«Наука избегать тещ и прочие полезные знания»!

Глава 1

Что ждет читателей на страницах этой скандальной брошюры?

Тайны семейного выбора: почему нельзя жениться на обладательницах черных глаз и чем опасны любительницы модных нарядов?

Строгая экономия в приданом: почему не стоит брать больше десяти тысяч рублей и почему перину из лебяжьего пуха лучше обходить стороной (чтобы муж не разленился к работе!).

Анатомия семейного кошмара: классификация тещ (особенно третья категория — дамы с ястребиными глазами, способные довести трезвого зятя до кабака).

Тайный тираж и молчаливый сговор:

Печатать такую вольность открыто нельзя — цензура не дремлет. Но выручает местный околоточный надзиратель Прохор Игнатьевич, который, зачитавшись до слез, выносит мудрый вердикт: «Ежели про государя императора тут ни слова, а исключительно про бабье коварство — значит, это чистая нравственность!»

Ночной станок стучит тайком, тираж расходится за считанные часы, а город разделяется на два лагеря. Мужья цитируют мудрого Муция в кабаках, а возмущенные проскуровские матроны уже штурмуют типографию с зонтиками наперевес!

Хотите узнать, чем закончилась эта история и как уездный Проскуров пережил нашествие столичной сатиры? Скоро на странице наш новый ретро-цикл рассказов«Наука избегать тещ и прочие полезные знания»!

А на чьей вы стороне в этом вечном споре — готовы рискнуть с «профессором магии» или поддержите гневных тещ с зонтиками? Делитесь в комментариях!

«Наука избегать тещ и прочие полезные знания»

Глава первая. Осенняя хандра и кризис жанра в типографии

Портрет издателя и финансовая яма

Осень на Александровской улице вступала в свои права неспешно, но неумолимо, выстилая мостовую грязищей и обгоняя уездные новости пронзительным сырым ветром. В полуподвальном чреве типо-литографии пахло кислой оргтехнической смазкой, остывшим за ночь чаем из треснутого стакана и тленной безысходностью.

Марк Моисеевич, человек с потухшим взором и желтоватыми от бесконечного табачного дыма пальцами, сидел на венском стуле, задумчиво ковыряя ногтем засохшую каплю типографской краски на столешнице. На нем был изношенный сюртук с потертыми локтями, а на носу — очки на кривой проволочной дужке, которые вечно норовили съехать на кончик носа.

— Митька! — негромко, но с надрывом позвал он в полумрак за перегородкой, где едва слышно посапывал тринадцатилетний подмастерье. — Ты керосин-то в лампаде побережи. Нам его еще неделю цедить, ежели губернская управа соизволит хотя бы за прошломесячные бланки расчет прислать.

А впрочем… — он горько усмехнулся, глядя на пустую долговую книгу, — хрен они чего пришлют. Исправник нынче озабочен новым циркуляром, купцы экономят на каждой афишке, а народ наш ученой грамотой сыт по горло и без казенных циркуляров.

Из-за ситцевой занавески высунулась взъерошенная голова Митьки, замазанная сажей по самые бросихи.

— Дядя Марк, так это… батюшка вчерась говорил, на базаре мука опять в цене поднялась. И бумага писчая, зараза, в лавке у Шмуклерского на копейку подорожала. Сказали, из самого Киева состав шел, да весь на акцизные маркушки ушел. Нам на газетную-то еле-еле останется, ежели заказик какой подвернется.

Марк Моисеевич тяжело вздохнул, поднялся и подошел к окну. Через грязное, заляпанное дождевыми брызгами стекло был виден только уровень мостовой да чужие сапоги, мерно шагающие мимо полуподвала: кто спешил в лабаз, кто на почту, а кто и в кабак. Жизнь в Проскурове кипела своей привычной, сонной жизнью, но эта жизнь упорно обходила стороной их казенный станок.

— Заказик… — пробормотал издатель, горько потирая лоб. — Тут, Митька, не заказик нужен, а чудо господне. Старуха моя третий день пилит: сапоги зимние прохудились, у дочки платье в заплатках, а за аренду подвала немец-домовладелец уже дважды косился страшным глазом. Еще месяц такой благодати — и придется нам этот станок на металлолом скупать да картошкой на базарной площади торговать. Ищи ветра в поле, а цензуру в Каменце-Подольском разжалоби!

Он вернулся к столу, безнадежно провел ладонью по безмолвной наборной кассе, где литеры скучали в идеальном, удручающем порядке, ожидая работы, которой всё не было и не было. Провинциальная тоска давила на плечи свинцовым грузом, предвещая долгую, голодную и холодную зиму.

Случайная находка: Труд «профессора магии»

Судьба, однако, редко оставляет провинциальных страдальцев совсем без надежды, предпочитая испытывать их терпение до самого края, а затем подбрасывать сюрпризы самым неожиданным образом.

В ту среду Марк Моисеевич отправился на старый городской базар — не столько за покупками, сколько ради призрачной надежды выменять у старьевщиков обрезки старой бумаги или хотя бы пару приличных латунных винтов для расшатавшегося талера. Базар шумел, торговал квашеной капустой, сапожным дегтем и подержанными утюгами. Возле заваленного всяким хламом стола горбуна-старьевщика Шмуклера издатель и приметил странный сверток.

— Глянь-кось, Марк Моисеевич, какую штуку заезжий коробейник вчерась сбросил за бесценок, когда на поезд в сторону Жмеринки спешил, — прошамкал старик, вытаскивая из пыльной стопки серых газетных обрывков пожелтевшую, неказисто сшитую брошюру. — Говорит, из самого Киева привез. Столичный товар, заграничный шик! Читай, народ нынче до диковинок охочий.

Марк Моисеевич скептически вздохнул, вытер пальцы о лацкан сюртука и взял брошюру в руки. На обложке, украшенной дешевой виньеткой, красовалось интригующее название:

«Руководство къ выбору женъ, или Наука избегать тещъ и прочие полезныя знанія, сочиненное профессоромъ белой и черной магіи Балтазаромъ Муціемъ».

— Ишь ты… профессор белой и черной магии, — усмехнулся в усы издатель, перелистывая первые страницы.

Он собирался уже вернуть книжонку обратно на лоток, но зацепился взглядом за строчки и замер. Сперва в тишине торговых рядов раздался его короткий, недоверчивый смешок, затем плечи издателя затряслись сильнее, и через минуту Марк Моисеевич уже давился от хохота, читая вслух пассажи о том, что у идеальной невесты непременно должны быть голубые глаза, означающие тихую покорность мужу, в то время как черные сулят коварство и измену, а одаренная богатым приданым жена обязательно станет попрекать супруга куском хлеба.

Но когда он дошел до фундаментального труда о трех сортах тещ — где третья категория описывалась как

«высокие женщины худаго телосложения, с ястребиными зеленоватыми глазами и крючковатым носом»,

способные довести трезвого зятя до кабака, — издатель хлопнул себя по колену так громко, что испугал сидевшую рядом тощую кошку.

— Ох, матушки мои… — вытирая выступившие от смеха слезы, пробормотал Марк Моисеевич. — Да это же шедевр! Чистый, неподдельный бриллиант! Да за это у меня в Проскурове последние штаны отдадут, лишь бы почитать вечерком под керосинкой!

Искра озарения пронзила его уставший мозг с ясностью молнии. Вот оно! Никакой политики, никакой крамолы, способной привлечь жандармов за оскорбление августейшей фамилии. Чистая, концентрированная бытовая сатира, житейский фарс и пособие по выживанию в семейном аду.

— Заверни-ка мне эту пачку, Шмуклер, — решительно бросил издатель, вытаскивая из кармана последние завалявшиеся медные монеты. — И гляди мне, никому больше не показывай. Завтра же ночью мы запускаем станок. Книжный голод в уезде таков, что эту шкодливую философию сметут с прилавка за один вечер — от гимназистов до самого уездного исправника!

Поиск «крыши» и тонкости дипломатии

Печатать такую вольность открыто, конечно, не стоило. Хотя цензурный комитет в Каменце-Подольском бсспешно заседал по части серьезных политических газет и толстых журналов, местный уездный исправник и надзиратель зорко следили за тем, чтобы в Проскурове не распространялись неразрешенные листки, способные смутить умы обывателей. За самовольную печать грозил крупный штраф или опечатывание станка. Значит, требовался тонкий дипломатический маневр и надежная «крыша».

Марк Моисеевич решил действовать не через страх, а через здравый смысл и общие слабости. Солнечным предвечерьем он аккуратно сложил заветную рукопись профессора Балтазавра Муция в внутренний карман сюртука и отправился в сторону тихой улицы, где в деревянном особнячке с палисадником проживал околоточный надзиратель Прохор Игнатьевич.

Околоточный, мужчина крепкий, с окладистой рыжеватой бородой и усталыми глазами человека, отдавшего половину жизни на усмирение пьяных дебошей на базаре и разбор семейных скандалов местных мещан, как раз сидеи на крылечке, наслаждаясь вечерним чаем из фарфорового блюдечка.

— А, Марк Моисеевич! — сдержанно кивнул он, примечая гостя. — Чаю изволите или по казенному делу? Ежели бланки на новые штрафы за лошадиный беспредел у моста — так их еще из губернии не привезли.

— Да какие уж тут бланки, Прохор Игнатьевич, грех душу травить, — вздохнув, ответил издатель, присаживаясь на свободную скамью. — Я к вам по делу деликатному. Частному, можно сказать, литературному. Вот, раздобыл на днях у старьевщика занятную столичную вещицу. —

Он извлек брошюру и протянул надзирателю.

— Вы почитайте на досуге, прямо с первой страницы. Обязательно почитайте. Про тещ там особо душевно написано.

Прохор Игнатьевич скептически хмыкнул, взял брошюру, водрузил на нос пенсне и лениво скользнул взглядом по обложке, где красовалось имя профессора белой и черной магии. Спустя минуту надзиратель хмыкнул второй раз — уже громче. Еще через три минуты его плечи начали судорожно подрагивать, а в бороде зародился утробный, сдавленный смешок. Дойдя до пассажа о злосчастном женихе Петре Петровиче и его косоглазой, горбатой супруге Перепетуе, околоточный стукнул кулаком по колену и раскатисто расхохотался на всю улицу.

— Ть ты пропасть! — вытирая слезы рукавом мундира, проговорил надзиратель. — Гляди-ка ты, а ведь чистая правда! У моего соседа, купца Пряхина, теща точь-в-точь третья категория — с ястребиным носом и зеленоватыми глазами! Бедный Елисей три ночи подряд в трактире от нее прятался! Ишь ты, профессор Муций… ловко пишет, зараза.

— То-то и оно, Прохор Игнатьевич, — мягко улыбнулся издатель, уловив момент. — Никакой крамолы. Государю-императору верность соблюдена, против порядка ни слова, а исключительно нравственность, семейный уклад и здоровый смех для утомленного уездного обывателя. Нам бы в типографии тиснуть парадокса ради штучек пятьдесят экземпляров, не больше. Нам с Митькой — долги за керосин покрыть, а вам — для душевного успокоения в долгие зимние вечера. Первый свежий оттиск, само собой, пойдет лично в ваши руки.

Прохор Игнатьевич хитро прищурился, оглядел пустую улицу, почесал затылок и, тяжело вздохнув, вернул брошюру издателю.

— Смотри у меня, Марк Моисеевич. Политики здесь и впрямь ни на грош, а ежели кто из баб начнется жаловаться, что мужья им цитаты про «адовы муки» цитируют — так мы этого не замечаем. Тиражи делай маленькие, по пятьдесят-шестьдесят штучек, чтобы на один раз разошлось по своим, без шума и пыли. Ишь, «Наука избегать тещ»… Ну надо же додуматься! Ступай, печатай, благодетель ты наш. Только чур — экземплярчик с картинкой-виньеткой мне на стол положить вечерком.

Глава вторая. Ночной станок и молчаливый сговор Ночная работа в полуподвале

Когда за окнами полуподвала на Александровской улице окончательно стемнело и затихли шаги редких прохожих, в типографии закипела работа. Марк Моисеевич лично запер тяжелую дубовую дверь на засов и повесил на нее потрепанную табличку «Закрыто на переучет».

В тесной каморке горела лишь одна керосиновая лампа, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, оклеенные старыми обрывками афиш. Воздух быстро наполнился густым запахом свежей типографской краски, уайт-спирита и разогретого свинца.

— Ну что, Митька, за работу! — тихо скомандовал издатель, закатывая рукава засаленного сюртука. — Станок не скрипи, шуму лишнего не давай. Нам сегодня нужно выдать ровно шестьдесят экземпляров шедевра профессора Муция, чтобы к утру и следа не осталось.

Подмастерье, сосредоточенный и гордый возложенной на него тайной миссией, ловко перебирал металлические литеры в наборной кассе. Набор шел ходко: текст брошюры был коротким, а убористый шрифт гармонично ложился на дешевую серую бумагу, которую приберегли для особого случая. Марк Моисеевич встал за тяжелый рычаг ручного печатного стана. Каждое движение было выверено годами практики: смазать валик, нанести краску, положить лист, опустить тяжелую раму и с усилием потянуть рычаг.

Скрип-хрум... шурх. Тяжелый вал прокатывался по матрице, оставляя на бумаге четкие, пахнущие свежей типографской гарью строки о том, как опасно выбирать жену с карими глазами и почему блондинки лучше переносят невзгоды семейного быта.

Работа шла споро, но монотонно. К полуночи у Митьки стали слипаться глаза, а пальцы испачкались черной краской до самых локтей. Издатель тоже чувствовал глухую боль в пояснице, но останавливаться было нельзя — книжный голод в Проскурове требовал насыщения, а уговор с околоточным надзирателем обязывал соблюдать конспирацию.

Первый оттиск для пристава

Ближе к часу ночи, когда стопка готовых брошюр аккуратно легла на верстаке, в дверь тихонько и трижды постучали — условным, знакомым стуком.

Марк Моисеевич переглянулся с подмастерьем, отпер засов и приоткрыл дверь. На пороге, кутаясь в шинель от сырого ночного ветра, стоял Прохор Игнатьевич. Околоточный огляделся по сторонам, быстро протиснулся в полуподвал и тут же шумно втянул носом воздух, наслаждаясь специфическим ароматом типографии.

— Ну что, братья-издатели, не сгорела ли ваша крамола? — вполголоса усмехнулся он, с интересом разглядывая свежие стопки пахучей бумаги.

— Все в лучшем виде, Прохор Игнатьевич, строго по уговору, — с облегчением выдохнул издатель. Он взял верхний экземпляр, аккуратно разгладил его ладонью и протянул надзирателю. — Первое издание, с личной благодарностью от профессора Балтазавра Муция. Без цензурных купюр, но с соблюдением всех правил нравственности.

Околоточный взял брошюру, бережно, словно важный государственный документ, сунул ее за пазуху шинели и довольно крякнул.

— Добро. Гляжу я на вас, Марк Моисеевич, и думается мне, что этот ваш профессор Муций уездного спасения достоин куда больше, чем иные циркуляры из самого Петербурга. Завтра поутру зайду в трактир купца Елисеева, там как раз купчики чаи гоняют... словом, пущу слух, что редкая столичная диковинка в город прибыла, да только в строгом секрете и в ограниченном количестве.

Надзиратель лукаво подмигнул, похлопал издателя по плечу, тихо отворил дверь и растворился в проскуровской темноте, оставив после себя лишь легкий запах дешевого табака.

Марк Моисеевич тяжело опустился на стул, закурил самокрутку и посмотрел на аккуратную стопку отпечатанных брошюр. Авантюра удалась. Утром Проскуров ждал большой литературный сюрприз.

Глава третья. Взрыв на Александровской, или Первый читательский успех

Утро в Проскурове выдалось на редкость звонким и солнечным. Осенняя сырость куда-то испарилась, уступив место бодрящему морозцу, от которого у торговок на базаре расцвели румянцем щеки, а у мальчишек-газетчиков изо рта шел густой пар.

Ровно в девять часов утра Марк Моисеевич аккуратно разложил на деревянном прилавке у входа в полуподвал ровно десять экземпляров «Науки избегать тещ». Сверху он положил листок с выведенным от руки каллиграфическим объявлением: «Поступило в ограниченном количестве. Столичный деликатес. Спешите ознакомиться».

Долго ждать не пришлось. Первым покупателем стал молодой приказчик из мануфактурной лавки купца Пинхаса, спешивший на службу. Он замер у витрины, вчитался в затейливый заголовок про профессора черной и белой магии Балтазавра Муция, а когда узнал цену — смешные три пятака за штуку, — тут же выгреб из кармана всю мелочь.

— Это что же, про тещ правду пишут? — с вожделением оглядываясь по сторонам, шепнул приказчик.

— Чистая столичная наука, голубчик, без примеси цензурных глупостей, — подмигнул из-за прилавка Марк Моисеевич. — Бери, пока последние не утекли. Второго тиража может и не случиться.

Слухи в уездном Проскурове распространялись быстрее любого телеграфа. К полудню возле полуподвала уже толпились зеваки. Гимназисты старших классов скидывались последними медными грошами, чтобы купить одну брошюрку на троих; зажиточные мещане засылали мальчишек-посыльных, а к трем часам дня в типографию заглянул сам приказчик городской управы — человек важный, степенный, но смертельно уставший от бумажной рутины.

Из шестидесяти экземпляров ночного тиража к закату не осталось ровно ничего — даже демонстрационный образец с витрины ушел с руками, когда какой-то подвыпивший купец предложил за него тройную цену.

В каморке подвала пахло табачным дымом и триумфом. Митька сидел на табурете, пересчитывая звенящие медяки и медные пятаки, а Марк Моисеевич, довольно поглаживая усы, разглаживал на столе долговую книгу. Денег хватало не только на погашение долга за керосин и пачку качественной писчей бумаги, но даже на новые сапоги для жены и кусок буженины к ужину.

— Ну что, Митька, — хитро прищурился издатель, заряжая в наборную кассу свежие литеры для второй партии. — Кажется, профессор Муций открыл нам глаза на истинное положение вещей в уезде. Завтра же печатаем вторую главу. Город требует продолжения банкета!

Глава четвертая. Практическое применение, или Житейские бури на Александровской

Успех «Науки избегать тещ» превзошел все самые смелые ожидания маркмоисеевича. Буквально через пару дней тихий, сонный Проскуров словно подменили. Брошюра за авторством профессора белой и черной магии Балтазавра Муция ушла в народ так глубоко, что цитаты из нее звучали теперь повсюду: в торговых рядах на базаре, на скамейках у бульвара, в трактирах и даже в коридорах уездной управы.

Особенно живо на столичный труд отреагировала местная молодежь и молодые мужья. Горожане, воодушевленные советами автора, начали претворять теорию в суровую практику.

В тот четверг купеческий сын Григорий, начитавшись глав о коварных женских глазах и проверках на покорность, решил испытать свою невесту Катерину.

Вспомнив завет профессора Муция о том, как распознать истинное терпение с помощью запутавшихся ниток, он заявился к ней в дом с огромным, чудовищным мотком суровых ниток, которые предварительно сам же затянул в тугой морской узел.

— Вот тебе, Катюша, испытание на кротость и смирение, — с важным видом заявил он, вываливая клубок на швейный столик невесты. — Распутай до завтрашнего вечера, ежели желаешь доказать свою верность и покорность будущему супругу.

Катерина, девушка с характером горячим и вовсе не склонная к роли тихой овечки, оторвалась от вышивания, посмотрела на этот огород из ниток, а затем на самодовольного жениха. Впрочем, скандала поначалу не случилось — девушка оказалась с юмором. Молча взяв ножницы, она в один присест перерезала клубок пополам, аккуратно сгребла обрезки в ладонь и высыпала Гришке прямо в карман сюртука.

— Вот тебе распутанный моток, жених премудрый! — звонко объявила она. — А сыщщешь дурнее себя — женись на другой, да только без профессоров твоих лубочных!

Григорий обиженно ушел, но история мгновенно стала достоянием всего города. Купцы в трактире хохотали до упаду, обсуждая этот неудачный психологический эксперимент, а надзиратель Прохор Игнатьевич, попивая вечерний чай, только покачивал бородой, констатируя, что профессору Муцию впору памятник на базарной площади ставить за оживление нравов.

Между тем Проскуров раскололся на два лагеря. Местные дамы, узнав, кто автор этого пасквиля на женскую природу и кто именно напечатал его в полуподвале на Александровской, начали косо поглядывать на Марка Моисеевича. Возле типографии стали всё чаще замечать грозных тещ с ястребиными взглядами, которые останавливались у окон, выразительно постукивая зонтиками по тротуару и громко рассуждая о том, что «всяких сомнительных профессоров вместе с издателями неплохо бы отправить мемелльским трактом куда подальше от приличного общества».

Но издатель уже потирал руки: третья глава рукописи о том, как правильно выбирать обувь невесте и почему не стоит брать лишнего приданого, уже стояла в наборной кассе, ожидая своей ночной очереди.

Глава пятая. Сумки под зонтами, или Женский бунт на Александровской

Успех брошюры профессора Балтазавра Муция имел и обратную, куда более осязаемую сторону, с которой Марку Моисеевичу предстояло столкнуться самым неожиданным образом. Если мужчины города хохотали в кабаках и цитировали друг другу пассажи про злых тещ и коварные глаза, то женская половина Проскурова восприняла литературную новинку как личное оскорбление.

На третий день после выхода главы о приданом и обуви к полуподвалу на Александровской улице стали стягиваться недовольные делегации.

Около полудня за стеклом раздался резкий, угрожающий стук зонтика. Марк Моисеевич выглянул из-за перегородки и обомлел. У входа собралось с полдюжины почтенных проскуровских дам. Возглавляла процессию та самая дама с ястребиным профилем и зеленоватыми глазами, которую злые языки в уезде давно окрестили «генеральшей без погон». Рядом с ней энергично жестикулировала купчиха Полякова, чей муж на прошлой неделе попытался применить «метод швейных ниток».

— Эй, кто там заведует этой бумажной лавкой разврата?! — раздался зычный, раскатистый голос генеральши, от которого у подмастерья Митьки из рук выпала пинцетица с литерой. — Выходи на свет божий, издатель мошеннический!

Марк Моисеевич сглотнул вязкую слюну, вытер пот со лба и, напустив на лицо максимально благодушное выражение, приоткрыл скрипучую дверь.

— Покорнейше приветствую вас, уважаемые сударыни! Чем могу служить проскуровскому цветнику? Быть может, желаете приобрести второе издание «Науки избегать тещ» с автографом автора?

— Мы тебе сейчас устроим автора, голубчик! — сурово сузив глаза, произнесла генеральша и ткнула зонтиком в сторону вывески. — Ты что же это, барышник типографский, надумал тут печатать? Какая такая сволочь написала, будто бы благородные девицы с черными глазами — коварные изменщицы, а рыжие жены — лисьи злодейки?! Моя младшенькая — рыжая, чистейшей души ангел, а ты её под одну гребенку с развратницами подводишь!

— И про приданое! — подхватила купчиха Полякова. — Ишь ты, умник нашлся! Десять тысяч рублей ему много, перину из лебяжьего пуха не бери, потому как она мужей «к работе изнеживает»! Мой батюшка за мной два дома на Торговой площади дал, так мой благоверный теперь ходит гоголем, цитирует твоего прохиндея Муция на каждом углу и грозится обувь мне не покупать, ссылаясь на страницу седьмую!

Улица за окном начала собирать зрителей. Зеваки-торговки, мальчишки и праздные приказчики останавливались послушать скандал. Марк Моисеевич понял: еще пара минут — и разгневанные матроны разнесут его типографию вместе со старым немецким станком.

Спасение пришло откуда не ждали. Из-за угла дома, попыхивая папиросой, неспешно вырулил околоточный надзиратель Прохор Игнатьевич. Заметив толпу у входа в полуподвал и разъяренных дам с зонтиками, он тотчас оценил обстановку.

— Так-так, гражданочки, что за шум, а драки нету? — сурово, но с деликатной улыбкой произнес околоточный, приподнимая фуражку. — Какое такое недоразумение омрачает наше тихое утро на Александровской?

— А вот твой издатель, Прохор Игнатьевич, крамолу и смуту в благородных семействах разводит! — набросилась на надзирателя генеральша. — Оскорбляет женское достоинство печатным словом! Требуем немедленно конфисковать этот пасквиль и сжечь на базарной площади!

Прохор Игнатьевич подошел ближе, заглянул в раскрасневшееся лицо генеральши, сочувственно покачал головой и понизил голос до заговорщицкого шепота:

— Помилуйте, Анна Павловна, какая же это крамола? Это же чистая юмористиция и сатира на столичные нравы. В Петербурге вон вообще романы пишут — уши вянут, а у нас — сплошная нравственность и семейный смех. К тому же, изволите ли видеть, тираж-то весь уже раскуплен до последнего листочка. Бумаги в уезде больше нету-с!

Дамы переглянулись. Поняв, что взять с нищего типографа и сочувствующего ему околоточного нечего, а продолжение скандала лишь привлечет еще больше зевак, генеральша сердито фыркнула, поправила шаль и бросила на прощанье:

— Смотри у меня, Марк Моисеевич! Еще одна такая книжонка — велят мужам твоим бойкот устроить, ни одной пуговицы в доме не пришьем!

Под всеобщий смех толпы процессия удалилась. Издатель перевел дух, вытер лоб плаком и виновато посмотрел на околоточного. Прохор Игнатьевич лишь тихонько хмыкнул, подмигнул издателю и бросил вполголоса:

— Ну что, Марк Моисеевич... Похоже, вторая глава о рыжих женах задела за живое. Завтра же с тебя — два свежих экземпляра. Жене почитаю, пусть поулыбается.

Глава шестая. Затишье после бури, или Вечерние раздумья на Александровской

После утреннего штурма, устроенного разъяренными проскуровскими матронами во главе с генеральшей, на Александровской улице воцарилось обманчивое затишье. Ближе к вечеру осеннее солнце окончательно спряталось за крыши приземистых домиков, оставив на свинцовом небе лишь узкую полоску багрового заката.

В полуподвале типографии стояла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных ходиков да шуршанием бумаги. Митька уже отправился домой, прихватив с собой пару залежавшихся обрезков и копеечную монету на утреннюю булку. Марк Моисеевич остался один в окружении банок с краской, пахучего свинца и остывающего чайника.

Издатель откинулся на спинку скрипучего стула, закурил папиросу и с легкой улыбкой оглядел свою тесную каморку. Еще неделю назад этот подвал казался ему преддверием финансовой могилы, где каждый новый день сулил лишь долговую яму, опись имущества и позорное закрытие дела. Теперь же на полках лежали вполне осязаемые бумажные купюры и серебряные рубли — честно заработанные плоды «Науки избегать тещ», спасшие старый немецкий станок от металлолома.

Конечно, грозные тещи во главе с генеральшей еще долго будут грозить зонтиками из-за угла, а местные купцы — шумно спорить о том, чья жена больше подходит под описание профессора Балтазавра Муция. Но город ожил. В этом сером, заштатном уезде впервые за долгое время завязалась настоящая, живая жизнь, полная смеха, сплетен и легкого озорства.

Марк Моисеевич подошел к верстаку, где уже были аккуратно разложены литеры для следующего выпуска — ведь Проскурову наверняка захочется узнать продолжение бессмертных советов уездного «профессора магии».