Сергей Григорьев VitagrovSV

Назад в Термессос

1. Дорога

Если в городе сесть на 506-й автобус, он повезет Вас в горы. Вчера мы вместе с дорогой супругой Светланой знакомились с народным творчеством уличных музыкантов на набережной Лимана. Сегодня решили окунуться в историю Средиземноморья, поднявшись на одну из вершин анталийского побережья.

- Мераба (здравствуйте) - говорим мы водителю.

Он кивает в ответ:

- Мераба.

Мы выбираем свободные места с левой тенистой стороны. На окнах – защитная серая пленка, но утреннее солнце уже набирает силу, затемненное стекло не в силах сдержать его.

На всякий случай у женщины перед нами уточняем:

- Термессос?

- До конечной, - отвечает женщина.

Она из Казахстана, говорит по-русски. Предупреждает:

- От конечной остановки еще километра два пешком.

Автобус трогается, под потолком чуть слышно жужжит кондиционер. Прохладный воздух опускается к ногам, теребит холку расположившегося на полу общественного с паспортом в ухе пса. Здесь их помечают зеленым или красным чипом. По чипу отслеживают популяцию, контролируют болезни и даже лечат. Как он попал в автобус, непонятно. Городской транспорт в Анталии достаточно аккуратный, чистый; бездомному животному, пусть и с паспортом, здесь не место. Очевидно, водитель не заметил, как он зашел вслед за приглянувшимся ему пассажиром. Надеялся, тот станет его хозяином.

Пес лежит на полу. Вроде бы спит, но глаза прикрыты лишь наполовину. Посматривают: «Может, кому из зашедших понравился?» Пассажиры пса не трогают, не обижают; осторожно, дабы не задеть вытянутые в салон длинные лапы, обходят его.

Городской транспорт в Анталии ходит непривычно быстро, мягко говоря, не мягко и, похоже, без учета какого-либо расписания. Автобуса может долго не быть, а потом подойдут сразу два. Может случиться - три. Вы садитесь в первый и по пути наблюдаете, как второй обходит первого, гудит ему. Первый резко тормозит, гудит в ответ. Пассажиры цепляются за поручни, наваливаются на впереди стоящих, сидящие едва удерживают сумки на коленах. В следующий момент водитель с особым усердием, вдавливает газ. Сумки на коленах сидящих прижимают их к спинкам кресел, стоящие впереди наваливаются на стоящих сзади. Бывший первый начинает обходить второго.

«Наверное, они соревнуются за клиентов», - подумаете Вы. Но в следующий раз никаких соревнований можно и не увидеть. Только водитель все равно будет так же резко тормозить, так же резво разгоняться, звучно гудеть частным машинам. Те не менее звучно будут ему отвечать. Стоящие пассажиры будут давить друг друга; сидящие, для надежности - хвататься за поручни на поворотах.

Примерно так, не мягко, поднимаемся в горы и мы. Дорога хорошая. Транспорта, в отличие от города, почти не встречаем. Догонять, обгонять, пропускать некого. Тем не менее, на поворотах привычно держимся за поручни. Водитель куда-то спешит.

Где-то посредине пути в автобусе появляется детская коляска. Воспитанный общественной жизнью пес знает, чье место занимает. Он вежливо поднимается и… попадает в зеркало водителю. Автобус тормозит, останавливается.

- Чик, дишарик, чик, - кричит водитель (вон, пошел, вон).

К псу не надо подходить, на него не надо махать руками. Пес недаром имеет паспорт, он знает, – сказанное обращено к нему.

Двери распахнуты, пес в надежде оглядывается. И тут он находит поддержку пассажиров.

Взрослая, старше водителя, женщина в хиджабе выражает водителю свое недовольство. Эти турецкие женщины в скромном национальном одеянии, в платке, скрывающем прическу, оставляющем для общения только лицо, мы заметили, обладают здесь особыми правами на свое мнение. Не похоже, что в семье ими руководят мужчины. Возможно, мужчины так думают, и даже за ними последнее слово, но главное слово - за женщиной в платке.

Мы не знаем, о чем она говорит, только пес, почти вышедший из автобуса, останавливается в дверях. В глазах животного - надежда.

Водитель отвечает что-то несогласное. Взмахивает рукой, пес прижимает уши.

И тут возмущение высказывают двое турков мужчин. Они так же жестикулируют, откровенно повышенным тоном произносят что-то свое несогласное водителю. На наш российский слух несогласное переходит порог цензуры. Среди всего многословия, особо нецензурно произносится: «Шумахер!»

Один из них, почтенно склонив голову перед женщиной в хиджабе, обращается к ней: «Абла». Другой машет на рукой водителя:

- Шумахер!

По мнению пассажиров, водитель хамит. Abla – старшая сестра, уважительное обращение к взрослой женщине.

- Pardon, - неожиданно по-французски отвечает водитель.

Оказывается, в турецком извинение звучит одинаково с французским.

Женщина в хиджабе молчит. Она не удостаивает водителя ответом. Одного ее непроницаемого взгляда достаточно, что бы тот, в конце концов, нажал кнопку, и двери, оставляя пса в салоне, закрылись.

- Вай! – произносит водитель и добавляет на турецком, как мы понимаем, что-то вроде: «Видит бог, я этого не хотел!»

Автобус резко, насколько возможно для тяжелого транспорта, дёргается вперед.

- Шумахер! – кричат из салона.

- Пагрдон! - отвечает водитель.

Мы едем дальше. Едем спокойно, без рывков, без разгонов, без торможений.

Пес, не решаясь лечь, присел на задние лапы, осторожно прижимается к коляске. Детская ручка гладит его бок. Пес преданно смотрит на маму: «Понравился?»

Женщина впереди нас поворачивается, объясняет. Если собаку высадить в неизвестном месте, она заблудится. Местные животные не примут ее. Уважаемая турецкая женщина в хиджабе усмотрела в случившемся вину водителя. Пса необходимо вернуть в город.

Мы едем дальше. В горы.Там, поднявшись на высоту, с которой возможно лицезреть всю Анталию, автобус разворачивается на кольце своего маршрута. Мы выходим к жестяному навесу. Под навесом - деревянная скамейка и водопроводный кран. С асфальта по грунтовой обочине тянутся следы прошедшего утром овечьего стада. На скамейке сидит почтенный турок в соломенной шляпе.

- Мараба, - здороваемся мы.

- Where are you from? – слышим в ответ.

- From Russia.

- Здравствуйте.

2. Нурбек

Турок оказался киргизом Нурбеком. В Бишкеке преподавал английский язык. Здесь он директор по закупкам. Внизу, в Анталии, его дочка открыла кафе.

- Матрешки, - говорит он.

Матрешки это парк в Лимане, прибрежном районе Анталии. Еще его называют Русским. Там большие матрешки стоят на каменной скамье. Раскрашенные, в платках, в сарафанах. Рядом с парком – кафе. Мы туда заходили. Очевидно, дочку Нурбека и даже внучку, которая после школы помогает маме, знаем.

- Гульнара? – спрашиваем мы.

- Гульнара, - широко улыбается Нурбек.

В горы глава семейства приехал на переговоры с местным фермером.

- Кюзю, - говорит он. - Баранина.

Для убедительности показывает на овечьи следы: растоптанные, разбросанные по дороге темные кругляшки. Предупреждает:

- Какашки.

Автобус стоит за навесом, выжидает положенное время. Водитель подводит пса к крану, включает воду. Пес жадно ловит струю.

- Палкан? – неуверенно произносит Нурбек.

Пес, забыв про воду, радостно размахивая хвостом, бежит к нашему знакомому, прижимается к нему, трется о его ноги; словно кот, подставляет голову под ладонь.

- Он там у нас, у матрешек, обитает, - говорит Нурбек, и, обращаясь к Полкану: - Это же ты с пересадкой доехал?!

Он гладит пса:

- Ну, ну, успокойся, привезем тебя к матрешкам. Иди, попей. Иди, иди. Нам еще обратно ехать.

Пес встретил своего человека. Человек быть может и не станет его хозяином, но точно не бросит одного, не оставит в незнакомом месте.

Водитель, очевидно, еще не остывший от своих «Пагрдон», перекидывает раздражение на Нурбека. То ли в шутку, то ли всерьез укоряет того, что не уследил за собакой. Упреки подкрепляет резкими жестами, повышенным тоном, возмущенной мимикой.

Пес прижимается к Нурбеку. Присел на его сандалии и чуть-чуть пригавкнул на водителя.

- Вай! - отвечает псу водитель и уходит к автобусу.

- Досталось Вам за друга? – сочувствуем мы.

- Ааа, - отмахивается Нурбек в сторону уходящего водителя. - Нерусский!

Мы расстаемся, нас приглашают в Лиман на кюзю.

- Спасибо, зайдем, - обещаем мы. - Привет Гульнаре.

- Осторожно, какашки, – напоминает Нурбек.

3. Фермеры

Еще с километр мимо фермерских хозяйств. Огромные племенные быки с безразличием смотрят мимо нас. Деревенские коровы, переступая через свои и овечьи следы, нажевывают вечернее молоко. Колесный трактор обгоняет нас по шоссе. Навстречу приближается другой. Еще два трактора тянут какое-то оборудование по полю. Тех, кто сидит в кресле, не поворачивается язык назвать трактористом. Это собственники. Хозяева! И тракторов, и заботливо ухоженной плодородной земли.

Невольно вспоминается народная музыка на вечерней набережной Лимана: тоскливые, страдальческие ноты. Улавливается явный диссонанс народной мелодии увиденному здесь. Мы проходим мимо арбузных, дынных, тыквенных, бахчей; кукурузных, чечевичных, ячменных полей; инжирных, абрикосовых, апельсиновых плантаций. Когда-то этот народ, несомненно, вложит в свои мелодии гораздо более жизнерадостные ноты.

4. Беледуеси

За очередным перекрестком асфальтовых дорог перед нами открываются символичные арочные ворота. С их свода на нас смотрит добрый фанерный олень. За воротами - большие тенистые сосны природного заповедника. Чуть дальше – стеклянная будка с надписью «belediyesi» (муниципалитет). Навстречу нам выходит седовласый муниципальный работник.

- Темессос? - спрашиваем мы.

- Гюллюк Дагы Термессос, - произносит полное название национального парка его представитель и с сочувствием оглядывает нас.

Оказывается, развалины древнего города - это лишь часть большого парка заповедной природы. Находятся выше. Еще девять километров в горы. Сюда приезжают на машинах. Вверх ведет извилистое шоссе. Тень придорожных сосен едва ли укроет путника от палящего солнца.

- Тик-тик, - говорит охранник, - Тик-тик.

Показывает на свою голову. Кажется, мы видим его пульсирующие вены.

- Very hot!

Древнейший город на вершине горы, окружающая его заповедная природа – манящая картинка! Седой работник заповедника согласно кивает. Почти две тысячи лет потревоженный землетрясением город стоит нетронутым. Там сохранились стены античной гимназии, там древний храм, там амфитеатр, там глубокие каменные цистерны, там много, много чего интересного, пытается рассказать наш новый знакомый. Рассказывает и с тем же сожалением смотрит на нас. Девять километров! Вверх под палящим солнцем!

Он смотрит на нашу пустую из-под воды бутылку, показывает на кулер в павильоне. Наполнив посуду холодной водой, мы стоим в растерянности. Нужны ли нам настолько: заброшенные, забытые почти на две тысячи лет, развалины?

Мимо павильона, через дорогу, пробегает маленький кабанчик. Тонкий хвост с кисточкой задран кверху. Вытянутое рыльце похрюкивает, посмеивается над нами.

«Там даже есть конь!» - продолжает работник заповедника: «И Алкет под конем».

Мы ему показываем: «Наверное, на коне?».

Он согласно кивает головой: «Оба там», - и добавляет: «Это почти Александр Македонский!»

Седой охранник не говорит по-русски. Мы не говорим по-турецки, но мы с историей города ознакомились заранее. И теперь взаимное желание услышать другого, замешенное на искреннем сочувствии к нам, делает все понятным.

В стороне от дороги специально для путников устроен умывальник. Мы отходим умыться. Я опускаю голову под струю воды. Пока она остужает начинающие тикать сосуды. К павильону охраны подъезжает автомобиль. Охранник поднимает шлагбаум, о чем-то беседует с водителем. Дикий поросенок, не успев скрыться в лесу, возвращается обратно. С любопытством останавливается напротив машины, придирчиво втягивает носом.

- Walcome, - говорит нам охранник.

Турецкая молодая пара любезно согласились подвести нас. Мы садимся в машину, водитель дает гудок, кабанчик фыркает, уступает дорогу.

- Там Юсуф, - говорит напоследок охранник. - He will tell (Он расскажет)

5. Лингвисты

Наше путешествие продолжается. Гасан, водитель, немного говорит по-английски. Узнав, что его попутчики из России переходит на русский. Он знает три фразы:

- Здравствуйте, хорошо, давай до свидания.

В ответ, мы со Светланой переходим на турецкий:

- Merhaba (привет), tamam (ладно), gule-gule (пока-пока).

- Пожалуйста, - вспоминает русское слово, спутница Гасана, Айгуль.

- Afiyet olsun, (приятного аппетита), - вспоминаем мы, и добавляем, только что изученное, новое слово, - Kuzu.

- Овечка, - отвечают нам.

6. Юсуф

Юсуф оказался билетёром. Прежде чем занять муниципальную должность работал, официантом в рассчитанном на российского туриста отеле. В связи с чем довольно сносно изъясняется на русском. То ли ему позвонил охранник снизу, то ли по собственной инициативе, Юсуф решил взять над нами шефство. Отказываться было бесполезно и в какой-то степени, нам показалось, невежливо. В результате теперь я имею возможность не только поделиться своими впечатлениями от увиденного, но и посвятить Вас, дорогой читатель, в подробную историю рассвета и гибели древней цивилизации - по крайней мере, в версии Юсуфа.

7. Осада города

Из официальных источников до наших дней дошли: имена двух противоборствующих воителей - Алкета и Антигона Одноглазого; и известие о конфликте поколений между уважаемыми старцами, с одной стороны, и молодежью города - с другой.

Барельеф, посвященный Алкету и его коню, разместился в самой высокой точке древнего поселения. За каменным надгробьем, преданный старейшинами, уже более двух тысячи лет Алкет покоится сам.

Город, который сам Александр Македонский называл неприступным гнездом орла, при осаде не таким уж прославленным, да к тому же еще и одноглазым, воином Антигоном, раскрыл потайные ворота и выдал, по требованию воителя, умерщвленное тело полководца Алкета.

Старики Термессоса приняли мудрое решение. Дабы не подвергать опасности нажитое за долгую жизнь имущество, вошли в сговор с осаждающим город войском. В разрез с решением Демоса - народного собрания - приняли ультиматум: выдать Алкета.

Антигон обладал мощнейшим оружием - серпоносными колесницами смерти. Их отточенные лезвия крошили все встающее на пути. Напрасно убиенный Алкет убеждал Собор старейшин в никчемности широких двуколок на узких горных дорогах. Напрасно объяснял, что пронзительный визг крутящихся серпов опасен лишь на равнине, а устрашающий боевой хрип говорит не о силе оружия, а об усталости лошадей. Слишком высоки были ставки, слишком большими могли быть потери.

Так один из уважаемых старцев только что закончил отделку своего загородного жилища. Другой за неделю до событий заполнил во дворе новой виллы бассейн. Третий, вообще, обещал провести в метрополии, ни много ни мало, настоящую пенсионную реформу. Тут необходима стабильность, этого требует население, это его гражданский долг!

Резолюцию приняли без Алкета. На тайном совещании согласовали с главным жрецом и по его настоянию одобрили у живущего в земляной норе, под храмом, затворника.

Затворник пользовался большим авторитетом. Давно не стригся, не брился. В темноте и одиночестве почти ослеп, стал почти немым, потерял почти все зубы. За высоконравственный аскетизм при жизни был признан почти святым человеком.

Молодежь, правда, посмеивалась. За шамкающий рот называла святого человека шаманом. Но это по глупости.Глупость искоренялась в городской гимназии.

- Веруешь ли ты?! – спрашивали провинившегося, вслед за чем к образовательному процессу подключались вымоченные в соленой воде розги.

Святость восстанавливалась. Громкие крики провинившихся тянули ее к небесам. Поднимали на недостижимую, простому смертному, высоту.

Сам шаман о городских порядках не задумывался. Светские вопросы святого человека не волновали. Ничто не связывало его с этим миром, разве что глубокая нора – последнее прибежище, да еще, как ни странно, выращенная на заднем дворе храма морковь. Жевать, по понятным причинам, не мог. Только от одного запаха свежевыдернутого с грядки овоща у затворника просветлялся взгляд, прорезался голос. Слова были непонятны: сплошное мычание, шамканье, вой. Но старейшины, заслышав торжественно-покойные ноты, уловили в них руководство к действию.

Жрец пространно упомянул божью волю: «Ибо токмо по ней, все сотворенное на земле, и происходит», а заодно и свод полисных правил, согласно которым основная часть имущества покойного отводится храму. На этом прения завершились. Решение приняли к исполнению.

Пока гимназисты старших классов, вместе с воинами города, готовились к отражению атаки, Совет старейшин направил к полководцу преторианцев. Алкет был относительно молод, в тонкостях большой политики не разбирался. О том, что острый нож в руке блюстителя порядка может быть применен к нему, своевременно не догадался.

Тот, кто утром повелевал целым войском, к полудню безвольно обмяк, повис поперек спины своего коня. Ни сила, ни ловкость, ни преданность боевых копыт теперь ничем не могли помочь. Верный друг, столько раз выносивший из самого страшного пекла битвы, в один миг стал ненужным и годился лишь на то, чтобы скинуть бездыханное тело хозяина к ногам завоевателей.

Антигон, удивленный поступку мудрецов, не сразу поверил в их искренность.

- Дебилы! – сказал он, после чего долго рассматривал единственным глазом принесенное тело.

Два дня заставлял его переворачивать. Надеялся выявить хоть какое-то отличие от того, что наблюдал в этом теле ранее, когда оно было живым.

У покойного при жизни имелся личный знак, единственный на всем средиземноморье золотой браслет с высеченным девизом: «ВЕРУЮ». Перстень исчез, но натертый на левом запястье след подтверждал искренность старейшин. Они свое условие договора исполнили.

Очевидно, Антигону не столь был нужен труп. Нужен был город. Но он дал слово. Слово куда-то записали. Записали столь надежно, что оно дошло до наших дней.

Антигон, потерявший глаз, уже и так подвергался насмешкам соплеменников из-за своего перекошенного лица. Дабы скрыть дефект ему приходилось щуриться, только это не помогало.Даже в среде дружественных кланов, полководца, не смотря на все его подвиги и заслуги, за глаза снисходительно величали «Прищуренным». Он, конечно, понимал, что фотографию его мы не увидим, но записанное слово прочтем. Антигон не пожелал, что бы и у потомков был повод посмеяться над ним.

Разочарованный исходом дела, Одноглазый воитель долго глумился над телом поверженного врага. Но на рассвете третьего дня, следуя данному старикам обещанию, осаждающее город войско отступило.

У подножия горы осталось никому ненужное истерзанное тело.

8. Траур по герою

В споре со старцами молодежь Термессоса проиграла. Старики, призывающие к стойкости в защите города, называющие осаждающее войско диким племенем прищуренных обезьян, за спиной горожан вели с этим племенем переговоры о гарантиях их имуществу.

Тело Алкета с почестями похоронили в самой высокой точке города. Звучала торжественно-траурная музыка. Над саркофагом священный ритуал творил верховный жрец. С погребальной речью выступали уважаемые в городе старцы.

Сообщили о достоинствах покойного, о его героизме, самоотдаче, беззаветной любви к чему-то, чего не осязать, не увидеть, но уважать, обязательно, надо. Исходя из этой беззаветности, отдавая дань предкам, следуя скрепоносным традициям преемственности поколений, доблестный Алкет, исполняя волю богов, покончил жизнь самоубийством! Прикрыл своим телом город!

Божье проведение подтверждалось присутствием на церемонии святого человека. Лохматое существо, вытащенное из норы, пряталось под дощатым настилом, откуда довольно успешно хватало беззубым ртом немытую морковь; мычало, стонало, шавкало, выло.

Среди молодежи пронесся неодобрительный ропот. Один из гимназистов пытался что-то сказать. Дорогу к трибуне преградили преторианцы и вздернутый перст старейшины.

- Веруешь ли ты?! – вопрошал почтенный житель города, и золотой браслет на его оголившемся запястье подсказывал правильный ответ.

- А что это?! - растерянно произнес юноша, - Это же…

Неоконченная фраза повисла в воздухе. Что-то сильно смутило молодого человека. Он молча развернулся и спустился в толпу.

А самый старый, самый уважаемый житель города, который, в силу почтенности, имени убиенного вспомнить не мог, сказал, что покойный был очень красив, гораздо красивее того другого, с одним глазом, имя которого он, так же, забыл.

Ему шепнули, что тот другой может вернуться. Старик стал объяснять, что его неправильно поняли. Красивым был не сам покойный, а его конь, которого, кстати, покойный завещал ему лично.

На этом у стариков возникла заминка. Уважаемого жителя кто-то, тоже довольно уважаемый, толкнул в бок, кто-то наступил на ногу и с силой придавил ее. Пауза затянулась, стала чем-то походить на несогласие и даже - спор. Дабы молодежь не подумала чего-либо для нее вредного, в торжественной части объявили перерыв.

Конь в спор стариков не вступал. Недовольный плохой уборкой конюшен, в тревожные для Термессоса дни ими почти не занимались, он процокал к потайным воротам, на минуту остановился в них, оглянулся.

Старики продолжали делить имущество покойного. Кто-то требовал себе доспехи, кто-то красавицу жену. Жрец благообразно взирал на молодежь, эпически проникновенным голосом взывал: «В согласии мы едины! Будьте такими, какими были предки!» Под трибуной, укрывшись от солнечного света, сосал немытую морковку шаман.

Конь, тяжело вздохнул. Едкий запах навоза из неубранных конюшен резанул большие ноздри, заставил чихнуть.

- Дебилы! - сказал конь и ушел.

Конфликт с молодежью почтенные граждане Термессоса разрешили выделением средств на преемственность поколений. Деньги направили на закупку розг и соленой воды для гимназии. Пенсионную реформу пришлось отложить.

9. Историческое уточнение

Возможно, все было не совсем так. Кто-то решит меня поправить. Но полагаю, он не будет серьёзным историком. Профессионалы вряд ли станут заимствовать мои заметки для научных изысканий. Я же в свою очередь замечу, такую версию предложил сам почтенный Юсуф! А он продал не одну сотню и, наверное, не одну тысячу, билетов.

- История продажна, - заявляет Юсуф.

И попробуйте с ним поспорить. Это будет бесполезно и в какой-то степени невежливо.

10. Театр

Ниже гробницы располагается рыночная площадь. К ней ведет выложенная крупным камнем тенистая аллея. В наши дни торговцы товар сюда не поставляют. Кроме самой площади, на ней ничего нет.

А вот за площадью открывается восхитительный вид. Зеленые горы, голубая полоса моря вдали, и каменный, почти полностью сохранившийся, открытый театр. Более чем на четыре тысячи мест! В древние времена, театральные представления высоко в горах собирали такое количество зрителей?! Несомненно, здесь творилось что-то грандиозное! Прославленные гладиаторы, свирепые дикие животные, мифические боги ступали когда-то на эту каменную сцену!

Вполне возможно, здесь выступали сами римские императоры. Например, немного спятивший Нерон, возомнивший себя не только богом, но еще и певцом.

В империи сбор зрителей, на выступление правителя, особой сложности не представлял. Собирали полные трибуны и двукратный резерв на замену тем, кто устанет аплодировать.

Того, кто не спешил занять выделенное для него место, немного били. Того, кто по глупости противился, оставляли в покое. Покойный, затем, лежал на улице несколько дней в назидание другим несознательным.

Голос у императора был не то чтобы некрасив - красота, известно, сопутствует всему - но каким-то невыразительным. А в отсутствие музыкального слуха и вовсе - странным. Зато весьма конкретными и убедительными были дубины преторианцев, заблаговременно расставленных между рядами, слабо разбирающихся в искусстве, ремесленников и земледельцев.

Для репетиции был выбран греко-римский театр Неаполиса.

- Ave Caesar! Pulcher imperator! (Цезарь - красавчик!) – неслось с трибун.

Несмолкаемые аплодисменты, бурные овации заставляли победителя конкурса певцов выходить к трибунам снова и снова. До тех пор, пока очередное землетрясение не обрушило стены, скамьи и подмостки театра.

О надвигающейся катастрофе императора пытались предупредить. Один пекуарий сумел даже выскочить на сцену. Только Нерон, плохих новостей не любил. Неугодные известия отфильтровывались придворной канцелярией. Земледельца, вместе с его сообщением, отфильтровали преторианцы. Отфильтрованного уложили на площади рядом с другими несознательными.

Говорят, трагедии предшествовал, витающий в воздухе устойчивый дурной запах. Рабочие городских конюшен, обремененные подготовкой к императорскому триумфу, долгое время не имели возможности исполнять свои прямые обязанности, из-за чего навоз за пределы города не вывозился. Дабы пресечь пересуды несознательных граждан, конюхов строго наказали.

Император в природном катаклизме не пострадал. Он продолжал петь. Но недолго. Несознательные, неблагодарные приближенные, из тех, кто не были в театре и не знали, что Нерон является эталоном пения, не оценили своего повелителя по достоинству. Они ошибочно приняли императора за блеющего в его покоях козленочка. Козленок не переставал блеять несколько дней и ночей, после чего, по примеру стариков Термессоса, дворцовая охрана торжественно объявила о божественном суициде.

Где-то в исторических документах сохранилась запись о том, что даже в последние минуты император думал не о государстве. Он рассуждал о сцене. Каллиграфический почерк на истлевшем папирусе временных лет сообщает о его предсмертных словах: «Какой великий артист умирает!»

К чему я это пишу? К тому, что, как заметил почтенный Юсуф, древние развалины, если на них взглянуть в свете полуденного солнца, открываются еще и с другой, помимо архитектуры, стороны.

11. Крушение цивилизации

Следом за театром, внимание наше привлекли, так называемые, цистерны. Глубокие, выложенные камнем, пустоты. Подземные пещеры, куда собиралась в достаточном количестве для всего города вода. Землетрясение не разрушило цистерны, но повредило подводящие к ним источники. Без воды Термессос был обречен.

Император Нерон не мог не знать об этом городе, и, как глубокий почитатель искусства, несомненно, интересовался его великолепным театром. Возможно, он когда-то наведывался сюда. Так же, как и в Неаполисе, репетировал, отрабатывал голос. Готовился квыступлению в Риме.

Билетер Юсуф утверждает: рано утром, когда солнце едва появляется над морем, здесь, высоко в горах, среди развалин древнего города, начинает звучать музыка. И если внимательно приглядеться, можно увидеть, как на сцене разрушенного театра появляются музыканты; преторианцы выпускают животных из клеток; античные зрители занимают места. Призрак великого артиста выходит к публике и продолжает свой бесконечный последний концерт.

Бывал ли здесь Нерон ранее, до того как стал призраком, достоверно не установлено. Но совершенно определенно известно: после неудачных выступлений вершителей человеческих судеб рушатся не только подмостки.

12. Опять Термессос

Следы божественного солиста исчезли, затерлись на каменной сцене. А вот говорящий конь покойного Алкета нашелся. В сенате Рима. При дворе императора Калигулы.

Историки, несомненно, напомнят: Калигула правил империей до Нерона. Я с ними соглашусь и выскажу признательность за интерес к моему труду. Только Юсуф от такого упоминания отмахнулся и напомнил: речь идет об истории длиною более двух тысяч лет, и тут уже важна не хронология событий, а наше отношение к ним.

Так вот, в соответствии с отношением к истории билетера национального парка Гюллюк Дагы Термессос, Калигуле так приглянулась эта лошадка, что он тут же, присвоил ее себе. Нарядил в богатую попону. Старую сбрую заменил на украшенный дорогими камнями ошейник. Седло с девизом Алкета в качестве военного трофея передал на хранение в Пантеон.

Верховный жрец, принимая подарок, хотел было напомнить, что Термессос никогда никем не был завоеван. Трофей сомнителен. Да и конь, скорее, объявился сам. Прибился к стаду местного пекуария, у которого его и отобрали. Но большой опыт общения с богами вовремя предупредил - это как раз тот случай, когда молчание лучше золота.

«SILENTIVM·AVRO·MELIVS»

Сомнительный трофей признали артефактом - связующим звеном между смертными и небесами.

На этой победоносной волне император, так же как и Нерон, ощутил себя спустившимся с Олимпа божеством. На следующий день он въехал верхом на своем новом жеребце в палаты курии, повелел в честь себя воздвигнуть храм, перекинуть через море мост, завоевать океан; того, на чьей спине сидит, признать олицетворением воинской славы завоевателя и назначить консулом.

После недолгих препинаний сенаторы согласились с божественностью всего, о чем говорит император. Заминка вышла только с новой должностью. Для начала, коня назначили сенатором, дабы для консула он набрался больше опыта. В угоду богам, выделили лучшее, ближайшее к поилке, место. Умудренные в политике старцы полагали, это только символика, такая же как и победа. Император молодой. Порезвится, одумается.

- . -

В горах мы задержались до самого вечера. Мобильный интернет работал без перебоев. Пока Юсуф занимался кассой, Гугл выдал справку: «Строительство дошедшего до наших дней Пантеона началось уже после правления Калигулы.» Старый Пантеон разрушен пожаром. Седло любимого коня Калигулы не сохранилось.

- У каждого времени - свой Пантеон, - заметил на это Юсуф, - У каждого времени - свои артефакты.

- . -

В стенах высшего совета новоиспеченный политик решалважную правительственную задачу. Представлял самого императора, пока тот предавался другим, более интересным, нежели государственным, делам.

Сенаторы в то время имели право говорить все, что считали нужным и справедливым. То была полная свобода голоса. За одним исключением. Дабы не упустить чего-либо важного во время своего отсутствия, Калигула запретил сенаторам говорить больше своего коня.

Конь быстро смекнул, к чему это может привести. Умное животное не пожелало брать на себя ответственность за принятые решения и потому сидело молча. Иногда, случалось, подводили первобытные рефлексы. Подкатывался к горлу приступ икоты. И тогда животное начинало громогласно ржать. Засидевшиеся в напряженной позе сенаторы в эти редкие минуты расслаблялись и начинали смеяться вместе с животным.

Если смех затягивался, конь вспоминал заученное за Антигоном человеческое слово.

- Дебилы! – трубно прокатывалось под сводами курии.

Сенаторы немедленно успокаивались, непроницаемость опускалась на их лица. Следуя указанию императора, судьба отечества определялась молча.

Калигула в сенате появлялся редко. Не любил он это. Ходи туда, сиди, думай, рассуждай, – не царское дело. В среде приближенных законодательные палаты пренебрежительно называл дополнительным стойлом императорских конюшен.

Единственное, для чего он все же изредка там появлялся, это его возвышенные, пронизанные эпическими воззваниями, речи. Заканчивались выступления правителя изъятием в казну имущества тех, кто плохо слушал. Невнимательность считалась несогласием, неуважением к принцепсу (оскорблением величества).

«QVI·DISSENTIT·OMNIBVS·PRIVATOR»,

- звучал вердикт приговора: «Кто не согласен да будет лишен!»

Вслед за чем невнимательный патриций изгонялся из своих владений. Если он не успевал съехать самостоятельно, ему помогали преторианцы.

«DVRA · LEX · SED · LEX», - заявляли блюстители порядка.

«Закон суров, но это закон», - соглашались добропорядочные граждане, пока лишение гражданских прав не косалось их самих.

- . -

К сожалению, для управления столь крупной метрополией одних воззваний и изъятий оказалось недостаточно. Пренебрежение к неинтересным государственным делам и божественные траты давали о себе знать. Столица империи приходила в упадок. Продовольствие дорожало; торговцы, ремесленники, земледельцы разорялись; золотые монеты вытеснялись медью.

На городском форуме взывали к гражданскому пониманию. Предлагали урезать собственные запросы.

«MINVE·EXPENSAS·TVAS·PRO·MAIESTATE·ROMAE»

«Уменьши свои расходы ради величия Рима!»

На языческих обрядах в Пантеоне призывали к терпению. Уповали на божью волю: «Ибо токмо по ней все сотворенное на земле и происходит».

«OMNIA·DEORVM·CONSILIO·ET·NVMINE·REGI»

«Всё управляется решением и волей богов».

В качестве неоспоримого аргумента демонстрировалось седло скучающего у поилки заседателя. Потрепанная свиная кожас выбитым в ней «ВЕРУЮ» напоминала, - с небесами лучше не спорить.

«CVM·DIIS·NE·CONTENDAS»

«С богами не спорь»

И все бы ладно, все бы можно было претерпеть, все бы можно было понять. Только сознательность, обложенного налогами, населения, в какой-то момент снизилась на столько, что средств на преемственность поколений стало катастрофически не хватать. В такой сложной экономической обстановке безответственные граждане и гимназисты старших классов, вместо того, что бы больше работать и лучше учиться, задались философствующим вопросом: «А в то ли мы веруем? Кто мы? Цивилизованные римляне или чужеземные варвары?»

В сенате к подобным провокациям были готовы. Там, еще со времен осады Термессоса, лежал утвержденный на папирусе ответ:

«SENATVS·POPVLVSQVE·ROMANVS»

«Сенат и народ Рима едины!»

Но поскольку в стенах курии запрещалось говорить больше императорского коня, сенаторам пришлось сказать правду.

Нарастал конфликт. Тонкое обоняние несостоявшегося консула, начинало улавливать знакомый запах плохо убираемых конюшен.

Закончилось тем, что сенаторам молчать и ржать с конем надоело. В какой-то момент, когда конь уснул, они зашептали о том, что боги тоже могут ошибаться:

«DI·POSSVNT·FALLI»

Вслед зачем, обратились к опыту предков, вспомнили свои скрепы, сакралы и вскоре по примеру стариков Термессоса объявили о суициде императора Калигулы.

Тут они, правда, от долгого молчания наговорили лишнего. Кто-то утверждал, будто имел место не суицид, а случайное падение на нож. Сути это не меняло. Допущенные к телу врачи могли разве что, зафиксировать следы от тридцати таких падений и для приличия порассуждать, потел ли больной перед смертью или так и ушел не отмучавшись.

13. Эра демократии

После сомнительного суицида Калигулы его любимого скакуна от обязательств перед отечеством освободили. Полагали отправить на конскую пенсию, но справедливо рассудили: «Неугодный заседатель слишком много знает. К тому же может проболтаться». Умное животное не стало дожидаться развязки. Пока парламентарии раздумывали, как от него по-тихому избавиться, по-тихому исчезло.

Новый император Клавдий, несмотря на все свои достоинства, ораторским умением, мягко говоря, не обладал. Современные логопеды посчитали бы его косноязычным. В разговоре император запинался, путал слова. В волнении у него тряслась голова, подкашивались ноги, усиливался насморк. Дабы не подвергаться насмешкам несознательных граждан, с трибуны не выступал. Отдал это право сенаторам. Определил им важнейшие для отечества задачи: выяснить причины упадка экономики, выявить виновных, определить необходимые для исправления ситуации меры.

Вопрос, если в него копнуть, далеко не прост. При Калигуле казна пустела с молчаливого одобрения сенаторов. К его божественным тратам многие успели прикоснуться сами. К тому же оба императора, и бывший, и нынешний, являлись членами одной семьи. Затрагивалась честь правящего клана. А Клавдий, вдобавок к своим достоинствам, обладал еще и крайней мнительностью и патологически опасался заговора. Оскорбление династии приравнивал к неуважению принцепса.

Из сложной, патовой ситуации империю вывел классический, работающий во все времена прием. Дабы пресечь каверзные пересуды, в случившемся обвинили рабочих городских конюшен. Изъятые у них средства срочным порядком направили на преемственность поколений.

- . -

Говорящего коня Алкета некоторое время скрывал у себя пекуарий. Тот самый, у которого его отобрали. Что происходило в курии, отсюда не было видно, но тонкое животное чутье безошибочно улавливало суть происходящего.

В дальнейшем, уже покидая город, лишенный должности парламентарий стоял прощаясь в потайных воротах. Из стен курии чуть слышно доносились ораторские реверансы. Освобожденные от обета молчания сенаторы спешили высказать свое почтение высшему должностному лицу. Отмечали его трудолюбие, красноречие, скромность, прогрессивные взгляды, демократические преобразования.

- . -

Тут надо заметить, что правление Клавдия действительно было весьма похоже на озвученные выше преобразования. Историки, несомненно, отметят дошедший до наших дней подписанный Клавдием указ о запрете обожествления императорской особы. Тем же указом отменялись введенные Калигулой поклоны, коленопреклонения и лобызание императорских ног.

Только наиболее дотошные исследователи, в том числе и Юсуф, извлекают из древних архивов еще и то, что долгое время скрывалось на дальней полке истории под надежным грифом «Секретно». Допущенные до тайны древние архивариусы, едва заслышав про этот документ, искренне возмущались проявленным к нему сторонним интересом. Придворные ученые, едва прикоснувшись к восковому, а затем сургучному грифу, недовольно морщили нос, словно чуяли там что-то их обоняния недостойное. И те и другие признавали изложенные факты достоверными, но сходились в мнении: «Доводить до сознательных граждан суть документа недопустимо. Иначе они тоже могут стать несознательными. А несознательные настолько распустились, что стали сомневаться в институте монархии как таковом и высказывают кощунственные мысли: будто императоры ни хорошими, ни плохими не бывают». Так сказано в приложенной к документу пояснительной записке.

Древний папирус так бы и истлел в неизвестности, если бы сургуч секретного грифа не оказался настолько тяжел, что в конце концов отвалился. Там, в записях античного летописца, Юсуф нашел объяснение столь невиданной вольности.

Оказалось, император Клавдий, вдобавок ко всем своим достоинствам, имел еще и подмоченную репутацию. Так говорит Юсуф. Пока племянник Калигула неосторожно падал на нож, Клавдий прятался за занавеской. Пробегавший мимо гвардеец в желании облегчить душу остановился и облегчился на занавеску. В результате обнаруженный там Клавдий взошел на трон в подмоченных гвардейцем сандалиях. С тех пор любой случайно брошенный на его ноги взгляд мнительный император расценивал не иначе как насмешку.

- . -

Ораторские реверансы продолжались. Особое внимание сенаторы уделили прозорливости правителя и его умению моментально реагировать на бросаемые империи вызовы. Так, исключительно благодаря выдающимся умениям императора все выявленные виновники упадка экономики и растраты государственной казны в назидание несознательным гражданам и выскочкам-гимназистам были немедленно, без лишних проволочек в суде и следствии, обвинены в измене отечеству.

Обошлись с ними, по меркам того времени, довольно гуманно. Каждый получил возможность публично высказать свое несогласие обвинителю. Для процесса определили Септу Юлия на Марсовом поле - здание народных голосований. Сначала, правда, с учетом демократических преобразований его переоборудовали в «locus supplicii» - место казни.

Длинный проход между мраморными колоннами назвали «Porta Libitinensis» - ворота римской богини погребения Либитины. Под высокими трибунами разместили автоматически открывающиеся деревянные клетки.

В судный день символические божественные ворота распахнулись. Длинный проход мраморной колоннады наполнился звоном цепей и тяжелой поступью преторианцев. К ожидающей зрелища публике конвой вытолкал растерянных, трясущихся от страха вольноотпущенных рабочих городских конюшен.

При оглашении обвинения бывшие рабы воспринимать реальность происходящего, оказались не в состоянии. На все, что им вменялось, они судорожно кивали головой и просили не отдавать их на растерзание диким животным.

Император, наблюдая искреннее раскаяние подданных, растрогался и готов был их помиловать. С них уже успели снять кандалы. На свою беду, несчастные совершенно не разбирались в демократии. Они пали перед правителем ниц и вознамерились облобызать его ноги.

Участь вольноотпущенных рабов была предрешена. Кулак императора отогнутым большим пальцем повернулся вниз. Деревянные блоки издали стонущий звук, канаты натянулись, заслонки клеток открылись. На арене появились голодные, свирепые до изменников отечества берберийские львы.

Единственное, что в знак несогласия успели произнести приговоренные:

- За что?!

Вопрос растворился в диком возбуждении толпы. А спустя мгновение богиня Либитина уже открывала для несогласных свое подземное царство. Публичное обсуждение вылилось в публичное последнее слово.

- . -

Реверансы продолжались. Сенаторы спешили воспользоваться предоставленным правом голоса.

- Dvra lex, sed lex (закон суров, но это закон)! - торжественно заявляли ораторы.

И неизменно добавляли:

- Senatvs pobvlvsqve Romanvs (сенат и граждане Рима едины)!

- . -

Знакомый едкий запах щекотнул шершавый нос бывшего заседателя. Заставил чихнуть. Закаленное в сражениях боевое копыто лягнуло, истлевшая древесина потайных ворот затрещала и осыпалась. Под напором нахлынувших противоречивых чувств большие лошадиные губы скептически отвисли и неожиданно произнесли еще одно человеческое слово:

- Бл*** (лучше бы им дали морковку)!

14. Закат демократии

Что стало в дальнейшем с породистым скакуном Алкета, на данный момент не установлено. Билетер Юсуф обещал к следующему нашему приезду это выяснить. На сегодня известно одно: публичному наказанию и в наши дни обыкновенно подвергают конюхов. При этом числиться в штате городских конюшен вовсе не обязательно. Занимать можно любую должность. В масштабах империи это абсолютно не имеет какого-либо значения.

Так и при Клавдии, сенаторы хоть и избавились от опасного свидетеля и даже получили право голоса, спасти курию от звания дополнительных императорских конюшен так и не смогли. За время его правления многие парламентарии были лишены не только имущества. Ни следствие, ни суд не помогли им. И то, и другое заменила императорская спальня. Не вставая с кровати, чихающий приступом паранойи, Клавдий подписывал смертный приговор с формулировкой:

«CRIMEN · MAIESTATIS»

«Неуважение к принцепсу»

Естественный, при несогласии с обвинением, вопрос: “За что?”, так же как и у конюхов, оставался безответным.

- . -

Демократические преобразования империи прекратились после ссоры императора с женой Агриппиной. В политике государства она заметила изъяны. Из-за несовершенства духовного завещания у родного сына Агриппины, Нерона, полноценно сменить в этой должности отчима Клавдия не получалось. Родной сын Клавдия, Британник, становился препятствием. Надо было принять меры. Пока Британник не стал совершеннолетним, отправить действующего главу государства на пенсию. Считаться пожилым императором, по меркам нашего времени Клавдий мог навряд ли. Шестьдесят три года – предпенсионный возраст. И, судя по всему, уходить на заслуженный отдых не собирался. Оно и понятно. Кто же захочет побираться просроченными объедками на заднем дворе городского рынка?!

Вечером, развалившись на супружеском ложе, император читал подготовленный для очередного изменника приговор. Для этого как раз поступила новая партия животных из Берберии. Не желая отвлекаться от государственных дел, труженик престола садиться за стол с приближенными отказался. Приказал подать ужин в постель.

На ужин подали его любимое блюдо - грибы. Обжаренные в оливковом масле, низкорастущие манили оранжевой шляпкой и не давали сосредоточиться на приговоре.

На удачу приговоренному, правитель отложил перо, взглянул на сидящую рядом супругу. С чарующей улыбкой Агриппина подвинула ужин к мужу. Огромный мухомор, расположенный в центре блюда, посмотрел на императора, подмигнул ему и сказал: «Съешь меня».

Данные грибы, несмотря на пугающее название, относились к благородному подвиду. При дворе их называли цезарскими грибами. В отличие от лесных сородичей, белых бородавок на шляпке не имели. Будучи приготовленными на сковороде, напоминали крабовое мясо. Еще они умели говорить, по крайней мере, голосом Агриппины. А вот упрятанная под благородным грибом бледная поганка к такому подвиду не относилась и потому молчала. Что из двух низших организмов понравилось правителю больше, неизвестно. Он с аппетитом скушал оба. Оба ему понравились. Он даже вознамерился сказать «спасибо», что считалось актом невероятно высокой оценки придворной кухни.

Только повар благодарность так и не услышал. Император неожиданно онемел. Вместо него заговорили мухоморы. В шипящем на блюде масле они подпрыгивали, смеялись, дразнились, пели и кричали: «Ну что? Вкусно? Ха-ха-ха… Скушай еще ложечку… Скушай еще…»

У императора помутилось сознание. Он начал спорить с грибами. Произнести что-либо не мог. Судорожно шевелил губами, указывал большим пальцем на самый наглый гриб, пытался вынести ему приговор.

Минуту спустя императора вырвало. Кровать окропилась останками низкорастущих предателей. При виде поверженного врага императору полегчало. Говорить не мог, но о делах государственных помнил. Трясущейся рукой потянулся к неподписанному указу. Пытался его завизировать. Несколько минут мужественно боролся с изменниками. Доказывал собравшимся придворным, что отправлять его на пенсию преждевременно.

Наконец появился доктор. Подоспел вовремя. Руки больного уже перестали трястись. Царственный перст сумел подцепить и окунуть в чернильницу перо.

Доктор не стал медлить, перехватил перо, задал профессиональный вопрос: потел ли больной перед ужином? Не получив ответа, резюмировал: «Это хорошо». Вслед за чем открыл больному рот, пощекотал хвостиком пера горло.

- Вас вырвет снова, мой император, - пояснил врач. - И Вы поправитесь.

Очевидно, доктор также не являлся сторонником демократии. Пока придворные застыли в раздумье, что отвечать на его профессиональные вопросы, он незаметно окунул перо в какую-то склянку. Перо облезло, потеряло в цвете, а у Клавдия от процедуры перехватило дыхание и начались судороги. Через час император уже соглашался уйти на заслуженный отдых. Но предпенсионный возраст этого не позволял.

«Закон суров, но это закон!» - кричали мухоморы.

В наступившей ночи Отец Отечества Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик закрыл глаза и больше их не открывал. Остатки любимого блюда императора отнесли на задний двор городского рынка.

- . -

Юсуф утверждает: в свой последний час Клавдий собирался отправить на съедение берберийским львам пекуария. Того самого, у которого ранее скрывался конь полководца Алкета.

К моменту, когда Клавдий доедал свой последний мухомор, римские легионы уже пересекли Ла-Манш. Без малейшего сарказма преклонили к императорским сандалиям Британию. Величественный Рим стал властителем едва ли не всего известного мира! И только анталийский Термессос оставался неприступным гнездом орла.

Паралич бледной поганки уже охватывал императорские члены, а маленький внутренний полис так и стоял в границах империи равноправным великому Риму союзником.

Придворный врач окунает хвостик пера в неизвестную жидкость, а горный город продолжает жить по индивидуальным законам; имеет свои: армию, суд, демос. На аверсе монеты вместо профиля императора, чеканится Зевс Солимейский – покровитель горы Гюллюк, – собственного божественного Олимпа. На реверсе – галопирующий без всадника конь – символ независимости, свободы, достоинства граждан, напоминает уходящему в кому императору – город так и остался непокоренным.

Исчезновением коня император Клавдий оставался очень недоволен. Признанное сенатом олицетворение победы над союзником ускользнуло от него. Вплоть до последней щекотки в горле властитель мира надеялся подчинить своей воле Олимп, ну или хотя бы разговорить его скачущий символ, узнать об изменниках отечеству в сенате.

На Вечный город надвигается ночь. Вершитель человеческих судеб готов подчиниться тяжелому року - уйти на заслуженный отдых. Врач рекомендует пропотеть. А любимое блюдо голосом Агриппины напоминает: в соответствии с утвержденным рукой больного законом бесплатное питание на заднем дворе городского рынка он не заслужил.

- Молодой Ыщё, - кричат мухоморы.

15. Комплекс властителей

Шестнадцатилетний Нерон взошел на трон. Сенат решение матери - Агриппины послушно поддержал. О последнем блюде императора Клавдия благоразумно умолчали.

Вдова почившего получила официальный титул «мать императора», а вместе с титулом - почти неограниченные полномочия. Используя их, озадачилась вопросом, который не успел завершить покойный. Отправлять пекуария на Марсово поле, правда, не стала, но издала указ: допросить с пристрастием.

Властная, решительная женщина в молчаливой поддержке сената увидела его слабость. Дабы закрепиться в своей позиции, решила повторить конский опыт Калигулы.

Нерон, увлеченный подготовкой к конкурсу певцов, подписывать указ не спешил. А пекуария, так и не обвиненного в измене, тем временем отпустили. Поведением сына Агриппина осталась недовольной. Устроила семейный скандал. Не стесняясь в выражениях, напомнила сыну, кому он обязан властью и пригрозила, в случае чего, возвести на трон Британника.

Юноша оказался весьма достойным учеником своей матери. На званом обеде угостил сводного брата горячим полусладким напитком. Британник попросил угощение остудить. Пока напиток остужали, состав его каким-то странным образом изменился. Вкус сохранился, только появились непонятные легкие пузырьки. От одного глотка брата императора охватила судорога, члены посинели, изо рта выступила пена. Диагноз был столь очевиден, что прибывший врач даже не стал щекотать больному горло. На всякий случай уточнил, не потел ли он до обеда, и, учитывая молодой возраст пациента, рекомендовал не давать ему сладкого на ночь.

Решив вопрос с конкуренцией, Нерон приступил к урегулированию семейных отношений с матерью. Ради этого поменял программу своих выступлений. Уже полностью отрепетированную оду «Одиссей безумный» заменил трагической кантиленой «Орест - матереубийца».

Большая арена Circus Maximus огласилась страданиями несчастного Ореста. Актер-император в маске, точно повторяющей его собственные черты, оплакивал убитую им по сценарию мать. Более трёх часов, без перерыва на обед, одержимый раскаянием за содеянное, главный актер опускался на колени, падал ниц, ползал по сцене; тонким надрывным голосом взывал, к воображаемым фуриям. Молил невидимых богинь о пощаде. Но проклятия небес настигали его, били бичами, жгли факелами, клеймили позором, настаивали на расправе.

Действо осложнялось жестким требованием сцены - держать в руках скипетр – символ державной власти. Мифический Орест – сын царя. Его скипетр – двухметровый посох с резным орлом на навершии. Нерон, надо отдать ему должное, с честью выдержал это обязательное для любого актера испытание. В течение трех часов таскал по арене тяжелое золоченое изделие. В течение трех часов ни на миг не выпустил его из рук.

Тысячи зрителей неотрывно следили за страданиями несчастного Ореста. Практически никто, невзирая на изнуряющую жару, не покинул арену. Роженицы рожали на трибунах, потерявшие сознание мочились под себя, испустившие дух сползали на пол. Несознательные пытались перелезть через высокие стены.

Не ценящих искусство высматривали клакеры - специалисты по аплодисментам. Тех, кто неправильно хлопал в ладоши, чего-нибудь жевал или, не дай бог, уснул, избивали прямо на месте.

Убегающих через стены, если они не сворачивали шею, отправляли на перевоспитание. Там на вводной лекции разъясняли, что такое театр и как важно его любить. На практических занятиях обучали аккуратно вставлять голову в деревянные колодки, ловко подвешиваться на дыбе, правильно носить кандалы. На групповой сковке водили на экскурсию к Пантеону, демонстрировали связывающий с небесами раритет. Старое седло исчезнувшего заседателя под летящими от зевак камнями приучало экскурсантов к выразительному, сценическому произношению выбитого в свиной коже слова. После такой практики к некоторым и в самом деле спускалась связующая с небесами нить.

По окончании занятий, суток через пять или восемь, принимался экзамен. Судейская комиссия предлагала единственный вопрос:

- Веруешь ли ты?!

И если в ответе улавливалась фальшь, обучение продолжалось еще суток пять или восемь.

Главный артист – многократный призер всевозможных соревнований, имеющий в наградном списке более тысячи золотых венков, - до последнего издыхания отказывался верить, что его величайший талант может кому-то прийтись не по вкусу. В происходящем на трибунах видел знак свыше. Всемогущий покровитель муз и искусств Аполлон раскрывал небо, выпускал палящее солнце, поднимал колючий ветер, дабы дать прочувствовать зрителю, великую силу трагедии…

На четвертом часу, обессилев от раздирающих душу угрызений, Орест-Нерон позволил богиням проклятий сковать себя цепью.

Эффект был ошеломляющий! Один из новобранцев гвардии, приняв игру за настоящее действо, с обнаженным мечом кинулся спасать своего императора. Под натиском оружия фурии разбежались, бутафорские цепи рухнули, руки Ореста дрогнули, тяжелый скипетр с грохотом повалился на пол. Орел от навершия отвалился и улетел в суфлерскую будку.

Император задрожал от ужаса. Театрального актера при таком раскладе неминуемо ждала расправа – освистание и изгнание со сцены. Бледность великого артиста засветилась сквозь маску.

Ситуацию спас суфлер. С покалеченным деревянным изделием работник сцены выскочил из будки, наскоро приклепал его обратно и сообщил императору, что золотой венок победителя уже дожидается его в гримерке.

Пока побледневший Нерон брел в растерянности по внутренним коридорам цирка, его убедили, что никакого падения царственной власти не было, а если и было, то умирающая от зноя публика всё равно ничего не заметила.

- Небеса всегда с Вами, мой повелитель, - низко склонив голову, заключил суфлер.

- . -

Участь быть отправленным на перевоспитание настигала не только плебс. Сам генерал Веспасиан, будущий император, был внесен в список изменников Отечества за то, что в цирке кушал курочку и немного всхрапнул.

От неминуемой расправы военного чиновника спасло восстание в Иудее. Доверить армию кому-либо из приближенных Нерон не решился. В этом случае приближенные становятся опасны. Нужен был изгнанный, напуганный и приговоренный. Из списка изменников Веспасиана временно вычеркнули.

- . -

Что касается матери Агриппины, страданий Ореста она не оценила, заложенного в трагедии намека на возможные последствия не уловила. Для разъяснения сути пьесы пришлось направить в её покои преторианцев.

Пока острые ножи доводили до матери императора семейные ценности, сын подписал указ о признании её изменницей Отечества.

Сенаторы в раздумье зачитали текст указа, с опаской оглядели подоспевших к курии гвардейцев, после чего с предложенной формулировкой молчаливо согласились. Разве только немного порассуждали, была ли кончина покойной актом самоубийства или случайностью. В конце концов, с учетом множества глубоких ранений, сошлись на суициде.

- . -

В дальнейшем Нерон так же интересовался трофейным конем. Как любое, ничем не ограниченное в своих действиях, должностное лицо поддался имперскому комплексу - быть лучшим во всём. За короткую жизнь повелитель Рима умудрился получить тысячу восемьсот восемь наградных венков. В стремлении к новым наградам император добивался выдающихся результатов во всем, за что бы ни брался. Лучшие мастера, знатоки, умельцы, профессионалы любой сферы деятельности, бесспорно признавали в нем первенство над собой.

К сожалению, напряженное соперничество и, особенно, победные пиршества не могли пройти даром. К тридцати годам Нерон подходил не в самой лучшей физической форме. Утонченные аристократические черты терялись на одутловатом лице. Распухшие щеки, тройной подбородок с трудом умещались на аверсе золотых монет. Пышные одежды уже не скрывали ни тучный живот, ни короткую шею, ни худые ноги.

Расширению наградного списка такие изменения не мешали. За призами талантливому повелителю Рима не требовалось доходить до финиша. Достаточно было вывалиться на беговую дорожку из колесницы с тем чтобы стать чемпионом Олимпийского ипподрома. Отсутствие на конкурсе также не являлось препятствием для победы.

Высший судейский магистрат в таких случаях справедливо рассуждал: «Экипажи конкурентов укомплектованные четырьмя жеребцами никак не могли соперничать с десяткой лошадей императора. А потому, если бы доблестный номинант был трезв, он непременно удержался бы в спортивном снаряде и финишировал первым». Или же: «Не проспал бы очередной конкурс, где, исходя из своих удивительных способностей и умений, несомненно занял бы первое место. Лишать заслуженной награды столь значимое лицо, из-за такой мелочи, как вечерняя попойка – несправедливо».

Некоторые, правда, поговаривали, будто колесницу заносит на повороте по вине возницы, и что признанные магистратом достижения принадлежат не совсем тому, кому их присудили. Но это от невоспитанности. Групповая экскурсия к Пантеону за восемь коротких дней быстро восполняла этот пробел в школьном образовании.

- Очевидно, конюх неправильно смазал колеса, - рассуждали те, кому повезло вернуться с экскурсии.

Благодаря таким удивительным способностям Нерон сумел достичь буквально всего. Не хватало одного – славы завоевателя. Для этого необходимо идти в поход. А там: холодно, ветрено, слякотно, голодно и, даже для генералов – опасно. Да и некогда, афиша расписана на три тысячи венков наперед.

- Я бы пошел, - поговаривал в кругу приближенных Нерон, - Пошел бы сам, но если меня не станет, от меня будет мало толку. Пусть вернутся героями они.

Из жалования героев вычитали деньги на их содержание: еду, обмундирование, оружие. За счет семьи готовили обелиски. На обелисках выбивали имена погибших…

Не имея возможности появиться на полях сражений, император Нерон решил обуздать славу завоевателя на следующих Олимпийских играх. Приказал сыскать и запрячь в колесницу того, кто с одобрения сената признан её олицетворением. Трофейный бывший заседатель потребовался вновь.

Пекуария по доносу клакеров вернули в список изменников Отечества – на конкурсе певцов он хлопал в ладоши неправильному артисту. Тот было вознамерился повторить грандиозный успех правителя – исполнить на сцене покаяние несчастного Ореста. А слабо разбирающиеся в искусстве ремесленники и земледельцы по наивности приняли его едва ли не теплее самого императора. Хорошо, сознательные граждане вовремя спохватились – по команде клакеров наглого выскочку освистали. Судейская комиссия признала его игру фальшивой, страдания Ореста наигранными. Дабы не вводить в смятение добропорядочных граждан, постановила: со сцены изгнать, до конкурсов никогда более впредь не допускать.

Что касаемо пекуария, его допросу с пристрастием помешало очередное выступление императора и вспыхнувший в лавках возле Circus Maximus пожар. Пожарные, гвардия, работники конюшен – все оказались заняты обеспечением концерта. Не получивший отпора, подхваченный ветром огонь мгновенно перенесся на жилые кварталы. Семь дней, семь ночей бушующее пламя поглощало Рим. Из четырнадцати районов десять были выжжены дотла или превратились в руины.

Дабы поддержать своих поклонников в этот тяжелый для Отечества час, главный артист с кифарой в руках поднимался на Меценатову башню, откуда исполнял поэму собственного сочинения «Крушение Трои».

Никто не знает, отчего к моменту окончания выступления уже угасшее пламя вспыхнуло с новой силой. Только те, кто был согнан в сады Мецената, поговаривали, будто оставленные без присмотра угли пожарища все еще тлели и испускали нестерпимый жар.

Несознательные граждане, хоть и не вслух, но на полном серьезе, стали называть выступления своего правителя, мягко говоря, неудачными. А некоторые сенаторы, в доверительных кулуарах негромко перешептывались, будто олицетворение победы, если оно и будет найдено, лицом как таковым не обладает:

- В конце концов, это же лошадь!

- . -

Через некоторое время с восточного побережья вернулся Веспасиан. Все это время зависший над генералом дамоклов меч напоминал об опале. Чиновник помнил: из списка меченых его убрали временно. Нерон никогда не забывает обиду. В то же время, как полководец действующей, прошедшей боевой путь армии Веспасиан знал: меч – оружие обоюдоострое.

При поддержке прибывающей армии, учитывая пожелания еще трех претендентов на трон (на них Юсуф останавливаться не стал), сенат вспомнил свои скрепы, сакралы, традиции, учел сгоревший Рим и объявил изменником Отечества самого Нерона. Приговоренного ждали настоящие, не бутафорские, цепи и забитие камнями на главной площади Рима.

Позорная казнь, как уже известно, была остановлена блеющим в покоях козлёночком. Уж больно не понравился его голос явившимся для задержания гвардейцам. Прибывший доктор хотел было спросить, не потел ли больной перед смертью, но, узнав о внесении покойного в список изменников Отечества, понимающе вздохнул и развел руками.

- . -

Говорят, когда конвой прибыл к вилле, где скрывался Нерон, отверженный император стоял у открытого окна. Любовался замечательным видом на пологие зеленые холмы, на покрытые снегом Сабинские горы. В спустившемся тумане то появлялось, то исчезало видение. Светло-серой масти конь, презрев тяготение земли, едва касаясь пелены, несся поверх нее стремительным галопом.

В легком, изящном беге свободного от всадника иноходца император увидел путь к спасению. Это был знак. Руки вцепились в мраморный подоконник, высохшие губы разжались и зашептали:

- Верую, верую…

Огромные тучи заволакивают небо, в саду под окном темнеет… Там, дальше озеро, камыш, лодка… Пока гвардия не окружила дом… Сами боги подсказывают путь!

- Верую… - шепчет Нерон.

Нога упирается в мраморный плинтус. Живот наваливается на подоконник. Остается вывалиться на газон... Тучи сгущаются…

В наступившей темноте из тумана к готовому спуститься в сад беглецу протягиваются длинные, костлявые руки. Три фурии – Тисифона, Мегера, Алекто – богини: проклятия, зависти, злобы, вонзают острые отточенные ногти в тело жертвы. И уже ни один новобранец не сумеет помочь вырваться из их цепких зловещих объятий.

- . -

Законы потустороннего мира и для конюхов, и для царствующих особ одинаковы. Избыток тяжелых прегрешений никого не отпускает к небесам. Груз чужих обид, чужих лишений и страданий тянет под землю то, что когда-то называлось телом. И даже если наверху его предали кремации, то здесь, внизу, фурии еще долго тащат свою жертву по длинным коридорам подземного царства.

В это время любой грешник имеет возможность в сотворенном ранее раскаяться с тем, чтобы предстать перед глубинным Магистратом с искренним покаянием, заслужить снисхождение, и быть прощенным.

Каяться, лучшему театральному трагику было не привыкать. Происходящее предстало прелюдией; подготовкой к самому торжественному прощальному концерту, по окончании которого исполнитель поднимется на недоступный никому из смертных Олимп и будет принят как равный. Сам покровитель искусств и муз Аполлон присядет с ним на одну скамью, а быть может даже - на скамью пониже и признает его первенство.

К сожалению, в условиях подземелья, где законы для конюхов и для царствующих особ одинаковы то, что наверху признавалось божественным, внизу, в отсутствии преторианцев, клакеров и земной комиссии, оказалось стонущим звуком несмазанных колес, надорванным скрипом перевернутой колесницы.

Слезы невинно-замученных сочились сквозь толщу земли, стекали по каменным стенам, собирались в глубинные реки, подхватывали театральные страдания матереубийцы, разносили их по бесконечным лабиринтам преисподней.

Неисчислимое количество грешников в ожидании Частного приговора уже заранее обрекалось на испытание искусством. Покинуть представление не имел возможности никто, в том числе и судьи. Они не могли прерваться на обед, не могли уйти на отдых. Здесь, внизу, в отличие от Circus Maximus, никто не имел возможности даже умереть.

Самого же исполнителя ни погребальный огонь, ни предстоящий суд не беспокоили. Его ждали боги! Убежденный в неоспоримости своего таланта, обладатель тысячи восьмисот восьми золотых венков продолжал петь. На сороковые сутки богиня погребения Либитина, устав от глухого сиплого тенора, встала в вратах последней инстанции и вытолкала победителя многократных конкурсов обратно.

Приговором глубинного Магистрата страдания лучшего трагика признавались фальшивыми; бывший главный артист почти всего известного завоеванного мира обрекался на вечное скитание и освистание толпой. С тех пор призрак неупокоенного императора бродит по разрушенным театрам бывшей империи, под свист покалеченных его искусством зрителей дает нескончаемый последний концерт.

16. Предвестие

Вывод из столь глубоких археологических исследований очевиден. В гробнице на вершине Термессоса когда-то давно был упокоен только Алкет. Его прославленный конь не достался никому. А того, кто пытается присвоить или уничтожить чужое, постигает судьба убиенного Алкета.

И еще. Как сказал уважаемый Юсуф, если в городе появляется запах неубираемых конюшен, а оратора в сенат (при всем уважении к животным) приводят из стойла, имеет смысл задуматься: «В то ли мы веруем?» И лучше это сделать заранее. Пока неудачное выступление вершителей человеческих судеб не разрушило город.

17. Закон и право

Когда молодежь города вернулась с ложной атаки противника и узнала о случившемся, в Термессосе едва не вспыхнуло восстание. Горожане осознали, что если ради спасения имущества старейшин был выдан полководец, они сами, простые граждане, не защищены ничем: ни горами, ни стенами, ни законом. Общее возмущение было столь велико, что власть едва не поменялась.

Умудренные опытом старцы пошли на попятную – объявили Алкета героем. Оруженосцы торжественно внесли его истерзанное тело через главные ворота. На боевом щите пронесли по улицам. С почестями, достойными высшей македонской доблести, захоронили в самой высокой точке города.

Старцы хотели стереть Алкета из памяти будущих поколений, но каменотесы уже высекали в скале его гробницу. Те, кто правили Термессосом желали, чтобы горожане забыли об их коварстве. Но высеченная в скале змея уже выскакивала из-под камня, с тем, чтобы нанести предательский укус леопарду. Город знает: кто леопард, а кто змея.

По описаниям соратников полководца древние скульпторы воссоздали в скальной породе его облик. Верный конь несет всадника через века. И теперь, в отличие от глумившегося над телом покойного Антигона Одноглазого, полководца Алкета видят потомки и через две тысячи лет.

- . -

В наши дни при удачном стечении обстоятельств можно стать свидетелем таинственного зрелища. Под вечер, когда солнце возвращается к морю, в его последних лучах улавливается едва видимое глазу оживление. Тени античных зрителей занимают скамьи древнего амфитеатра. Земледельцы, ремесленники, торговцы размещаются на верхних трибунах. Внизу, у самой сцены, почетные места занимают патриции.

По сцене, в направлении усыпальницы, двигается траурное шествие. Преданные полководцу оруженосцы несут укрытое парчой его истерзанное тело. Демос, – народное собрание, почитая героя, посыпают головы пеплом, устилают дорогу шествия лавром. Копейщики в скорби опускают оружие. Тяжёлая пехота – гоплиты, в знак высшей почести, переворачивают щиты. Впереди шествия юноша-гимназист несет на серебряном блюде, известный на всем Средиземноморье золотой браслет с выбитым в нем: «ВЕРУЮ». Парадные доспехи полководца сжигаются в погребальном костре.

Герусия – Совет старейшин, два с половиной века вынужденно признавал ставшее символом протеста похоронное торжество. Когда город вошел в состав империи, в устланном дорогими коврами ложе появился Проконсул - приглашенный из Перге наместник Рима.

Если неповиновение объявить изменой Отечеству, право суда перейдет к Риму. При его поддержке старейшины надеются назначить десяток предателей. В назидание остальным, для искоренения бунта, отправить их на растерзание львам.

«DVRA·LEX·SED·LEX»

- настаивают старцы:

«Закон суров, но это закон!»

Наместник медлит. Он знает: протестное настроение внутри при неосторожном с ним обращении может оказаться опаснее внешней угрозы. Классический вариант с работниками городских конюшен здесь не пройдет. Город помнит, кто за его стенами, вразрез с решением Демоса, вступал в сговор с врагом. Наместник в раздумье поднимает руку. Ладонь сжата в кулак. Отставленный большой палец зависает в горизонтальном положении.

Каменотесы, презрев недовольство Герусии, работают над погребальной нишей. Орел в камне – символ царской власти – напоминает, кто в городе хозяин.

Солнце уходит в море. Решение откладывается на завтра.

- Надо выждать, - соглашаются в темноте старцы. - Посмотрим, что скажут завтра. Время все расставит по местам.

А назавтра все повторяется вновь. И так уже более двух тысяч лет.

Каменотес спешит. Змея в ногах орла открыла пасть. Жалящий зуб обнажён. Острый коготь вжимает рептилию в камень. Смертельный бросок отбит. Осталось немного. Десятка три тесовых ударов зубилом, и встречная атака мощного клюва завершит последнюю схватку между хитростью и честью, между ложью и правдой, между законом и правом. Рука мастера высечет в камне окончательный справедливый вердикт.

Солнечный свет уходит. Глаз каменотеса уже не так точен. Работа останавливается. В наступившей ночи начинают действовать другие законы…

- . -

- Время никого не судит, - говорит Юсуф. - Время ничего не расставляет. Судят и расставляют люди. Время настолько загружено своими делами, что ничего не делает, ничего не решает за нас.

18. Возвращение

Обратно, до автобуса, нас любезно согласились подвезти сотрудники заповедника. Большое спасибо им и всем, кто участвовал с нами в этом небольшом увлекательном путешествии. Автобусов на маршруте немного. Всего три. Увидев знакомого водителя, мы даже не удивились. Он нас тоже узнал.

- А где Полкан? – спросили мы. - Where is the big dog?

- Нормал, - ответил водитель.

Полкана вернули на место, где он продолжил заниматься своим делом: пить, есть, вилять хвостом, иногда лаять, иногда подвывать.

По вечерам пес выходит к матрешкам, садится на задние лапы, вытягивает к небу длинную морду, улавливает запахи города. Как говорит глава киргизского семейства Нурбек, охраняет его.

- Завтра по дороге на пляж, - предлагаю супруге, - купим собачьего корма? Навестим Полкана?

- И куриную ножку, - добавляет Светлана.

- . -

Описываемые события относятся к трехлетней давности. За это время многое могло измениться. Нурбек говорит, средства на чипирование животных сократились. Собак увозят, не говорят куда. Обратно не возвращают. Полкана удалось отстоять. Только на пост охраны он больше не заступает. Почему? Говорит:

- Приезжай, увидишь сам.

Собираемся к морю снова - цветущую гостеприимную Анталию. На карте набрал «Термессос». В ответ пришло предложение написать отзыв. Пишу по памяти прошлых впечатлений.

Если повезет с погодой, мы обязательно вернемся на эту вершину. Наверняка неутомимый исследователь Юсуф раскопал новые неоспоримые факты из истории развития и упадка цивилизаций. В этом случае мое эссе будет дополнено.

С любовью к своему дорогому читателю, Ваш Сергей Григорьев (VitagrovSV).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге