Нас не предали. Но нас и не спасли.

Глава 1

Александр Пит

Серия рассказов «О главном»

Рассказ «Нас не предали. Но нас и не спасли.»

Союз Советских Социалистических Республик, Севастополь.

Двадцать первое июня 1941 года.

В ту жаркую июньскую ночь мы всем классом собрались у сАмого моря. С воды тянуло прохладой, пламя плясало на лицах, а причудливые тени водили вокруг нас бесконечные хороводы. Всё это больше походило на вЕдьминский шАбаш, нежели на прощальный вечер выпускников.

Школьные годы были позади... Официальная часть выпускного тоже закончилась. Учителя и родители оставили наконец нас в покое и разбрелись кто куда.

Теперь мы были предоставлены только сами себе — и от этого каждый из нас чувствовал себя как никогда взрослым.

- Вадик! А чего это мы в тишине сидим? - кокетливо спросила Катя. Она, как бывшая староста, по привычке задавала тон мероприятию. Слова Кати прозвучали так легко и естественно, что оживились и остальные.

- Да! Вадик! Cыграй нам что-нибудь веселое! – подхватила Валя и прижалась ко мне еще сильнее.

- Ну… раз староста просит… - усмехнулся Вадик и, после небольшой наигранной паузы, звУ'чно брЯ'кнул по струнам.

Знакомые аккорды быстро заглушили звуки ветра и морского прибоя, и мы дружно заголосили:

…Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой.

Выходила, песню заводила

Про степного сизого орла,

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла…

Костёр, друзья и целая жизнь впереди. Только руку протяни. Мы будто растворились в этом моменте.

Но тогда мы и знать не знали, что за нас уже давно все решили. Лишь годы спустя, когда мне дали доступ к архивным документам, я узнал жестокую правду…

Нацистская Германия, Берлин.

Февраль 1941 года.

Свернув с Вильгельмштрассе темно-синий Mercedes-Benz 770 подъехал к охраняемому въезду Новой Рейхсканцелярии. У ворот как всегда дежурили эсэсовцы. Унтерштурмфюрер – мужчина лет пятидесяти с тяжёлым лицом и холодными глазами, и рядовой – совсем еще мальчишка. Завидев головной автомобиль, они сразу же засуетились. Таких машин на весь Берлин было по пальцам пересчитать, и ни одну из них останавливать караульным не стоило. Вышло бы себе дороже.

- Хайль Гитлер! – в один голос выкрикнули эсэсовцы, когда кортеж поравнялся со сторожевой будкой.

Но важный гость их даже не заметил: он сидел, склонившись над какими-то бумагами.

- Что-то наш морской волк зачастил. – глядя вслед удаляющимся автомобилям, пробормотал унтерштурмфюрер и опустил шлагбаум.

- Поговаривают, ему просто приглянулась одна актриска из УФА. Вот и подбивает к ней клинья старый пес. – ответил молодой.

- Какой позор! – сплюнув в сторону, унтерштурмфюрер скривился, он даже не пытался скрыть своего отвращения. – А как же «Будущее Германии — на воде.»? Совсем забыл про офицерскую честь старик. - Ну, ты-то уж точно выбрал бы потных матросов и тухлую рыбу. Да, Гюнтер? – захохотал рядовой. - Ах ты, паршивец! – шутливо замахнувшись кулаком на молодого, Гюнтер еле заметно улыбнулся. Меж тем, кортеж остановился во дворе монументального строения Новой Рейхсканцелярии. - Герр гросс-адмирал, приехали. – отрапортовал адъютант. - Что? – он будто бы не сразу понял, где находится. – А, да, хорошо. Водитель уже выскочил из кабины и кинулся открывать дверь пассажирам. - Отставить. Я еще в состоянии себя обслуживать. – одернул его гросс-адмирал. Это был Эрих Рёдера - Гросс-адмирал, главнокомандующий Кригсмарине. Старый флотский офицер и дисциплинированный кабинетный стратег. Он всегда говорил то, что думал, даже самому Гитлеру. Во многом из-за своей военной прямолинейности, в политике он был не силен. Зато вот в море – там с ним тягаться могли единицы.

Гросс-адмирал успел дойти только до массивных ступеней Двора Чести, когда его нагнал адъютант: - Эти эсэсовцы совсем распоясались. Ухмыляются прямо в лицо. – он перевел взгляд с шлагбаума на гросс-адмирала. – Может мне стоит вызвать на допрос их капитана? - Дорогой мой друг, у нас слишком много врагов среди сильных мира сего. Но эти двое – он кивнул головой в сторону сторожевой будки - не из их числа. Они всего лишь повторяют то, что шепчет им кто-то сверху. - Вы думаете, что слухи про Вас распускает Гёринг? - Для него мелковато. Скорее Гейдрих. - гросс-адмирал нахмурил брови. - Помнишь как в 1931 году его вышвырнули из флота? Этот позор ему не смыть никогда. - Помню, помню. «Поведение, недостойное мужчины и тем более офицера.» и ваша подпись. – усмехнулся адъютант. - Ну да будет, мой друг. Слишком много чести для недостойного. Я не желаю уделять этой персоне более ни одной секунды своего времени. За разговором офицеры успели миновать холодный каменный Двор чести, Мозаичный зал и уже почти прошли всю Мраморную галерею. Десятиметровые потолки, бесконечные залы, тяжёлые колонны и холодный блеск мрамора — всё здесь было рассчитано не столько на красоту, сколько на подавление. Проходя по этим залам, человек должен был почувствовать себя маленьким и ничтожным. Винтиком в огромной машине. И Рёдеру это претило. - Хайль Гитлер! – выкинув руку вперед, выкрикнул унтер-офицер, стоявший у громадных дубовых дверей в кабинет фюрера.

- Хайль Гитлер! – выпалил адъютант.

Гросс-адмирал же только еле заметно кивнул в ответ.

- Жди здесь. – бросил Рёдер и потянул ручку тяжелой двери на себя.

Гитлер занимал целый зал, превращённый в рабочее место одного маленького, тщеславного человека.

Первое, что бросилось в глаза, - главнокомандующий был не в духе. Склонившись над картами, он нервно постукивал пальцами по столу. Когда дверь заскрипела, он окинул вошедшего беглым взглядом и снова вернулся к своим бумагам.

— Мой фюрер, — склонив голову и прижав правую руку к животу, произнёс Рёдер. — Докладывайте.

Рёдер неспешно подошел к столу, раскрыл кожаную папку и достал несколько исписанных листов. Он мог позволить себе не торопиться – единственный в рейхе гросс-адмирал знал себе цену.

— В предстоящей операции против Советского Союза, — начал он, — вопрос Чёрного моря не может рассматриваться как второстепенный. Севастополь является главной базой Черноморского флота. Пока эта база существует, советский флот будет угрожать румынскому побережью, Констанце и нефтяному снабжению рейха.

Фюрер молчал. Он лишь чуть сильнее наклонился к карте.

— Речь не идёт о захвате города в первые дни кампании. Но Черноморский флот необходимо запереть. Пока русские корабли в бухтах, мы побеждаем. Если же дать им свободу, это может привести к печальным или даже трагическим последствиям.

Рёдер указал пальцем на юго-западный край полуострова Крым.

— Здесь, мой фюрер. Севастопольская бухта. Подходы к ней необходимо заминировать в первые часы всеобщего наступления. До того, как русские поймут, что к чему.

В зале еле слышно скрипнула половица. Кто-то тихо подошёл и остановился чуть позади гросс-адмирала. Тяжёлое дыхание. Запах дорогого вина и табака. Несомненно это был Геринг. Рёдер не подал виду, но появление этого напыщенного и жадного до роскоши рейхсмаршала могло спутать ему все карты.

— Черноморский флот не является главной силой Советского Союза, — сказал он, — но он способен создать угрозу в месте, крайне чувствительном для Германии. Румынские нефть и порты слишком важно, чтобы оставлять Севастополь на потом.

Гитлер медленно поднял взгляд.

— Вы слишком настойчивы, гросс-адмирал.

Неловкая пауза повисла в кабинете верховного главнокомандующего. Он снова посмотрел на карту, а потом перевёл взгляд обратно на Рёдера.

— Впрочем, противопоставить вашим доводам мне, пока что, нечего.

— Если позволите, — раздался наконец голос Геринга. Мягкий, но в тоже время, с нотками раздражения, — то я хотел бы напомнить, что утверждённый план действий Люфтваффе не предусматривает превращения Севастополя в одну из главных целей первого удара.

Историческая справка: люфтваффе - (произошло от немецкого слово Luftwaffe что буквально означает: «воздушное оружие, воздушный вид вооружённых сил»). Во времена правления Гитлера, люфтваффе было общим названием военно-воздушных сил в составе вооружённых сил Германии. Конец исторической справки.

Рёдер не спешил поворачиваться. Он убрал все бумаги, закрыл папку и только потом позволил себе посмотреть на Геринга. Спокойный и уверенный, Геринг всегда умел вклиниться в разговор так, будто остальные только и ждали его выступления.

— В директиве №21, — продолжил Геринг, — главной задачей Люфтваффе является поддержка сухопутной операции. Кампания должна быть завершена быстро. Наши основные цели — русская авиация, аэродромы, узлы связи и железные дороги. При всем уважении, мы не можем распылять наши силы из-за опасений Кригсмарине.

Сделав короткую паузу, он, без тени стеснения, уставился на Рёдера.

— Флот, разумеется, имеет свои интересы. Но согласно всё той же директиве №21 главным противником Кригсмарине по-прежнему остаётся Англия. Ввиду чего оснований менять уже утверждённый план действий Люфтваффе я пока что не вижу.

- В каждой бочке затычка. Как же я устал бороться с этими политиками. Жалкие марионетки собственной алчности, не видят ни на йоту дальше своего набитого деликатесами живота. – подумал гросс-адмирал, но вслух так ничего не сказал. Лишь нервно подрагивающий левый глаз выдавал его раздражение.

Геринг всегда говорил так, будто самолёты были не вооружёнными силами рейха, а его собственностью. Его эскадры. Его горючее. Его бомбы. Его небо. Он был удивительно похож на фюрера. Только один прикрывал свою жадность мундирами, орденами и роскошью. Другой — пламенными речами и видимостью исторической миссии. Хотя, всё это сейчас могло сыграть даже на руку, размышлял гросс-адмирал. Слишком уж ревниво хозяин этого кабинета относился к собственной власти, чтобы позволить кому-либо столь самонадеянно выражаться.

— Кроме того, мой фюрер, - продолжал Геринг, - воздушное минирование требует точного расчёта и инструктажа экипажей. Нельзя по желанию флота каждый раз перекраивать план всего наступления. Я не намерен…

Резкий удар по столу заставил Геринга отступить на шаг и замолчать.

— Значит, Вы не намерены? - Театральная рассеянность исчезла с лица Фюрера. Глаза сузились, а скулы напряглись. Казалось, ещё слово — и он действительно бросится на рейхсмаршала.

В кабинете вновь воцарилась тишина. Впрочем, на этот раз тяжелой она была только для одного из присутствующих. Продолжая сверлить глазами Геринга, Гитлер медленно поднялся со стула и чуть наклонился вперед. Теперь казалось, будто его тень нависла над этим огромным кабинетом.

— Вы не намерены, рейхсмаршал?

Геринг хоть и выдержал паузу, но от его спеси и уверенности не осталось и следа.

— Мой фюрер, я хотел сказать…

— Я понял, что вы хотели сказать.

Гитлер снова ткнул пальцем в карту.

— Рёдер прав. Черноморский флот нельзя оставлять без «присмотра». Если русские ударят по Констанце, если они помешают поставкам румынской нефти, это будет не просто ошибка флота. Это будет полный провал! - Его голос как сталь, был холодным и жестким. На этот раз не по себе стало даже видавшему виды гросс-адмиралу.

— Сухопутная операция остаётся главной. Но Севастополь… Он может стать кинжалом у нас в боку. Вы сегодня же скорректируете генеральный план и выделите силы для оказания всей необходимой помощи Кригсмаринэ в Севастополе.

- Да, мой фюрер. — поджав губы, тише обычного произнёс Геринг.

- Свободны! – огрызнулся Гитлер и демонстративно отвернулся к окну.

Все.

Изменить я уже ничего не мог. Теперь лишь оставалось пройти предначертанный мне тернистый путь до самого конца.

Фашисты до невыносимого пунктуальны. 22 июня 1941 года в 3:15 утра, Севастополь первым из городов советских принял бой. Воздушный бой.

Так для меня началась Великая Отечественная Война.

Первый год войны я прошёл не бойцом, а мальчишкой на побегушках: подай, подай, пошел вон. Таскал ящики, помогал в госпитале, носил документы, копал и разгружал все подряд. В общем, помогал тем, кто, как мне тогда казалось, воевал по-настоящему.

Но война быстро тебя меняет. Когда рядом рвётся снаряд, ему всё равно, есть у тебя звание или нет. Когда после налёта вытаскиваешь из-под завала человека, он не спрашивает, он не смотрит на твою форму и не спрашивает сколько тебе лет.

Штурмы сменялись артобстрелами, артобстрелы — налётами Люфтваффе, а потом всё сначала. Город дряхлел, осыпался, превращаясь в пыль, но всё ещё держался. К своему совершеннолетию я ощущал себя так, будто прожил несколько чужих жизней. Подряд одну за одной. А потом…

Потом выбирать стало не из кого. В строй ставили всех, кто мог держать винтовку, ползти, тащить ящик с патронами или хотя бы не валился с ног от голода и истощения. Так я и оказался там, куда ещё год назад меня никто не подпускал: внизу, под землёй, в бетонных коридорах, пропитанных гарью, кровью и людскими страданиями.

СССР, Севастополь, 35-я бронебашенная батарея.

10 июля 1942 года.

Придерживаясь за стену мы пробирались по бесконечной паутине подземных коридоров к месту спуска на берег. Темно. Освещения не было уже несколько дней. Старые аккумуляторы сели, а керосин для наших семилинеек закончился. В импровизированном госпитале использовали последние горючие материалы, чтобы соорудить факелы и хоть как-то осветить помещение. Нам же оставалось ориентироваться в катакомбах на ощупь. Впрочем, это порой выходило очень даже неплохо. Вот вчера, например, Витька пару немцев на тот свет отправил. Остальные конечно погнались за ним, но даже яркий свет фонарей не помог им. Как-никак подземелье уже стало для нас почти родным.

- Вить, идешь? – я машинально обернулся назад, хотя там едва ли что-то можно было разглядеть.

- Куда ж я денусь-то. - хмыкнул Витек. - Иду.

Вдалеке мелькнул свет фонаря. Облизнув стены, круг света соскользнул на пол и начал разрастаться. Как по команде, весь наш отряд замер на месте.

- Черт! 260 дней. Как меня это все достало. Этот склеп, эта сырость, все эти русские свиньи! Это худшее место на земле! – послышалось издалека.

Угловатый гавкающий язык и наглые голоса не оставили никаких сомнений – немцы. Впереди, до ближайшего поворота было еще метров пятьдесят. Не обнаружив себя, быстро нам туда было не добраться.

- Назад! Все назад! – громко, но все же шепотом скомандовал я и попятился. Сзади зашелестели шаги - бойцы послушно отступали. Почти в полной тишине мы уходили вглубь темного туннеля, как вдруг я уткнулся в чью-то широкую спину.

- Развилка. – прошептал Витя.

Надо было осмотреться. Бросив взгляд на дрожащий свет фонаря, я нащупал коробок трофейных спичек в кармане. Они достались мне «в подарок» от одного из фашистов, которого я успел обшарить при последней вылазке на поверхность. Охотничьи – подсказали знатоки. Видать фашист при жизни любил пострелять по невинным животным.

Достав одну спичку, я поджог ее. Да. Туннель тут раздваивался, один рукав уходил вправо и чуть вниз – там был спуск на нижний этаж. А второй наоборот – влево и вверх – в тупик. Раньше там был выход на поверхность, сейчас же его намеренно завалили.

- Неплохое место для засады. Что думаешь? – толкнул меня под локоть Витек.

- Согласен. – Ответил я и чуть сильнее напряг связки. – Так, разделитесь. Часть в тот рукав, часть в этот. Пора объяснить нашим «друзьям», что они слишком задержались в гостях.

- Есть.

- Да, командир.

Вновь зашуршали поспешные шаги. Прильнув к стене, бойцы затихарились. Я задул спичку, достал нож и присел на корточки.

Появление немцев никого не удивило. Уже неделю, как их лай эхом разносился по нескончаемым глубинным коридорам, правда, так далеко они забрались впервые.

- Странно, я их больше не слышу. – прервал мои размышления Витек.

Я прислушался – действительно, ни голосов, ни даже звука шагов более слышно не было. Лежа на брюхе, я тихонько высунул голову в проход.

- Никого. – прошептал я своим.

В коридорах снова воцарилась могильная тишина. Быть может, они свернули куда, а может, плюнули и пошли обратно. Как бы там ни было, это было нам на руку. Ведь с минуты на минуту наши должны были начать наступление, а мы еще были ой как далеко от канатного спуска к воде.

- Пошли – шепнул я и нагоняя упущенное время, отряд спешно двинулся вперед.

Слава богу, больше нам никто не мешал и к моменту, когда до нас докатилось раскатистое «Урааа!» мы были уже на месте. Это наверху наши под покровом ночи снова ринулись штурмовать позиции немцев. На секунду мы застыли как вкопанные. В этом «Урааа!» было отваги, доблести и чести больше, чем во всех парадных речах, что мне доводилось слышать после. Свои патроны уже давно закончились. И сейчас большинство из наших шло на штурм укрепленных позиций фашистов врукопашную.

Кулаки сжались сами собой. Каждый из нас хотел сейчас оказаться там, наверху и посадить на штык еще хотя бы одного, а если повезет, то двух гадов. Но нет, у нас было другое задание. Сегодня мы водовозы и ответственным за операцию назначили меня.

- Не медлите! Идем! – первым опомнился я, и в два прыжка оказался у обрыва.

Витя, стоявший ближе всех ко мне, коротко кивнул и тоже побежал к канату. Осторожно, но быстро мы спустились на берег. Первым делом я бросился к ближайшей вырытой лунке. Туда же метнулось еще трое. Все чумазые, тощие, с осунувшимися лицами и выпученными глазами. Окинув их взглядом, мне хотелось думать, что я выгляжу хоть чуточку лучше, чем они. Мы упали на песок и принялись жадно черпать ладонями слегка опресненную воду.

Горло саднило от сухости… Казалось я не пил лет сто!

А вода… Вода была почти морская. Она не утоляла жажду. Мы морщились, но все равно пили, потому как никто не знал, когда еще удастся спуститься к воде.

Наполнив желудок, я достал из рюкзака кружку и начал наполнять первую пятилитровую флягу. Пока наши парни наверху умирали, двадцать три водовоза должны были обеспечить водой почти тысячу человек.

Фляги наполнены, теперь обратно. Одним из первых я ухватился за канат и медленно пополз наверх. С пятнадцатью килограммами за спиной подниматься было в разы сложнее. Каждый новый метр давался с большим трудом. Буквально на втором подъеме я уже думал, что не выдержу. Но о передышке не могло быть и речи. Ведь каждая минута здесь стоила жизни кому-то там, наверху.

Вниз, вверх. Вверх, вниз — и так круг за кругом. Столько, сколько успеешь. Пока дышишь, ты должен двигаться. Пока ты двигаешься, другие живут.

- Вань, пора... – шепнул внезапно возникший рядом Витя и указал куда-то вдаль. Проследив за направлением его руки, я увидел как на границе, где водная гладь соприкасается с небом, зарождается новый день.

Рассвет… Рассветы здесь уже давно никто не любил. В этот миг наш день не начинался, а наоборот заканчивался. Ведь с первыми лучами солнца, все оказавшиеся на поверхности становились легкой мишенью для вражеских снайперов и пулеметов. Я не говорю уже о том, что вместе со светилом в небо поднимался рой ненавистного люфтваффе.

Хотя в этот раз при виде зарева на горизонте, я даже испытал некоторое облегчение: Во-первых - Я уже давно сбился со счета спусков и подъемов, а мышцы рук и ног сводило. Казалось, еще чуть-чуть и я сорвусь с это чертового каната. Ну а во-вторых, нам удалось-таки заполнить почти всю имеющуюся наверху тару.

- Прекратить набор воды. Начать подъем наверх. – голос у меня был будто чужой, такой грубый и хриплый. Мне показалось, что приказ был отдан слишком тихо, но повторять не пришлось. Все повскакивали и трусцой побежали к скале. Каждый знал цену даже секундного промедления.

Когда последний боец запрыгнул на канат, я напоследок окинул пляж взглядом и тоже полез наверх.

Так проходил 260ый день нашей обороны.

Подумать только. Уже девять дней как пал Севастополь. Конечно, ещё оставались отдельные очаги сопротивления — мы это слышали. Но дымящиеся практически безлюдные руины больше нельзя было назвать городом. Тридцать пятая уже давно молчала. Обе ее башни были взорваны по приказу бежавшего генералитета, а спасительный черноморский флот оттеснен. Даже ночные вылазки эвакуационных катеров и те четыре дня как прекратились. Оно и понятно: На любое судно, осмелившееся подойти слишком близко, да даже на обычную шлюпку, сразу же обрушивался шквальный огонь вермахта. Снаряды и пули летели со всех сторон: с воды торпедные катера, с земли артиллерия, а с воздуха люфтваффе. Немцы не жалели ни горючего, ни боеприпасов. Что уж говорить, последняя попытка эвакуации закончилась полным крахом. Четыре катера были потоплены фашистами, а пятый перевернули наши отчаявшиеся бедолаги.

Меж тем половина пути наверх была уже пройдена. Сам не знаю почему, я обернулся и посмотрел - туда, на восток, откуда каждый из нас всё ещё ждал обещанной помощи. На секунду мне даже показалось, что в сине-черных волнах я вижу катер. Наш катер! Но нет, это была всего лишь игра моего воображения. Чувство безысходности захлестнуло меня с головой. Зависнув над обрывом, я потупил взгляд.

Неясно, долго ли я находился в небытии, когда неожиданно, поднявшийся шквальный ветер вернул меня к реальности. Своими порывами он мотылял меня и еще парочку таких же нерасторопных водовозов из стороны в сторону. Вцепившись из последних сил, мы безвольно болтались на канатах. Первые лучи солнца неприятно полоснули по глазам.

- Как же так… - промелькнуло в голове.

Я начал спешно перебирать руками и ногами, пытаясь как можно быстрее добраться наверх. Но очередной сильный порыв ветра, и…. Удар о скалу едва не выбил из меня дух. И без того ослабевшие руки соскользнули, и я полетел вниз.

«Черт, а ведь у меня с собой еще десять литров воды…» - вспыхнула и тут же оборвалась последняя мысль.

Очнулся я уже в плену. Рука сломана. Голова пробита и трещит по швам. Подскочил Витек. Говорит, как увидел, что я сорвался, тут же кинулся вслед за мной.

- Ну а потом… Потом солнце, немцы и вот мы здесь. – заканчивая свой рассказ, подытожил он. Правда, где это самое «здесь» никто из нас тогда толком не понимал.

До сих пор не ясно, почему меня тогда не пристрелили. Ведь именно так фашисты поступали с тяжело ранеными и больными. Наверное, надо благодарить товарища, но до последних дней своей жизни он все отрицал и говорил что «просто повезло».

Ну а дальше…

Дальше один лагерь сменял другой. Перевозили часто в спешке: Больных бросали, ходячих строили в колонны и грузили в вагоны. Сначала Одесса, потом какие-то станции, чужие названия, новые бараки, новые номера. Фашисты отступали, а нас, как скот, до последнего тащили за собой.

Бесконечно долгие годы голода, страха и полной беспомощности. Тех, кого не сломала война, планомерно изо дня в день ломали здесь. Так один ужасный день, сменял другой еще более невыносимый и жуткий. Всё смешалось в один бесконечно долгий кошмар.

Так минул год. А может и больше. Счет дням я уже давно потерял. Чего уже там, иногда, просыпаясь по утрам, я даже не мог свое имя вспомнить. В голове крутились только числа: 14781, 38170… А за каждым из них колючая проволока, голод и ежедневные побои. От безысходности становилось так жутко, что я малодушно начал подумывать о петле.

Но один день изменил все…

Было это еще в лагере под Николаевым. После двенадцати часов в каменоломне нас не пустили в барак. Выстроили на плацу. Холодно было, даже первый снег уже выпал. А мы в пижамах. Сначала многие топтались и переминались с ноги на ногу, но потом перестали. Минут через тридцать упал первый. Потом еще один. И еще. Сами они уже не вставали. А поднимать их фашисты не давали. Упавших они отстреливали, попутно громко гогоча. Развлечение такое. Но, похоже, и это им наскучило. Нас построили в колонну и загнали таки в барак.

Там, лежа на холодном бетоне, я все думал: «Нужно было просто упасть. И все. Почему я этого не сделал. Почему…»

Как вдруг раздался голос…

«Дорогие мои товарищи, защитники Севастополя,» - Голос был такой громкий и четкий. Его так и хотелось слушать. Сто с лишним человек, находившиеся в помещении тотчас притихли. А голос продолжал: «Мы сейчас в плену, но мы не сдались, мы стойко и честно защищали наши священные рубежи. И если кому из нас доведется остаться в живых, передайте соотечественникам, что мы свой воинский долг выполнили до конца. Пусть знают об этом люди!»

Я должен был его увидеть. Собрав последние силы, я поднялся и встал на дрожащие промерзшие до костей ноги. И я увидел. Он стоял в самом центре. Подполковник – один из тех, кого оттеснили к 35-й батареи когда пал Севастополь. Раненный и изрядно потрепанный, он все равно старался стоять ровно. В этой выправке, в этом взгляде и умении говорить чувствовалась какая-то необъяснимая сила. Она дарила пусть призрачную, пусть почти безумную, но всё же надежду…

Всего через несколько часов его застрелили — фашисты каким-то образом быстро вычисляли подобных ему людей. Но его слова я запомнил на всю жизнь. Они дали мне самое главное – цель. И теперь я должен, нет, я обязан не просто выжить, а нести его правду в люди – и для этого жить.

Поэтому сегодня я здесь, перед вами. Донести до вас правду — это был мой долг. Теперь он исполнен.

Спасибо.

Оба караульных стоявших у подиума, как по команде крутанулись на каблуках в мою сторону, и ловко перекинув ружья из правой в левую руку, отдали мне честь. Быть может, это было спланировано заранее, а может, и нет. Меня это уже не волновало. Ведь сегодня сотни людей собравшихся на площади перед музейным комплексом с гордым наименованием «35-я береговая батарея» услышали историю. Нашу историю. И они понесут ее дальше.

Страна узнала своих героев.

А люди… Люди будто оцепенели, они молча смотрели на меня, а я на них. Но сказать им мне было больше нечего.

- Поехали. Спускай меня отсюда. - повернувшись к Ваньке – внуку названному, в мою честь, сказал я. Ванька нажал тормозной рычажок на инвалидной коляске, подкатил меня к ступенькам и начал осторожно спускать на асфальт. И только когда мы удалились метров на двадцать, до нас донеслось:

- Спасибо Вам!

- Спасибо! Спасибо! – взорвалась толпа.

И будто камень с души…

Post Scriptum

Историческая справка

250 долгих дней Севастополь держал оборону.

С конца октября 1941 года по начало июля 1942 года защитники города отражали штурмы, артиллерийские обстрелы и непрерывные налёты авиации. До решающего наступления, которое началось 7 июня 1942 года, Севастополь выдержал два крупных штурма — в ноябре и декабре 1941 года.

Одним из символов героической стойкости стала 35-я береговая батарея и ее защитники.

Батарея имела две бронебашни, в каждой — по два трехсот пяти миллиметровых орудия. Всего четыре ствола. Эти орудия обладали огромной разрушительной мощью и могли поражать цели в радиусе почти сорока километров. Для немцев это означало, что пока батарея действует, Севастополь не взять.

Это было так, пока в июне 1942 года не начался третий, решающий штурм.

К тому моменту, к городу были стянуты огромные силы вермахта: сотни тысяч солдат, сотни самолётов, танки, артиллерия, миномёты, осадные орудия. Казалось, противник готовился не просто прорвать оборону, а намеревался стереть город с лица земли.

К третьему штурму фашисты стянули к городу почти всю имевшуюся сверхтяжёлую артиллерию третьего рейха. Речь идет о таких орудиях, как:

“Дора” — Восемьсот миллиметровое железнодорожное орудие весом 1350 тонн. Только для ее обслуживания было необходимо порядка 4000 человек. А один её снаряд весил от пяти до семи тонн.

Чуть менее мощные и громоздкие орудия “Тор” и “О’дин” — Это шестисот миллиметровые самоходные мортиры типа “Карл”.

По мимо этого, несколько четырехсот двадцати миллиметровых орудий — типа «тяжёлая гаубица».

И все это не считая десятков тысяч тонн различных снарядов и бомб.

И вот, 7 июня 1942 года вся эта мощь обрушилась на Севастополь.

Город оказался в артиллерийском аду – вспоминали очевидцы. Земля дрожала сутками. Камень, бетон, металл и человеческие тела перемалывались в пыль. Но Севастополь продолжал держаться.

В ночь с 30 июня на 1 июля организованная оборона города фактически рухнула. Более ста тысяч бойцов, командиров, моряков, раненых и мирных жителей были оттеснены к району 35-й береговой батареи и на мыс Херсонес.

Это были последние дни обороны.

Часть высшего командования была эвакуирована. Основная же масса защитников осталась на берегу без возможности организованного вывоза. Люди ждали кораблей. Ждали приказа. Ждали спасения.

Но спасения для большинства так и не пришло.

При этом многие командиры и врачи сознательно остались рядом с бойцами и ранеными. Среди них были:

Иван Филиппович Кабалюк — полковник, начальник штаба береговой обороны. Статус: Погиб в районе 35-й береговой батареи.

Борис Евгеньевич Михайлов — полковой комиссар, военком 3-й Особой авиагруппы ВВС Черноморского флота. Статус: Погиб. В последние дни обороны.

Валентин Соломонович Кофман — военврач 1-го ранга, главный хирург Приморской армии. По воспоминаниям, уступил своё место при эвакуации женщине с ребёнком, а сам остался с ранеными. Статус: Погиб. Расстрелян немцами вместе с другими военными врачами.

Анатолий Дмитриевич Ильичёв — капитан 3-го ранга, офицер морской оперативной группы. Имел возможность эвакуироваться, но остался с защитниками. Статус: Пропал без вести.

Алексей Яковлевич Лещенко — майор, командир 35-й береговой батареи. Статус: Эвакуирован. Без сознания, на одном из последних спасательных катеров.

Защитникам Севастополя обещали помощь. Но как писал командир 35-й береговой батареи майор Алексей Яковлевич Лещенко:

«Нас не предали, но нас не смогли спасти.»

Всем защитникам Севастополя посвящается…