицо. Однако оно было столь ужасно и безобразно, что Анна зажмурилась, лишь бы не видеть зловещий лик того, с кем было связано столько хороших воспоминаний.

А затем было по-настоящему чёрное море: море стенаний, адских мучений и криков без ответа.

***

Резкая вспышка света ощущалась, будто в раю создали световые лампы, и одну такую подвели слишком близко к лицу. Когда лёгкие заработали, всё тело пронзило сильнейшая агония, рот открылся, выпуская наружу мученический крик. Боль наполнило тело, точно в топку поезда забрасывали уголь — и застучало то, что выполняет функцию двигателя в человеке.

Она жива.

Тук, тук, тук…

Аня.

Анечка.

Сердце набирает обороты, восстанавливается пульс.

Анюта, проснись!

Она делает глубокий вдох, что знаменует окончательное возвращение из мёртвых. Открывает глаза, но не узнает заросшего растительностью человека перед собой. Его голос звучит в голове как высокий прибой, она не вспоминает имя того, кто взывает к ней, целует в щёки и гладит по голове, аккуратно обнимает. Зато вспоминает своё имя.

— Я выжила? — таковы были первые слова Анны Николаевны Розановой, которая, похоже, вернулась с того света. Она пока что не знала, что думать по этому поводу.

— Конечно, да! — мужчина обнял Анну снова, и она ощутила жар, будто где-то под шеей, около лопаток зажгли огромный костёр. Она скривилась, и мужчина тут же отпрянул, извинясь.

Девушка хорошенько проморгалась, восстанавливая зрение, помассировала уши и, наконец, узнала в мужчине своего брата.

— Паша, ты ли это? Оброс шерстью, словно Рафаэль.

— Первым к тебе вернулось чувство юмора, вот так новость, — рассмеялся Павел Николаевич Розанов. — Побреешься тут, когда столько дел.

— Каких дел?..

— Анечка, ты была без сознания три дня. Мне очень жаль, но ты пропустила похороны отца.

Память вернулась к девушке внезапно, жёстко ворвалась в разум. Она вспоминала всё: письмо Николая Павловича Розанова, их любимого папеньки, который обещал вернуться с дня на день, потом известие о его убийстве. Знакомство с Никитой, который стучит в её комнату и приглашает на прогулку по Одессе до мертвецкой, где она прощается с бездыханным телом отца. Общение с молодым человеком, затем вскрывшиеся долги отца, день стихов в компании Павла и Никиты, а последним — охота и, наконец, падение с обрыва.

— Не нужно меня жалеть, — Анна улыбнулась, когда вспомнила мёртвое лицо отца со страшными шрамами, но которого она обнимала с присущей любовью. Всё это стало возможным благодаря Никите, таинственному молодому человеку, который, кажется, повидал все существующие грани жизни за свои короткие девятнадцать лет. Он знал, он что-то предвидел! Наверное, Никита соврал, и по паспорту старше, чем утверждает в жизни. Девушка поняла, что начинает тоскливо хныкать, потому что по непонятным причинам слёзы не шли из глаз.

— Как скажешь, — кивнул Павел, не намеренный уточнять подробности прозвучавшей реплики. — Аня, скажи, что ты помнишь?

— Я помню, как падаю с огромной высоты…

— Как же так вышло? Ты была с Никитой и при оружии!

— Он пропал сразу после того, как мы разделились, — честно ответила Анна. — Я осталась одна, когда вдруг... на меня набежала стая кабанов. Я испугалась, случайно разозлила одного… Он помчался за мной, загнал на обрыв… И я упала. Кажется, кабан столкнул меня… Вот всё, что помню.

— Всё? — послышался удивлённый возглас из конца комнаты — это проснулся доктор Ромашов. Выглядел он крайне изнеможённым, словно это его гнали кабаны по бесконечным лесным массивам. На лбу его выступила испарина, он очень волновался. — Как твоё самочувствие, Анечка? Запахи, звуки нормальные? Непонятная жажда, возможно, присутствует?

— Всё хорошо, спасибо, — Анне было приятно видеть искреннюю заботу в глазах друга семьи. — Немного болит в некоторых местах, но больше ничего…

— Здесь, например?

Доктор Ромашов прикоснулся к плечу девушки — и оно тут же вспыхнуло, Анна рванула и чуть не упала с медицинской койки. Мучения продлились недолго, но девушка запомнила это «касание» на всю жизнь.

— Беспрецедентный случай, — ахнул доктор Ромашов. — Я не знаю, что это за чёрные поражения на коже, но они — явно следы вмешательства, из-за которого ты при падении не получила почти никаких повреждений. Сейчас, я принесу зеркало, и ты посмотришь.

Анна взяла ручное, гравированное зеркало и посмотрела — лицо её девичье юное, милое, но немного бледное, она несколько раз улыбнулась и заметила порез на щеке. Затем повернула зеркало к шее, и увиденное заставило её вскрикнуть от ужаса — там, где недавно вспыхивал пожар от едва ощутимого прикосновения Павла, зияло чёрное пятно. Словно Нюкта, рождённая из хаоса богиня ночи, оставила на ней свою метку.

— Рафаэль привёл нас к твоему телу, — начал рассказывать Павел, пока девушка с помощью зеркала искала остальные неестественные «следы тьмы» на теле. — Картина была страшная. У обрыва повсюду лежали мёртвые кабаны, истерзанные каким-то крайне буйным зверем. Несколько выпотрашенных трупов лежали подле тебя внизу. Когда мы нашли способ спуститься, первое, чему я удивился — возле тебя почти не было крови, лужа была какая-то смазанная. Но я всё равно решил, что ты мертва, Анечка! Потому что упасть с такой высоты и выжить было невозможно. Потом прислушался, присмотрелся и не поверил — ты слабо, но дышала. Это чудо, не иначе! Тогда тело твоё, наверное, было сплошь чёрным, это сейчас большинство этих пятен исчезли. Зажили, может?.. Выносили мы тебя из леса на руках, тащили по очереди с Андреем Юрьевичем бог знает сколько, нашли извозчика, скорее повезли в лазарет…

— Аня, — от рассматривания изображения в зеркале девушку отвлёк доктор Ромашов. — Ты уверена, что там кроме тебя и кабанов никого не было?

И Анна продолжила вспоминать. Она вспомнила, что должна была погибнуть. Её сплющило, она получила раны, несовместимые с жизнью. Но последним, кого девушка увидела, был он: Никита, но в своём истинном, устрашающем обличье. Она не могла ошибаться, ни с кем бы не спутала. Всё это время она жила в сказке, это правда. Но сказки не придумываются на ровном месте — люди, будь то глубокая древность или продвинутое сегодня, всегда вдохновляются реальностью. И этот молодой человек появился в её жизни, словно персонаж из древней легенды — рыцарь в чёрном, что пришёл спасти.

— Нет, никого не было, — улыбнулась Анна Николаевна. Она испытала величайшее блаженство. Девушка подняла голову к больничному потолку, но зрела куда выше. — А где Никита? Он говорил, ему нужно срочно уехать…

— Да, и его отъезд прошёл мимо нас, — ответил разочарованно Павел, пожав плечами. — Понятно, мы не стали искать его в лесу, позже отправили Михая с добровольцами из деревни, но они его не нашли. Последним Никиту видела матушка. Говорит, он явился домой под утро следующего дня, злой и уставший. Ничего не объяснил, только оставил конверт, сказал передать тебе, Аня, и ушёл…

— Признаться, Никита мне не нравился с первого дня знакомства, я рад, что он попрощался с нами, — проворчал доктор Ромашов, но Анна уже тянулась к брату за заветным конвертом. Мужчины заговорили о Никите, у каждого было заготовлено своё мнение на счёт истинной деятельности молодого человека и его настоящего имени, но Анна их не слушала. Конверт не был украшен, никем не подписан. Совершенно обычный конверт, покупаемый на любой железнодорожной станции за копейки, но чья ценность для девушки возрастала с каждой секундой, вплоть до десятка рублей. Она открыла его и дрожащими пальцами достала обрывок исписанной бумаги:

«Анна Николаевна, то, что с вами произошло — безусловно, великое горе и одновременно чудо божественных масштабов. Боль, которую вы пережили при падении, я надеюсь уменьшить следующим письмом. Когда вы прочитаете эти строки, я буду далеко от Одессы. Не огорчайтесь по этому поводу, у каждого человека есть своя миссия, и моя в этом городе подошла к концу. Я познал истории жизни местных горожан, рабочих, купцов и дворян, чьи особняки и усадьбы расположены в пригороде, и мне пора идти дальше. Желаю всех благ семье Розановых. Жду ваши письма по адресу ниже. Никита».

— Ну, что же там, Аня? — в один голос спросили мужчины, что днями и ночами ждали, когда девушка очнётся после необъяснимого медициной исцеления. Однако в ответ Анна покачала головой, мечтательно закрыла глаза и приложила письмо к сердцу, вжимая его в грудь. Она почувствовала лёгкое жжение, но перетерпела боль. По щеке покатилась слеза — скупая слеза счастья.

— Там чудо, — ответила Анна Николаевна.

Вложения (эпилог)

Примечание автора: данные письма вставляются в качестве завершавшей части рассказа. Первое письмо датируется тремя неделями спустя после трагедии и непримечательно. В нём Анна Николаевна Розанова оповещала «Милого друга» о том, что идёт на поправку — видимо, девушка не решалась написать что-то более серьёзное и развернутое. Понадобились месяцы, чтобы девушка преодолела стеснения. Прикрепляю наиболее развернутое и интересное письмо.

Письмо от 25 сентября 1903 года.

«Дорогой Никита!

Сегодня мне приснился сон. В нём мы с вами гуляем на берегу Чёрного моря. Наши ступни обнажены, и мельчайшие песчинки цепляются за кожу, иногда солёная вода щекотливо касается пальцев. Это райское наслаждение, когда дышешь морским воздухом, слушаешь шум волн, а рядом очень близкий сердцу человек, что разделяет с тобой эти потрясающие чувства.

Ваша миссия, как вы написали в коротком прощальном письме, закончилась благополучно. Не серчайте, если я подробно напишу, как сильно изменилась моя жизнь после чудесного исцеления. Я не обязую читать, но всё же хотела, чтобы вы знали.

Теперь я замужем, представляете! Видите ли, после того, как я вернулась с того света, матушка Мария Кирилловна пересмотрела взгляды на моё воспитание. Она согласилась, что произошло чудо, которое открыло ей глаза. Мама перечеркнула те многочисленные запреты, что закрывали предо мною двери в жизнь. И первым моим выходом из дома после поправки был бал на день рождение Марии Павловны Фоменко, дочерью «промышленного магната» (именно так его называют в «Одесском вестнике», о чём я теперь смею знать). Там я познакомилась с её старшим братом, очень умным и обаятельным человеком. Мы танцевали, ах, как долго танцевали вместе, а потом он читал вслух, и я ему! Ромочка — ходячая энциклопедия. Когда я рассказала ему о своей мечте поступить в университет и учиться врачеванию, он пообещал, что сделает всё, чтобы я добилась успеха. А через месяц он пришёл к нам домой просить моей руки. Я верю, что с ним буду счастлива!

Но вы, Никита, должно быть, переживаете по другому поводу. Мой отец, Николай Павлович, после смерти оставил нам в наследство не только дом, но и бессчётное количество долгов, из-за которого этот самый дом у нас грозились взыскать. Здесь за нас заступился доктор Ромашов, которого вы, позвольте заметить, сперва не взлюбили. Право, он хороший человек! Во-первых, он отыскал нам богатых покровителей и снизил стоимость долга на половину, а во-вторых отсрочил дату платежа. Но это и не понадобилось. Потому что Паша, мой брат, что следовал божественному замыслу, когда привёл вас к нам домой, внял вашему совету и продал все коллекционные предметы, что скопил за года. Признаюсь, мне пришлось утирать ему слёзы, ибо это расставание далось ему очень болезненно. Но, выручив хорошую сумму, он скупил акции железнодорожных компаний, как вы и советовали ему, и стал богаче, чем был. Правительство благоволит тем, кто занимается проложением дорог через её необъятную страну. Вот Павел зазнался, теперь хочет в Москву, развиваться на предпринимательском поприще, ибо «все деньги стекаются в Москву». «Как кровь по венам», — добавил он, и я снова вспомнила вас. Но пока брат остаётся в Одессе ради семьи, и пишет, постоянно пишет стихи, прозу, да всё, что в голову придёт!

Если вы думаете, что я не решилась чем-то пожертвовать для общего блага Розановых, то подождите. Вспомните, я носила платье из шерсти викуньи, что называют «золотым руном»? Это был подарок отца, и я долго думала, к чему мне хранить его… Не поймите меня неправильно — я хочу, чтобы Николай Павлович навсегда остался в моей памяти как благородный и любящий человек. Мне понадобилось время, чтобы осознать, для чего конкретно он подарил мне столь дорогие подарки, привезённые из рубежа, и велел беречь их как зеницу ока. Помнится, он даже намекнул: «эти вещи настолько дорогие, что решат любые ваши финансовые проблемы». Он шепнул это Паше, когда тот обиделся, что ему не дарили ничего из Америки. Возможно, так отец закладывал почву для решения трудностей, потому что ощущал дыхание смерти на пороге, когда уезжал по службе?.. Поздно гадать, но я стараюсь не думать о грехах отца, хранить только хорошее. А в знак того, что я в последний раз исполняю отцовскую волю и дарю ему своё окончательное прощение, я продала то платье и нефритовые украшения. Конечно, перед этим я сделала последнюю фотографию, одев их и хорошенько напудрившись. Всё-таки очень красиво!

А наша матушка действительно нуждается в особом внимании. Оказалось, Мария Кирилловна взаправду страдает недугом очень серьёзным, но доктор Ромашов, Андрей Юрьевич, как всегда выручает нас. Он лично занимается душевной болезнью матери, на фоне которой ухудшилось состояние её физическое. Он посоветовал нам отправиться в Крымский курорт — а Паша лишь бы рад потратить деньги, тут же организовал билеты на поезд. Насколько я знаю, сегодня они собираются, а завтра оставляют особняк Розановых на попечение Михаю. Дали разгуляться старому управляющему!

Дом, милый дом… Выйдя замуж, я переехала в родовую усадьбу Фоменко, недалеко от особняка Розановых. Но, как только у нас появились деньги, брат устроил в родном доме ремонт. Ни одна половица больше не скрипнет под весом ноги, никто не прислушается к шёпоту за деревянными стенами. Дом одели в очищенный белый камень и мрамор, что отражает воплощение Гелиоса! Теперь он выглядит, словно резиденция царя. А вы знали, что в саду, если затеряться, можно найти маленький домик, сарайчик, который служил складом ненужных и забытых вещиц? Его убрали, и теперь там стоит фонтан, как в саду на Красной площади (по словам Ромы). Старую ротонду на лужайке, конечно, оставили — там до сих пор целыми сутками нежится Рафаэль.

Знаете, моя новая жизнь не даёт скучать. Я прилежно учусь на медицинских курсах. Право, сколько героических женщин существует на свете, такие как Вера Гедройц, первая женщина-хирург в России! Однако не думайте, что я забываю про обязанности жены. Вечерами мы танцуем с Романом, он научился исполнять число Пи на пианино — гений, не иначе!..

…Но я никогда не забываю про вас, Никита. Моя жизнь в самом деле изменилась после того, как в ней появился мой Милый друг. Потому что я знаю — это вы спасли меня, когда я упала с обрыва. Да-да, я раскусила вас! Я буду благодарна до конца жизни, расскажу о вас дочерям и сыновьям, посвящу вам стихи. Я не знаю, как вы излечили меня, но мне не нужны объяснения — теперь, позвольте, я буду звать вас своим Ангелом-хранителем. К сведению, все чёрные пятна на моём теле исчезли спустя неделю.

Я помню, помню что вы обещали познакомить меня с вашим не менее милым другом, Глебом Афанасьевичем, кажется? Поправьте, если я ошиблась. Или, может, я однажды увижу вас случайно во время прогулки по Петербургу и брошусь в ваши объятия?.. Я храню ваш первый конверт с письмом в старой, рукодельной рамочке, как икону. И жду ваш ответ. Передаю привет от Ромочки, он знает, кому я пишу. Молюсь за ваших близких и за ваш чистейший ангельский свет, чтобы он и дальше помогал найти дорогу заблудшим.

Анечка».

***

Примечание автора: следующее письмо прояснило многие детали касательно загадочной личности Никиты и то, что происходило за спиной Анны Николаевны — оно было от доктора Ромашова, Андрея Юрьевича (что было ясно из инициалов в конце). То, что написано о докторе в рассказе, не является истиной в последней инстанции, но письмо выступает возможным доказательством его двойной игры. Прикрепляю:

3 июля 1903 год.

«Сперва я не был уверен, что вы приложили к этому руку. Ведь воскресить человека из мёртвых… Для бессмертного существа вроде вас есть только один способ так иронично пошутить над жизнью: провести ритуал обращения в себе подобного. Но вы не сделали это с Анечкой, она, возможно, первый человек, которого вернули с того света не с помощью науки. До встречи с вами я думал, что успел повидать всё. Но эти чёрные отметины на теле девушки… Знаете, само слово «вампир» мне не нравится — но вы, похоже, далеко не вампир, верно? Если вы всё же читаете это письмо, не волнуйтесь. Я не выдам ваши особенности лидеру стаи, которому вынужден подчиняться. Надеюсь, когда вы с ним встретитесь для выяснения отношений, меня уже не будет в живых по естественным причинам.

Вы уничтожили одного члена семьи Розановых, но защитили остальных. Странно говорить (то есть, писать) — но я вам очень благодарен за то, что вы подчинились приказу и покинули Одесское градоначальство. Отдельно огромную благодарность я выражаю вам за то, что спасли жизнь Анюте. Трагедия с ней не менее печальна известия о похоронах Розанова-старшего, однако благодаря вашему вмешательству нам удалось избежать новых слёз.

И всё же да будет вам угодно удовлетворить моё нездоровое любопытство в ответном письме. Почему? Почему вы спасли её? Я призна́ю, что ошибался, если вы честно скажите, что Анна Николаевна стала вам неравнодушна. У каждой монеты две стороны, и вы увидели обратную, ту, что вечно жаждет крови — и решили, что хватит? Учитывая ваши уникальные способности, мне хочется верить, что ваша душа заслужила шанс на искупление, и что это не первый случай, когда вы отвечаете за содеянное. Зло, возможно, действительно излечивается добром — либо вы величайший на свете лжец, раз смогли меня заставить поверить в это.

Д.Р.»

***

Примечание автора: очень жаль, но все последующие письма Анны Розановой к тому человеку (или вампиру?), которого девушка иронично нарекла своим Ангелом-хранителем, судя из содержания, остались без ответа. Тем не менее, она продолжила писать о новостях и сплетнях того времени, рассказывала о личном счастье и неустанно благодарила Никиту. Но чем дольше было молчание, тем требовательнее и злее становились слова Аны. После тревожного письма, где она долго обсуждает начавшуюся войну с Японией, и, несмотря на мнение большинства населения, не разделяла патриотические настроения, Анна взяла перерыв. Какие события происходили в её жизни в промежутке между серединой февраля и июнем 1904 года, установить трудно. Но письмо, которое стало последним в череде посланий (написано оно было спустя год, как она испытала «клиническую смерть») к Милому другу, ставит точку в разыгравшейся драме. Это была личная, очень чувственная исповедь. Начинается оно довольно необычно:

3 июня 1904 год.

«Я давно поняла, что пишу по неправильному адресу, вас там нет и вы больше не знаете ни о моих радостях, ни о печалях. Но я устала держать это в себе и только своему Ангелу-хранителю готова доверить самую сокровенную тайну. Правду о том дне год назад, когда я упала с обрыва. Даже муж мой, Ромочка, не знает, как и никто из семьи. Вы глухи и немы, но другого выбора у меня нет, кроме как надеяться, что однажды это письмо доберётся до тебя… Никита.

Когда я стояла там, на краю, решалась моя судьба. Либо встреча с диким кабаном, либо падение с вершины. Право, я могла потянуть время и попробовать бороться с животным, дождаться Рафаэля — или тебя. И очень, очень тщательно продумывала, в какую сторону сделать шаг. В те короткие секунды моя жизнь проносилась перед глазами стройным рядом фотографий. И Господи Иисусе, сколько боли мне пришлось познать снова!

Последний год меня мучила оторванность от мира. Мой родной дом превратился в непробиваемую крепость. Мне было запрещено всё, всё, что было дозволено брату, Паше — и я топилась в зависти к любимому человеку. Когда мама начинала очередную лекцию о том, как мне надо жить, когда приходила бабушка Ганна, чтобы учить меня той самой «науке жизни», я ненавидела их, потом ненавидела себя за то, что родилась женщиной. Когда Паша уезжал в город, вслух я желала ему удачных покупок, но в душе мечтала, чтобы его задавили кони и он лежал дома, запертый вместе со мной. Боже, как меня разъедала ненависть! А потом я часами стояла на коленях перед иконой и умоляла Бога простить меня за свои же чувства! И я молилась не только потому, что меня снедала вина, а потому что других занятий не было. Вздор, дьявольские мысли, скажите вы. Но я устала, поверьте мне, устала от всего, что меня окружает.

Мою усталость должен был снять отец. Он должен был возвратиться со службы и ознаменовать светлое новое начало. Но его жестоко убили. Тогда я не просто потеряла надежду на перемены. Убийца, сам того не зная, уничтожил вместе с жертвой большую часть меня. Должно быть, его убили в назидание мне, за мои грешные мысли. О, как я терзалась, как умоляла меня простить и возвысить душу Николая Павловича! Однако позже я узнала, что даже мой отец, всю жизнь указывавший мне на правильные вещи, сам поступал неправильно. Он был не менее грешен, чем я.

Но я всё равно любила семью. В любви я пыталась найти своё успокоение. Бог забрал — и Бог дал, так считала я. И он правда сделал мне подарок, подарок за все неустанные часы мольбы! Ведь когда ты, Никита, вошёл в особняк Розановых, моя жизнь перевернулась с ног на голову. Ты дал мне всё, что я просила у Небес. У меня было напутствие — я должна двигаться, но именно ты дал мне силу, чтобы делать это. С вашим появлением в доме я поверила, что выдержу наказания, любые трудности, что выпали на мою долю. Я думала, что переживу горести, пришедшие рука об руку со смертью отца, такие, как безденежье, думала, что выдержу отказ из Новороссийского университета. Но вскоре то, что стало потихоньку налаживаться, обратилось в прах. Всего за семь дней я лишилась не только любимого отца и веру в мечту, но ещё и Милого друга. Друга, что подарил мне второе дыхание, тогда ещё буквально.

Вы были холодны, но ваше присутствие наделяло окружающих теплом. Я знаю, что вы обо мне думаете. Что я — несчастная девушка, и будете правы, потому что долгое время я обзывала себя также. Однако я смело возомнила, что смогу продолжать движение даже без ваших волшебных, дающих силы напутствий.

Но это была ложь. Я не могла больше.

Доказательство тому был обрыв. Я стояла и понимала, что оказалась здесь ради покаяния, что я заслужила всё то, с чем мне предстояло столкнуться. Когда вдруг на меня снизошло озарение.

Это не я заслужила всё это. Это всё та Анна, которая любила имеющуюся жизнь. Та Анечка, что всегда соглашалась пойти на охоту со взрослыми, лишь бы не огорчать папеньку, хотя настоящей мне было противно, потому что охота противоречила моей сути! Я хочу спасать жизни, а не губить. Та Анюта, что притворялась покорной, вежливой девушкой, из-за чего лишилась права быть той, кем на самом деле желала. И вот последствие этой лжи: одно неверное движение — и неминуемая, болезненная погибель.

Нам обоим слишком мало места в одном теле, и та, другая Анна Николаевна, покорилась обстоятельствам, вероломно отобрав большую часть. Аня, которая смирилась с несбыточными мечтами, одержала победу. Хотя казалось бы, папы больше нет, столько должно было измениться, у меня появился крохотный шанс, что я могу быть собой! Но в тот момент, когда вы сказали мне, что обманывали меня, что уйдёте… Я поняла — это тело не принадлежало мне даже на половину. Мне пора уйти.

И я бросилась вниз с обрыва.

Я решила, что не останусь глупой, слепой и трусливой девушкой, сделаю смелый поступок. Я соврала, когда сказала родным, что меня столкнул дикий зверь. Нет, я сама захотела шагнуть вперёд, навстречу погибели. Окончить эту невыносимую жизнь. Приято было испытать истинную свободу — свободу выбора. Когда я осознала это, то улыбнулась такой счастливой улыбкой, и страх будто улетучился вместе с ликом Святой Анны. Я сама решила, что мне пора отойти в мир иной. Сдохнуть, сгинуть, если хотите выразиться так! Господи, как же я желала собственной смерти! И скажу вам по секрету…

Там, за завесой, ничего нет, кроме пустоты и боли. Я не видала лица того, кому молилась столько лет. Зато видела ваше. Лицо своего Ангела-хранителя, что вернул меня к жизни.

Первое время я ненавидела себя за то, что спрыгнула. А потом ненавидела вас за то, что ты спас меня, и таким образом обрёк и дальше существовать в этом никчёмном теле. Но Никита, твои последние слова в мою сторону, сказанные вживую, были о том, что пройдёт время, и каждый из нас одумается, «остепенится». Ты оказался прав. И я простила, честное слово, отпустила обиду и злость развиваться по ветру. Потому что время лечит самые загноившиеся раны.

Я ожила вопреки прогнозам врачей, и моя жизнь зашевелилась. Разбился лёд над застывшим озером. Теперь всё иначе. Правда. В предыдущих письмах я писала тебе о причинах моей жизнерадостности. Значит, для того, чтобы зажить воистину счастливой, мне нужно было сперва погибнуть? Что именно со смертью начинается долгожданная новая жизнь — ты знал это, Никита? Поэтому освободил меня из бесконечного забвения, вырвал из цепких лап небытия?

Я радостна, как никогда прежде, и не вру больше ни себе, ни тебе. В моей жизни наконец-то появился смысл. Недавно к нам приходила местная гадалка, и по линиям судьбы на ладони она сказала мне: в будущем я спасу множество жизней. Да, я буду спасать людей, как делаешь это ты, я всегда буду вдохновляться твоим поступком из прошлого. Кроме того, она предсказала мне скорую беременность — Ромочка не может сидеть спокойно, всё хлопочет над детской комнатой. Если будет мальчик, назовём в вашу честь.

Спасибо тебе, мой Ангел-хранитель, единственный, кто по-настоящему простил меня и дал шанс. В качестве подарка прикладываю свои мемуары: страницы дневника, что я писала с момента, когда ты появился в доме, и копии фотографий, что когда-то обещала тебе показать. Я не намерена молиться, но искренне надеюсь, что когда-нибудь твои холодные руки коснутся этого письма.

С пожеланием всех благ, Анна Николаевна Фоменко. Навсегда ваша, беспечальная душа».

Послание от автора

Эти письма были найдены мной спустя почти сто лет, в двухтысячных, по счастливой случайности.

Неизвестно, была ли в этом задумка молодого человека с именем Никита, но в итоге письма действительно нашли получателя. То были мои давно почившие предки. Высока вероятность, что они при жизни никогда не видели Никиту в лицо, и что он назвал адрес, придуманный на ходу, не заботясь о последствиях. Квартиру моих бабушки и дедушки собирались продавать, и, разбирая хлам, я обнаружил коробку, в которой хранились подарки Анны Николаевны и ларец с коллекцией писем. Расспрашивать, почему никто не избавился от старых записок, было поздно. С пробудившимся интересом я перечитал записи (что сохранились достаточно хорошо благодаря бережному хранению), и решил воспользоваться уникальной возможностью написать подробный рассказ, основанный на реальных событиях. Опубликовать его анонимно было вынужденным решением. Не все поверят в то, что это действительно было, хотя письма и мемуары выступают неопровержимыми доказательствами.

В этом рассказе я хотел отразить дух того времени, таким образом придавая ему больше глубины и драмы. Много времени я провёл за изучением источников, чтобы разговоры людей, живших в эпоху начала двадцатого века в Российской Империи, выглядели естественно. К сожалению, мы никогда не узнаем, как на самом деле развивались события с 29 мая по 3 июня 1903 года, какие чувства наполняли людей в тот момент, хоть моей задачей было описать максимально точно, так сказать, приблизиться к оригиналу. Буду смел и предположу, что именно так они вели себя, именно те слова произносили, когда в семье произошла первая трагедия, затем случилась вторая. Но ответ на вопросы доктора Ромашова — правда ли Никита чувствовал вину за произошедшее и хотел заслужить искупление, или, как равнодушный бог, свысока взирал на судьбы смертных и смеялся? — я не решился углубляться, оставляя на размышление читателю.

Но на написании рассказа, посвящённой «несчастной девушке», я не остановился. Закончив работу, я отправился в своё собственное «паломничество», чтобы отыскать потомков Анны Розановой (Фоменко). Я был приятно удивлён, проследив их генеалогию — увы, Анечка не смогла назвать детей в честь своего «Ангела-хранителя», потому что родила троих дочерей, все они дожили до среднего возраста. Анна Николаевна, как и мечтала, закончила университет и стала доктором медицины уже после Февральской революции. Отправилась в добровольческий корпус сестёр милосердия на Великую войну (тогда так называли Первую Мировую). Героически сражалась за жизнь пациентов во время вспышки испанского гриппа по всему миру. Анна Николаевна пережила наиболее значимые события в истории СССР и почти не пострадала от разрушительной политики того времени. Её муж, Рома Фоменко, был опорой во всех начинаниях жены. Неизвестно, приезжала ли Анна в Санкт-Петербург, чтобы посетить дом, по чьему адресу отправила столько писем, и увиделась ли с Никитой ещё раз. Она скончалась за несколько дней до начала Великой Отечественной Войны, в июне 1941, от рака лёгких. Уверен, Анна одна из первых отправилась бы на фронт.

Тяжелее отследить течение жизни остальных Розановых. Их особняк поглотил близлежащий город, Одесса, и сейчас выглядит как заброшенный исторический памятник культуры. Туда никого не пускают, но вряд ли внутри осталось хоть что-то интересное, всё давно разграбили или отправили в музей. Насколько мне известно, разбогатевший Павел Николаевич перебрался в Москву, где построил блестящую политическую карьеру, сохранив репутацию и состояние в ходе трёх революций. При Советах он вернулся на Украину в статусе депутата. Он пережил сестру всего на два года. Мария Кирилловна Розанова же осталась в семейном особняке, хотя часто выезжала в гости и за границу. Умерла от болезни (не указанной) в 1917 году.

Настоящим испытанием было найти следы Никиты в истории. Их попросту нет! Единственное доказательство того, что он личность действительно существующая, это записи Анны Николаевны и письмо Ромашова. Герои рассказа в какой-то момент начинают сомневаться, что Никита — настоящее имя молодого человека. Я добавил это неслучайно. Усложняется ситуация тем, что нигде не упоминается его фамилия и отчество. Если бы не признательное письмо Ромашова, я бы не причислил его к виду вампиров или каким другим сверхъестественным существам. Я всего лишь служу верным переписчиком истории. Как всё было в реальности, остаётся только гадать.

Мне хочется выразить благодарность всем, кто прочитал этот рассказ, и отдельно сказать спасибо тем людям, которые помогали мне в поисках источников. Сопоставлять факты и убирать излишки — тяжёлый литературный труд. История считается ценной настолько, насколько сильные чувства вызывает в читателе. Напоследок признаюсь в своих. Я был абсолютно разбит, читая последнее письмо Анны Николаевны, потому что я оказался первым, кто прочитал её откровение век спустя.