Наполеон тайги

Глава 1

Григорий Марюшин уже стоял по пояс в воде. «В мочажину залез», – он в сердцах сплюнул. – «Как проглядел?! Не заметил заросли пухоноса».

Щиколотки будто кто-то веревками связывал и не давал пошевелиться. Трясина засасывала все глубже. Лягушки запели погребальные песни. От их кваканья сделалось тоскливо. Григорий попытался кричать. Но его голос потонул в шуме качающихся где-то далеко вверху ветвей. Тогда он выстрелил вверх, авось услышат. Вместе с разлетевшимся по лесу грохотом прекратилась лягушачья песня.

Он поискал глазами, за что можно уцепиться и вытащить себя. На расстоянии примерно четырех локтей росли две березы. Вокруг, как на грех, ни одной палки. Григорий хотел было бросить винтовку – лишний груз, но передумал. Спокойно! Может, сам сможет вылезти? Надо покумекать. Он с трудом вытащил ремень из штанов, благо, что носил его выше пупа. Снял ремешок со ствола, скрепил их, длина получилась в косую сажень. До ближайшего деревца достанет.

Топь засасывала Григория все больше. Нельзя было резких движений делать. Он засел по грудь. Шарики пухоноса щекотали ноздри, они облепили лицо. Григорий рукой склонял стебли, чтобы не мешали. Воняло гнилью и плесенью.

Лучше бы он уехал в Тобольск на встречу к цесаревичу Александру Николаевичу, чем здесь умирать.

Лес посерел. Деревья и траву словно засыпало пеплом.

Григорий забросил ружье за ближайшую березку, в руке остался ремень. Большим пальцем он нажал на пряжку. Дернул, вроде крепко засело. Он потянул. Обрадовался. И вдруг… Ремень ослаб, ружье сползло в болото. Григорий в сердцах шлепнул ладонью по воде. Рука погрузилась в трясину. Шею обвивала холодная грязь, как змея, ищущая кого задушить. Выругаться и то трудно, зуб на зуб не попадает. Закружилась голова...

***

Заручившись поддержкой компаньона Розанова, Григорий снарядил отряд в дебри многочисленных притоков Енисея. Они ушли на север от Канска и затерялись среди нескончаемых сопок. Талтуга заверил его, что на реке Верхний Шаалтын он видел желтые камни – самородки. Две недели уже они ходят по тайге. Талтуга обещал, что до того места осталось идти еще два дня пути.

Григорий со спутниками спустились с холма, поросшего колючими кустарниками и малышами-соснами.

— Жаль, что не захватил с собой саблю, чтобы сражаться с дебрями, – сокрушался Григорий.

Дальше зазеленела поросль осоки и клюквы, зачавкала почва под сапогами. Ступили на болото.

— Привал, дальше нельзя ходить. Трясина! – скомандовал маленький Талтуга, похожий на проворного барсука. По одежке и правда, барсук: серая безрукавка из меха оленя, нахлобученная поверх холщовой рубахи. Как еще не спарился?! – Кириллыч, вечер опасно идти.

— Ты скажи мне, скоро ли то твое место? Мошка одолела. Не лицо, а решето. И время, мне дорого время!

— Завтра увидишь тот мест.

Григорий кивнул. Времени у него – полный обоз, только провизия заканчивалась. Конкуренты дышали ему в спину, тащились за ним как хвост за собакой. Удалось их перехитрить. Он обмолвился через поверенного, что поедет на юг, в Минусинский уезд, а сам ушел на север.

Тунгусы собрали из жердей каркас чума, накрыли серой дерюгой. Василий натаскал хвороста, обложил камнями кострище. Талтуга чиркнул кресалом, искры врезались в сухую траву, заплясал огонек.

Взяв ружье, Григорий пошел на охоту. Когда спускались с холма, он видел лося, и теперь ему не терпелось выследить его.

— Григорий Кирилыч, куда подались на ночь глядя? – крикнул Василий, высокий, как коломенская верста, одетый в красную косоворотку. Русский мужик. С ним не страшно, он на медведя с рогатиной ходил. Что ему медведь? Он подковы гнет.

Григорий махнул рукой. Будет он отчитываться перед каждым крестьянином! Три года назад выкупил его из крепостных, дал вольную.

Он пошел по мшистым кочкам в надежде найти след лося. Справа что-то захлюпало: ожили болотные обитатели. Сегодня весь день жарило. Григорий подумал: «не мешало бы искупаться, только не в топь». Он повернул направо, подальше от трясины. Потемнело. Неба почти не видно, вокруг сплошной зеленый купол. Григорий петлял между кедров, как заяц.

У старой сосны, покрытой мхом, почти от основания ствола до плеча пролегла белая борозда: когда Григорий коснулся пальцами шершавой коры, чуть занозу не засадил. Выходит, сохатый чесал рога недавно, отметина-то свежая. Значит он неподалеку.

Григорий побежал, спотыкаясь о кочки. И вдруг остановился. В тридцати шагах стоял лось. Где-то поблизости журчала речушка, стало быть, он пришел на водопой.

Слева квакали лягушки. Григорий начал выбирать точку, откуда удобнее стрелять. Он уходил влево, не спуская глаз с сохатого. Палец прижался к спусковому крючку. На линии прицела возник широкий ствол, закрыв обзор. Григорий ступил еще левее…

Ногу будто кто-то потянул вниз. Он попытался ее поднять обратно, но вторая тоже начала уходить в трясину. Палец скользнул по спусковому крючку: прогремел выстрел.

***

Вытянув шею к свободной левой руке, Григорий стоял и задыхался от запаха гнили. Видели бы его в такой позе купцы Иваницкие, животы бы надорвали. Григорий закоченел. Вода студеная, ноги будто не свои. Он выругался. Где Василий с Талтугой ходят? Если он помрет здесь, вот конкуренты обрадуются: Григорий Марюшин в болоте не золото нашел, а свою погибель.

С наступлением темноты похолодало.

Грязь подошла к губам. Григорий трясся, стучал зубами, как голодный волк. Напоследок перекрестился левой рукой. Придут по выстрелу или не придут.

— Господи, помоги! Отче наш…

Мелькнул огонек. У Григория затеплилась малая надежда на спасение. Послышались шаги, шорох.

— Кириллыч, ты здесь? – прозвучал из темноты голос Василия.

— А-а, – Григорий попытался сказать, но не получилось. Он вытащил из воды руки и начал хлопать замерзшими ладошами, как березовыми баклушами, чтобы Василий и тунгусы пришли на звук.

Из тьмы появилась фигура Толтуги с факелом в руке. Григорий узнал его по «барсучьему» кафтану. Следом за Талтугой шел Василий. Он наклонил к земле тонкую березку. Та скрипнула, будто пожаловалась на свою нелегкую долю. Хрустнув, «испустила дух».

Губы Григория творили молитву, благодаря Бога за спасение.

«Прости милая, болото требует жертвы, как окаянный идол».

Василий протянул ему толстый конец жерди. Григорий ухватился за него. Василий потянул жердь на себя и попятился, таща Григория из болота.

Опираясь на плечо Василия, Григорий пошел к лагерю. Мокрая одежда липла к телу, сковывая движения. Вода хлюпала в сапогах. После промозглого болота руки сами потянулись к теплу. Василий развесил его мокрую одежку на жердины рядом с огнем. Григорий поспешил переоблачиться в сухое белье. У пылающего костра возвышались две березовые рогатины, на поперечной жерди висел котелок. Облачко пара поднималось над костром, тянуло свежесваренной рыбой. Аромат сводил Григория с ума. Уха из нескольких окуньков, приготовленная Толтугой, это все, что у них оставалось на ужин. Григорий порядком проголодался. Да, лосятина сейчас не помешала бы. Жаль, что не удалось подстрелить того сохатого. И все же скудный бульон, да костистая рыба кое-как утолили голод.

После всего пережитого на Григория накатила сладкая дрема. Он откинулся на шершавый ствол. Веки отяжелели. Под кваканье лягушек, долетавшее из зарослей осоки, Григорий не заметил, как уснул.

***

Лучи солнца веером поиграли из-за утеса, осветив Григория и его спутников, двигавшихся на запад, к реке Верхний Шаалтын. Болото осталось позади. Они взбирались на холм, усыпанный шиповником, продирались сквозь колючие кусты, как нитка через ржавое игольчатое ушко. Минуя гору, они вышли к реке. Тут царствовали осины. Они окутали весь берег, как козы, пришедшие на водопой. Василий принялся рубить один из стволов.

Григорий решил прогуляться по берегу. У него не выходило из головы вчерашнее приключение. Березка спасла ему жизнь. И это уже не первый раз. Когда Григорию исполнилось семь лет, он с мальчишками пошел по клюкву. Собирая ягоду, увлекся и завяз в болоте. В шаге от него оказалась молодая березка. Вцепившись в ее ствол, Григорий попытался вылезти, звал на помощь друзей. Благодаря белоствольной, он не утонул, и мальчишки вытащили его из трясины. Григорий считал, что душа его младшей сестры поселилась в березку и помогла ему выжить. Она умерла еще в младенчестве. Ее похоронили, а спустя год, на ее могиле вышла березовая поросль.

Через три часа Григорий и его спутники соорудили плот из осиновых стволов. Поплыли вниз, по течению, орудуя шестами.

Без приключений они прошли версту, дальше их ждал сюрприз.

— Пороги! – крикнул Толтуга и встал с шестом на корме.

Григорий и Набдани встали справа, Денекан с Василием – слева.

В двадцати шагах бурлила вода, ее словно варили. Валуны выглядывали из реки. С вековой сосны упала растопыренная ветка, ее закрутило в водовороте. Как бы их плот в щепку не разнесло!

Они подплыли к порогу. Пытались отталкиваться от дна, но концы шестов скользили по склизким камням. Плот качало, как поплавок во время бури. Василий присел, работая шестом. Григорий старался угнаться за ним. Толтуга бередил дно, тормозил. Дальше река делала крутой поворот, и в Верхний Шаалтын вливалась небольшая речушка.

Они проморгали камень, небольшой порог. Левый верхний угол плота наткнулся на валун. Денекан нырнул за борт. Их уносило вниз.

— Кириллыч, надо спасать мужика! – Василий рванул к верхнему углу, откуда свалился Денекан. Он протянул шест утопающему.

— Василий, бросай его! – крикнул Григорий. – Вставай на корму. Сами утопнем.

Но он, упрямый, вытащил Денекана. Оставшись без управления, плот натолкнулся на еще один валун, скрытый под водой. Григорий сел и вцепился в борта, только чтобы не вылететь. Денекан снова упал в воду. Талтуга и Набдани еле удержались, ухватившись за бревна. Василий старался вытащить утопающего. Их понесло еще на один порог.

— Да бросай его! Сейчас мы все погибнем, – в сердцах Григорий бросил шест в Денекана. – Эх, промазал.

Василий вытащил из воды Денекана, из-под густых бровей с укором взглянул на Григория. Денекан дрожал, с его шерстяного «кафтана» на палубу падали капли. Григорий взял запасной шест.

Плот дернуло. Правым бортом они наткнулись на валун. Григорий чуть не выпал, благо Денекан его за руку схватил.

Пороги остались позади. Плот понесло дальше по реке. Солнце клонилось к западу. Вдалеке показалась гора-пирамида, усеянная соснами и березами.

— За этим холмом и лежат желтые камни, – пояснил Талтуга, указывая пальцем на восток. – Наши предки говорят, что эти камни разбросали боги, и кто найдет их – станет безумцем.

Глава 2

Хвойный лес длился бесконечно. Стволы сосен напоминали частокол, растянувшийся на тысячу верст и похожий на огромный острог. Справа от трухлявого пня петляла тропа, превратившаяся в аллейку из молодой поросли. Пришлось наклониться, чтобы пройти этот зеленый коридор, не задевая растопыренных колючих веток. Дорожка огибала поваленные засохшие деревья, встречающиеся огромные валуны, покрытые зеленым мхом, возникающие неожиданные промоины оврага.

Кондрат шел первым, сжимая рогатину. При каждом шаге сума терла взмокшую спину.

— Брат, ну, когда же привал? Я пристала! – хлюпая носом, пожаловалась Зина и поправила платок, сползший на глаза. – Идем и идем, а отдыхать когда?

Кондрат оглянулся. Лия прислонилась спиной к высохшему стволу, а сестра сгорбилась, оперлась на березовую палку. Как они похудели! Одни носы торчат. Кондрат подошел к жене. Она распахнула длинные ресницы, глаза, как две большие сливы смотрели на него умоляюще. Тонкие пальцы Лии обхватили его мозолистую ладонь. От прикосновения потеплело на душе. Он поцеловал руку супруги. Шедший позади всех Матвей поравнялся с Кондратом. Он поставил на землю два баула с вещами, металлическая утварь жалобно звякнула.

— Добре. Немного отдохнем и двинемся дальше! Вон у той горы остановимся, – Кондрат указал пальцем на пирамидальный утес. – Матвей, пора сменяться.

Матвей кивнул. Снимая суму, Кондрат поднял правое плечо: зипун затрещал на швах, старые заплаты давно каши просят. Он взял баулы. Они показались тяжелее сумы, зато спина не так мокнуть будет.

Кондрат и его спутники двинулись дальше.

Они прошли овраг. Впереди открывалась поляна, утопавшая в папоротнике, справа – крутой склон, поросший кустами смородины. Говорливый ручей сбегал по скале и с ревом падал на булыжники.

Кондрат и Лия, ступая по плоским камням, первыми подбежали к роднику. Кондрат встал на колени. Вода сводила зубы, но невыносимо хотелось пить. Жаль, что смородина еще не вызрела: зеленые капельки свисали с веток.

Со склона раздался рев.

Кондрат поднялся. Он намочил палец и стал водить, чтобы узнать, откуда ветер.

— Вертаемся, лесник наш запах учуял! – шепнул Кондрат. – Там вверху малина …

— Какой еще лесник? – сестра выпучила и до того почти круглые глаза. – Зачем назад? Идем по склону!

— Зина… – буркнул Кондрат. Он снял картуз, подставив взмокшие волосы налетевшему ветерку. Жара. – Это Потапыч. Кто больше так ревет? Нет времени спорить. Я сказал, пойдем назад! Опосля спустимся и обойдем за тем пригорком, там он нас не унюхает.

— Тебе виднее! – Зина скривила губы как капризный ребенок, и первая побежала назад.

Спутники прибавили шагу, несмотря на усталость. Кондрат замыкал «отряд». Ноги цеплялись за кустики боярышника. Они хлестали по щиколоткам, причиняя боль. Раны от кандалов еще не зажили.

Пять лет назад Кондрата сослали на каторгу за убийство старого барина, покусившегося на старшую сестру. Мало того, – изнасиловал, так еще и убил сестру за то, что она огрела его сковородкой. Сговорившись, Кондрат и Матвей подкараулили его в нужнике и задушили. Повесили барина, будто сам порешился. Кто-то проговорился барчуку, – по его приказу посадили в холодную, а на утро он грозился избить до смерти. Лия и Зина ночью пробрались к срубу, скинули на землю тяжелый камень. Кондрат и Матвей вылезли по веревке.

В Нижнем Новгороде бродяжничали. Жандармы узнали, что они в бегах, повинны в убийстве. Кондрату и Матвею поставили на щеке клеймо с буквой «У», что означало убийца, заковали в ножные кандалы и сослали на каторгу. Лию и Зину отправили с ними в придачу за то, что помогли бежать. Кондрата и Матвея отправили на завод, а Лию и Зину поставили в услужение к начальнику: портки стирать, да щи варить. Три года они горбатились и жили в грязных бараках, как свиньи. Потом их перевезли в Тобольск. Там на заводе, Кондрат с Матвеем подбили мужиков поднять восстание. Они успели сбежать от жандармов.

Кондрат со спутниками решили идти в Канск, а там работать на прииске. Михайла указал путь до Канска, сам в Минусинский уезд пошел, к старообрядцам прибиться.

***

Кондрат, Лия, Зина и Матвей спустились с горы. Сбросив ноши, подбежали к реке. Они встали на колени, как перед иконами, и жадно прильнули к воде. Утолив жажду, решали, где разобьют лагерь.

— Здесь и поставим шалаш, – Кондрат указал пальцем на берег. Снял зипун. – У реки прохладно и, гнуса не будет.

— А если кто нас увидит? Все казанки отбила, стирая чужие рубахи да портки, – Зина вытянула костлявые мозолистые руки. – На каторгу возвращаться не хочу! Когда шли сюды, видела две березы поваленные. Из них проще укрытие изготовить.

— Дело Зина говорит, – вмешался Матвей, взявший баулы. – А вдруг и правда кто наведается. Куды идти?

Кондрат промолчал.

Вдвоем одержали верх: Лия молчит, как рыба. С другой стороны, не заметят стан в зарослях.

Зина указала на две поваленные березы, совсем недалеко от берега. Молодняк обступил стеной упавшие деревья, как живой щит. Соорудили шалаш из стволов и веток, крышу обложили мхом.

Припасы закончились, и Кондрат с Матвеем пошли рыбачить. Сделали остроги из молодых березок. Засучив штанины, они зашли в бурлящую воду, сопротивляясь быстрому течению. Косяк хариусов промчался у самых ног, тонкие шустрые красноперки ускользали из-под носа, не давая попасть в себя острием.

Набродившись, Кондрат вышел на берег: ноги озябли.

— Лия, забирай на уху красноперых. Три штуки набили, – Кондрат протянул жене острогу, унизанную хариусами. Подсел ближе к огню.

Матвей возвращался с двумя красноперками на березовой тросточке. Дымил костер, пламя лизало дно котелка, кусочки рыбы плавали в воде. От запаха ухи Кондрата мутило, урчал живот в предвкушении ужина. Отогревшись, они снова отправились на рыбалку.

— Пошли вон туда, под утес, – указывая на пирамидальную гору, предложил Кондрат. – Видал, что косяк туда ушел. Там мелководье.

Добравшись до места, Кондрат вошел в воду, что-то острое укололо в ступню. Он не вскрикнул: с малолетства привык босым ходить. Приглядевшись, увидел под ногами желтый камень. Взял. Хотел кинуть подальше.

— Стой Кондрат! Это же золото! – глаза Матвея загорелись. – Лучше мне отдай.

— Никогда золото не приносило добра, – Кондрат покрутил самородок в ладони. – Почему люди сходят с ума из-за этого камня? Вон и у тебя глаза застит.

Пальцы Кондрата пощупали грани камня. Может взять? Когда той ночью они сбежали из усадьбы, тятя и мама отвлекли охрану. Выкупить бы им вольную. Барчук небось на них всю злость выместил.

— Ничего не застит. Начну новую жизнь, надоело баланду хлебать. А выкинешь, – подберу!

Кондрат спрятал самородок в карман.

— Тоже глаз загорелся?

— Я выкуплю родителей.

— Выкупит он, – махнул рукой Матвей. – Придешь в наше село. Тебя барчук сразу в кандалы обует. Клеймо ведь не сотрешь.

— Бакенбарды отпущу, отметина и скроется.

— Похожу. Может, сыщу. Ты делиться не хочешь, – засучив рукава, Матвей начал шарить по дну реки. – Забудь ты про родителей. Свобода! Им не поможешь. Свою жизнь налаживать надо.

— Лучше хариуса бей, сыщик выискался. Золото что ли на ужин глодать будем? – Кондрат сплюнул. Затем нацелил острогу на стайку хариусов. – Ты только воду мутишь, вон иди дальше шарь.

Матвей бродил, перекидывая камни, бормоча что-то под нос. Прошел у берега, но золота не нашел. Кондрат набил пять хариусов и вышел на песок. За ним поплелся Матвей.

Они вернулись к шалашу. Зина и Лия приняли рыбу и, положив на плоский камень, стали счищать чешую. Уха уже подходила. Кондрат сглатывал слюну.

Дочистив рыбу, девки вытащили из баулов деревянные ложки.

— Глянь, какой-то плот к нам плывет, – Матвей вскочил и подбежал к берегу. – Не по нашу ли душу?

— Сколько их?

— Пять человек. Что будем делать?

— Не успеем уйти. Может охотники? – взяв рогатину, Кондрат подошел к другу.

Глава 3

Григорий со спутниками подплыли к утесу-пирамиде, по бокам и в центре ее ощетинились острые камни. Тайга будто вздыбилась на Григория.

Главное, чтоб не задаром прошла эта разведка: сто рублей он потратил. С тунгусами водкой расплатился, провизии купил на восемьдесят и Василию десятку дал. Талтуга бы не обманул, а то мало ли что ему может показаться после литра огненной воды.

— Кирилыс, мы на месте, – Талтуга выпрямился, показывая пальцем на заветный берег.

— А это что? – Григорий пригляделся, с берега тянуло дымком. – Кто-то пронюхал о нашем месте. Конкуренты, язви вас! Ты никому не говорил?

— Не можно быть! Кроме меня никто не знал этот мест, – Талтуга покачал головой.

«Эх ты, продался Иваницким за литр водки. Опередили, язви вас! Никому нельзя доверять. Интересно, сколько их прибыло?»

Они подплыли ближе. У костра стояли четверо человек, они выглядели, как босяки или каторжники. Высокий детина не меньше Василия зыркал на Григория, сжимая рогатину. Серый зипун не по размеру весь залатанный и скомканный картуз говорили, что их хозяин либо неряшливый, либо долго странствует. Рядом с ним стоял парень чуть пониже ростом с носом как у ворона, из-под выцветшего картуза выбилась прядь черных волос. И правда «Ворон»! Он вытащил из голенища тесак. И еще две девки. Они с интересом рассматривали Григория.

Григорий и его спутники прыгнули в воду.

— Что вы здесь делаете? – Григорий взвел курок. И тут увидел на щеке детины клеймо в виде буквы «У». Он поколебался и шагнул назад. Убийца! У «Ворона» имелась та же печать. – Вон отсюда! Эта земля принадлежит мне!

— Оружие бросить на землю! Иначе пристрелим, как куропаток, – скомандовал Василий.

Детина опустил на землю рогатину. Ворон откинул нож. Талтуга и двое его одноплеменников подтянули плот к берегу, привязав его веревкой к тонкому белому стволу, стоявшему почти у кромки воды.

«Откуда они взялись эти беглые каторжники? Сбежали, конечно. Убийцы. Этого еще не хватало! Гнать их надо в шею. Иваницкий может, подослал? Не-а. Мараться о варнаков он не станет. Не его почерк».

— Кто такие и откуда вы? – Григорий осматривал варнаков, явно они еще ножи за голенища спрятали. – Талтуга, обыщи их.

Каторжники поснимали сапоги, размотали серые онучи. В нос ударил едкий запах пота. Они вывернули карманы. Талтуга ощупал их и кивнул Григорию, что оружия нет.

— Никто нас не посылал, – ответил детина, пожимая плечами. – Идем издалече, по клейму сам видишь. Барин, разреши нам остаться на ночлег. Отдохнем и завтра двинемся дальше.

— Конечно, вижу, что вы убийцы. С каторги, небось, сбежали? Хорошенькое соседство. С вами ночевать, как с волками в лесу. Убирайтесь отсюда!

Подбежала одна из девок, лет восемнадцати, в пыльном, но опрятном сарафане до пят и в цветастом платке.

— Барин, пожалуйста, дайте нам переночевать! Наберемся сил и завтреча уйдем с глаз долой! – Зина встала на колени и заплакала.

— Что ты перед ним кланяешься. Нет, так пойдем на другое место, – Детина смачно сплюнул.

Григорий хотел было толкнуть ее прикладом, да передумал, вспомнилась младшая сестра. А этому детине так бы и всадил пулю в лоб!

— Кого они убили? – Григорий махнул рукой, чтобы поднималась.

— Они старого барина прикончили, за то, что тот снасильничал и убил мою старшую сестру, – она встала, поправила сарафан. – Жизни не стало, вот и пришлось мыкаться, барин.

— Я не барин! Тьфу на тебя, – он одернулся и перекрестился. – Назовись.

— Меня Зиной кличут. А это – Лия, жена моего брата, вон он стоит, – она указала на детину. Другой – мой суженый.

— Куда идете? – продолжал Григорий допрос.

— В Канск, а там на прииски. Слыхивали, что есть такой купец? Как его… Кличут Напольоном тайги. Вот мы к нему на работы и подались.

— Тьфу, что за моду взяли Наполеоном звать. У купца фамилия есть – Марюшин! – фыркнул Григорий.

— Ага, – утирая слезинки с уголков глаз, ответила Зина.

Он и Василий переглянулись.

— Григорий Кирилыч, может, возьмем? Мужики справные. Я сам недавно из крепостных освободился. Если барин злой – житья совсем не дает, – Василий одобрительно кивнул. – А то, что они энтого старого насильника порешили, так за правду. Добре мужики?

— Добре! – хором сказали каторжники.

— Смотри Василий, тебе отвечать за варнаков, чтоб чего не наделали бы! – Григорий подошел к кострищу. От запаха вареной рыбы его мутило. – Вы находили здесь что-нибудь?

Детина и Ворон переглянулись, будто друг в друга стрелы метнули.

Василий подобрал нож и рогатину от греха подальше.

— Так ты, барин, наверное, и есть сам Марюшин?

— Хватит называть меня барином! Мне от этого не по себе. Зови по отчеству.

— Каюсь, – потоптавшись на месте, промолвил детина. – Самородок разыскали! – он вытащил из кармана золото.

Отдав ружье Талтуге, Григорий подошел вплотную к детине. Тот передал кусок золота ему в руки. Самородок, похожий на старый поношенный ботинок, светился на солнце, как догоравшие древесные угли в печи.

Григорий смотрел на золото и, как в окне видел, что этот прииск принесет много денег. Больше, чем другие. Он покажет им кто император тайги. Все это золото его. Его!..

Завернув самородок в белый платок, Григорий сунул его в карман штанов.

— Гляжу, у вас ушица поспела. Василий, доставай ложки! – у Григория заурчал живот.

С полудня он ничего не ел. Может, самородок прибавил аппетита? Настроения точно! Не зря такую дорогу прошли.

— Угощайся ба… Кирилыч, – Зина кинула Григорию под ноги суконку и жестом показала, чтобы присаживался.

Отужинав, Григорий повелел, чтобы детина показал то место, где они нашли самородок. Они с Василием обследовали берег под утесом – нашли золотой песок и две крупинки.

— Иди к стану, варнак. Приду, обговорим о работе.

— Какой я тебе варнак! Кондратом зови, – пробубнил детина и поплелся к шалашу.

— Ишь ты, какой ершистый! Василий, айда на пологую горку, забьем три шурфа.

Они шагали по подошве пирамидальной горы, в длину она меньше версты. Пробираясь по узкой тропе, оглядывались по сторонам. Справа виднелся пологий холм, в центре которого ощетинившейся цепью выперли острые камни. Солнце клонилось к горе, похожей на подкову, значит, удача придет, ведь недаром приволоклись сюда. Надо торопиться, чтобы успеть до заката.

Добрались до пологого холма. Григорий глянул на часы, показывали без четверти десять.

— Кирилыч, может, вертаемся? Скоро стемнеет! Может, завтра забьем шурфы?

— Нет, я должон проверить! Завтра мы уже вертаемся домой.

Григорий шагнул к выпершимся камням, будто кто-то ограду из них построил. Под ногой зашатался валун, Григорий упал. Покатился по траве. Она смягчала удар. В голове вертелась лишь одна мысль: схватиться бы за попавшееся дерево. Григорий цеплялся за траву, но лишь вырывал ее с землей. Вмиг увидел внизу торчащие острые камни. Он хотел уже прощаться с жизнью, но мелькнула березка. Попытался растопырить руки. Не получилось, только развел локти. Его развернуло. На пригорке подлетел и врезался ногами в ствол. Григорий уцепился за дерево. Вновь белоствольная спасла его. Икры ныли, как кто-то всадил туда иглы. Лежа на животе, он смотрел вниз. В трех метрах от него торчали острые камни. Вот пропорол бы брюхо! Что-то и правда колет. Он сунул руку под живот, пальцами нащупал что-то тяжелое. Вытащил. Глянул, самородок! Вот Иваницкий бы посмеялся. Говорит, что золото к Григорию липнет, как банный лист к телу.

— Кирилыч, ты живой? – долетел сверху голос Василия.

— Живой я. Иди ко мне. Да лопату и мешок возьми. Покопаем здесь.

— Золото что ль нашел? – спросил Василий.

— Нашел. Рой давай вот здесь! – Григорий указал ему место, где нет камней.

Они копали яму попеременно, вокруг нее разбросали грунт. Когда углубились на пол аршина, появилась синяя глина и белый песок. Василий насыпал породу в мешок.

Солнце скрылось за «подковой», поиграв лучами.

— Пошли. Утречком промоем. Сейчас даже золотых крупинок не увидим. Чую, здесь добра этого много. Тут и поставим прииск.

Глава 4

Рассвело. Матвей грелся у костра: утром у реки прохладно. Он наблюдал, как барин отдавал распоряжения Василию насчет нового прииска, чтобы расчистили место и срубили два дома.

— Ох и боязно оставлять тебя Василий с этими варнаками. Ведь прибьют, а артель придет лишь через неделю! Потороплю их, чтоб скорее приехали.

— Не беспокойся, Кирилыч, притремся!

Тунгусы суетились у плота, переносили поклажу.

Матвей радовался, что наконец-то они нашли работу, с Зиной сделали шаг к мечте, чтобы жить свободными. Вот повенчаются. Заработают денег и построят свой дом. Свой дом!

— Ох и не доверяю я вам! – барин из-под бровей взглянул на Матвея и Кондрата. – Придется кого-нибудь взять с собой, чтоб вы не убили Василия и не сбежали отсюда, – Он почесал бороду. – Лию от мужа оторвать не могу, придется забрать Зину!

— Вы что, не доверяете нам, барин? – спросил Кондрат. – Нам работа до зарезу нужна! Зачем нам убивать его?

— Вы уже взяли грех на душу один раз. Теперь жди повторения.

— Было дело, повесили одного негодяя. Так что же теперь? Всю жизнь не отмыться?

— А что у тебя на лбу? – барин ухмыльнулся. – Клеймо останется навсегда.

— Барин, прошу, не забирайте Зину, пожалуйста! – Матвей встал на колени. – Срубим вам прииск в лучшем виде.

— Либо беру с собой Зину, либо проваливайте отсюда прочь!

Барин зло зыркнул.

— Конечно, она поедет с вами, – кивнул Кондрат.

Тунгусы сидели на плоту и ждали барина.

— А я не поеду. Вы меня спрашивали? – Зина скрылась за спиной Матвея.

— Так дело не пойдет, – барин погрозил пальцем. – Если не соглашаетесь, то катитесь отсюда! Сейчас же.

Матвей и Кондрат переглянулись. Терять заработок Матвею не хотелось, без припасов долго не протянешь. Да и потом придет зима. Он знал, какие суровые зимы в Сибири. На кону стояла работа или Зина. Конечно, ради любимой он готов пожертвовать собой, отказаться от прииска.

— Сестра, послушай, – Кондрат подошел к Зине. Схватил за запястье. – Нам нельзя терять работу. Ведь не съест тебя барин! Да и ты – девка бойкая, никому не спустишь обиду.

— Вот именно, не съем! У меня своя баба есть. Чужой не надо. До августа поживет со мной в Красноярске, послужит кухаркой, будет мне щи варить. Как раз к тому времени прииск поставите.

Матвея распирало сказать барину, что он ни за что не отдаст Зину. Она кухарить будет? Скорее желает полюбовницей сделать. Может, съездить барину по морде? Нет. На каторгу Матвей больше не хочет возвращаться.

Он обернулся и обнял Зину за плечи.

— Ну? Долго мне ждать? – крикнул барин. – Заканчивайте свои нежности, пора грузиться!

Зина прижалась к Матвею, поцеловала в губы.

— Ничего не поделаешь, Матюша, нам придется расстаться, – шепнула она. – Как сказал барин, у нас и правда, выхода нет. Я приеду, и мы обязательно поженимся.

— Ты разве не понимаешь, что с тобой может случиться? Он же тебя…

Она приложила к его губам указательный палец.

— Придется пойти на это. Не переживай, – Зина прикоснулась ладонями к его щекам. – Два месяца в разлуке – много, но не печалься, мы долго ждали, подождем и еще.

Она собрала котомку и накинула полинялую шерстяную кофту. Запрыгнула на плот. Матвей стоял и не шевелился. Не спуская глаз, они смотрели друг на друга.

— Не беспокойся! Я не старшая сестра, за себя постоять смогу, – крикнула она. Затем притронулась пальцами к голенищу, показывая Матвею, что нож при себе.

Как только они отплыли, Матвей бросился к плоту. Зина мотала головой, чтобы он не гнался за ними. Тунгусы шустро орудовали веслами по приказу барина.

Матвей остановился. Вышел на берег. Он присел на шуршавшую гальку, напоминавшую ему о первой встрече на реке. Тогда он увидел Зину у мостков, стиравшую белье. Матвей смотрел на Зину, уплывающую все дальше и дальше. Казалось, что счастье уплывало навсегда. И те мечты: завести семью после каторги, построить свой дом тоже уплывали.

Глава 5

Когда Григорий и Зина дошли до деревни Лесная, там их ждал конюх Савва, восседая на козлах. Отправив артель на новый прииск, Григорий поехал в Канск, чтобы свидеться с сыном и женой.

Солнце уходило на запад, за горы. Небольшие разноцветные островки – двухэтажные дома окружили высокий белокаменный Свято-Троицкий собор. Канск. Еще немного осталось, и Григорий приедет домой. Он откинулся на спинку экипажа, Зина вертелась, как егоза. Когда въехали в город, она замерла, распахнула глаза, уставившись на храм.

— Вот это красотища! – Зина внимательно рассматривала колокольню.

Григорий осенил себя крестным знаменьем. Что ж такого она увидела? Обыкновенный собор, с рождественского поста до масленицы он там слушал службу, когда зимовал дома. Это же не храм Василия блаженного в Москве! Зина крутила головой, как баба на ярмарке, глазеющая на товары.

Все реже Григорий посещал домашних, летом, весной и осенью бегал по лесам, как заяц, прииски осматривал, искал свежую золотую жилу. Сын сидел дома, только романы бабские бы читал, тьфу, стыдоба! Кому Григорий дело передаст? Этому рохле? Да его каждая базарная баба вокруг пальца обведет. И тогда все его нажитое богатство сын вмиг спустит. Была бы польза, мильоны бы отдал. Это во всем Нонна виновата: «пусть мальчик сидит дома», «захворает еще в лесу». Сделала из него мямлю.

Зазвенел колокол. Стало тревожно: жива ли жена? Григорий ее костережет. Если Нонна умерла, ему сын точно не простит! Но он ведь должен был прислать Григорию весточку? Значит, жива. Или все же нет?

Любопытство Зины стало его раздражать, и он сжал кулаки до хруста. К тому же знал, что дома ждет не теплый прием. Эта мысль не покидала его. Да еще и Зина жужжала под ухом. Григорий хотел стукнуть ее кулаком в лоб, чтоб замолкла. Лучше бы Лию взял, та посмирнее.

— Хватит вертеться! Сиди смирно и не болтай, – Григорий одернул ее за руку. – А то из брички выпадешь.

Она поджала губы, как насупившийся ребенок, и уткнула глаза в пол. Так-то лучше.

Без происшествий доехали до Московской улицы. Его дом в два этажа виднелся издалека. Беленые в молочный цвет стены, хоть и пожелтели от времени, но все еще выделялись на фоне других, невзрачных строений. Справа пахнуло сдобой и ванилью. На стене из красного кирпича чуть выше окон прибита вывеска «Сандалов». Десять лет назад Григорий часто забегал в эту кондитерскую за кренделями и булочками для сыновей. На углу лавки стоял какой-то нищий, опираясь на кривой посох. Дверь хлопнула, и из «Сандалова» вылетели два гимназиста. У того, что постарше, белел в руках бумажный сверток.

Подъехали к дому. В окне на втором этаже мелькнул силуэт юноши, занавеска одернулась, и появилось лицо девушки. Григорий перекрестился. Гаврила опять чудится.

Пятнадцать лет назад они переехали в Канск и купили этот дом. Тогда Григорий был купец третьей гильдии, все только начиналось. Дружная семья, и казалось, что счастью нет предела. Пока он не взял старшего сына Гаврилу с собой в тайгу. Тогда тому лишь исполнилось четырнадцать. Гаврила весь пошел в Григория, любил бродить по тайге в поисках золота, сообразительный и такой же везучий. Счастье перечеркнула беда. Медведь лишил жизни любимого сына. Нонна, увидев окровавленный труп Гаврилы, прокляла Григория. С тех пор пошел у них разлад. Григорий старался все реже приезжать домой, где ранее была счастлива семья Марюшиных. Потом и вовсе купил дом, чтобы только не видеть жены.

Младшего Степана она не разрешала брать с собой в тайгу, мол, хоть одна радость для нее осталась. Нонна поседела и почти ослепла от слез, а два года назад слегла. Для Григория она уже стала чужой. Он хотел развестись и найти бабу покрепче, но останавливал сын. Мол, какой позор! А Григорий ждал с нетерпением, когда же Нонна помрет. Тогда уж никто не остановит его жениться на молодухе.

Они подъехали к дому. Открылись резные ворота, Григория встретил конюх Евдоким.

— Савва, накорми лошадей, да не распрягай. Через пару часиков тронемся.

Григорий хотел спросить о жене у Евдокима, как она там, но передумал, лучше узнать вести от сына.

— Кирилыч, а пошто на ночь глядя-то? – Савва спрыгнул с облучка. – Поспали бы, да и лошади бы отдохнули.

— Тебе говорено, – значит исполняй. – Григорий с саквояжем направился к крыльцу. Зина последовала за ним.

— Ты стой здесь, в дом не заходи! – Григорий остановил Зину у двери. – На улице обожди.

В прихожей не горела ни одна свеча, его встретила кромешная темень. Григорий споткнулся о порог, чуть не грохнулся.

— Почему свечей не поставили? Как хозяина привечаете? Здесь ногу сломать можно!

Минуя такой же сумрачный коридор, он ступил в гостиную. В центре гостиной стояли кресло и стол. В согнутой, вжавшейся в кресло фигуре с опущенной головой он узнал сына. Степан барабанил пальцами по трости и заметно нервничал. Рядом на столе возвышался медный канделябр с пятью сальными свечами. Три огонька плясали над фитилями.

Григорий очень редко заезжал домой. В последний раз гостил в конце апреля, а на носу уже был июль. Он жутко волновался, что скажет сын, жива ли жена? Нет, Степан обязательно оповестил бы его по телеграфу, хотя порой Григорий забирался туда, куда даже письма не доходят.

— Степка, почему батю как полагается, не приветствуешь? – Григорий подошел к сыну поближе и уперся руками о стол. Степан даже не встал, играл тростью, будто она отвлекала его от душевных мук. – Что с мамкой?

— А кто нас предупредил о твоем приезде? Почему ты раньше не интересовался ее здоровьем? Тебе давно уже наплевать на нас! Золото тебе дороже, чем мы.

— Вы кормитесь с этого золота. Если бы не я, вы бы давно по миру пошли! А этот кафтан из бархата на тебе, знаешь, сколько он стоит? А книги твои… Лучше бы помогал, а то сидишь тут, как квашня.

Дверь стукнула и из темной прихожей показалась Зина.

— Кто это с тобой? Любовница?

Сын отшвырнул трость. Та отпружинила от пола и попала в зеркало, от звона стекол Степан вздрогнул.

— Пошла вон! – рявкнул Григорий, что заставило сына вскочить. Он с детства пугливый. – Говорил же, чтобы ты подождала на улице.

Зина скрылась в темноте, затем грохнула дверь.

— Ты толком скажи, что с мамкой? Без бабских переживаний! Я не для того эту трость покупал, чтобы зеркала разбивать. Ведешь себя, как гимназистка. Это Зина с нового прииска, никакая не полюбовница. У нее и хахаль есть. Будет кухарить в Красноярске, потом привезу обратно. Как Ноннка? При смерти? Говори. Живо!

— Зачем тебе знать о маме? Так и ждешь, чтобы стать вдовцом? Молодуху нашел.

Сверху раздался бархатный голос Ноннки, значит, жива.

— Ну вот, ты разбудил… – сын подбежал к лестнице.

— К чему такой похоронный вид? Ты даже отца не встретил. Присосался к мамкиной груди как младенец, вон двадцать два стукнуло, – пора жениться! Останешься бобылем.

— Извини, что разочаровал тебя, тятя! – сын облокотился на перила. – Зато ты рад стараться. Спишь и видишь, когда станешь вдовцом.

— Ты с ума сошел? – Григорий подбежал к сыну и схватил за плечо. – Тебе давно пора на воздух. Голову проветрить не мешало бы. Совсем сбрендил? Это я желал смерти своей Ноннке? Окстись! Вместо того чтобы батьку встретить после дороги, ты мне тут допросы устраиваешь.

— Степа-ша, иди ко мне! – сверху раздался голос Нонны, похожий на стон.

Сын попытался освободиться от хвата, но куда ему, хлипкому, тягаться с Григорием. Горничная спустилась со второго этажа. Побежала убирать стекла – разбитое зеркало сулит несчастье. Григорий не хотел оставаться здесь: дом вовсе стал чужим, что-то темное витало в воздухе.

— Ты не поднимешься?

— Нет. Тебя повидал и довольно!

Он отпустил сына. Тот взбежал по лестнице. Скрылся из виду. Григорий ничего не сказал на прощанье. Он поспешил покинуть дом. Снова споткнулся в темной прихожей.

— Поехали! – крикнул конюху Григорий, выйдя на улицу.

Глава 6

Зина тряслась в бричке, мчавшейся по улицам Красноярска. Барин сидел смурной. Видно, разговор у него с сыном не задался. И вдруг повеселел. Зина не могла понять причину, пока не увидела, что они остановились у двухэтажного особняка. В Канске был аки бес, а тут довольнешенек.

Как только Зина вошла в гостиную, рот открылся от изумления. Потолок в молочно-голубых узорах. Навешано светильников золотых, а свечей-то, больше, чем в храме. Расписные стены. Столов-то сколь, поди, весь город сюда ходит. Пол блестит, как зеркало. Настоящие хоромы! Ради этого стоило проехать сотню верст и увидеть, каково богатство у барина. Еще в Канске она хотела посмотреть, как он живет, да не дал.

Барин выделил ей комнату. Войдя в уютный свой уголок, Зина запрыгала от счастья. У нее такого отродясь не бывало. Летом она спала в хлеву вместе со свиньями, зимой – в захудалой избе на узкой лавке. По правую руку от входа к стене приютилась кровать. Зина разулась и легла. Кинжал спрятала под подушку: мало ли что на уме у барина. После бессонной ночи глаза слипались, мягкая постель убаюкивала, как зыбка. Незаметно Зина провалилась в сон.

— Куда подевалась эта девка? – сквозь дрему она услышала голос барина. – А, вот ты где!

Она еле разлепила глаза и увидела перед собой голову барина, черная борода щекотала ей нос и щеки. Он навалился на нее. Стал задирать подол платья. Зина ударила ему коленом в живот. Барин сморщился. Пока пыхтел, взявшись за пузо, она нащупала кинжал под подушкой. Приставила лезвие к его горлу.

— Э, девка, не шути этим… Прирежешь ненароком.

— Как тебе не стыдно, барин! Ведь клялся же, что не тронешь меня.

— Убери кинжал, поклянусь кем угодно! Больше не притронусь к тебе! – барин попытался перекреститься, но не получалось. – Клянусь сыном и женой!

Зина убрала нож. Он вскочил с кровати. Видимо и правда его напугала.

— А ты, девка, за себя постоять можешь. Таковых уважаю! – барин наблюдал, как она ловко вставила клинок в ножны. Дедов подарок снова ее спас. – Ступай, помоги Варваре. Вечером будет прием.

Барин завел ее на кухню. Среди запахов рыбы, чеснока и клубов пара, поднимающегося с огромной кастрюли, возвышалась крупная фигура женщины, занимающая почти полкухни. Ее мощные руки месили тесто так, что чашки на столе вздрагивали при каждом движении. Она настолько была увлечена своим занятием, что даже не взглянула на вошедших… Зине она напомнила торбу.

— Варвара, вот тебе помощница.

Она кивнула и продолжила наматывать на веселку тесто. Барин ушел, они остались вдвоем.

— Что мне делать? – Зина осматривала пузатый самовар, сияющий как самородок, чашки сверкали золотом, вот бы попить из них чаю.

— Свеклу чисти, – Варвара поставила перед ней полтазика бордовых корнеплодов.

Зина срезала красную шкурку со свеклы. Она почувствовала на себе пристальный взгляд. Оглянулась. Эта Торба уставилась на нее. Пока Зина на каторге работала, вагон овощей через ее руки прошел. Поэтому ее движения были отточенными. Как только она закончила, Варвара сунула две большие чашки лука и моркови. Зина не поняла, тут, что весь город придет?

— Варвара, а мы пойдем в гостиную обслуживать, когда Кирилыч будет вечерять?

Зина не хотела показываться на глаза барину после того случая, когда чуть его не прирезала.

— Чичас, Кирилыч не любит, когда прислуга мешается под ногами. Мы только зайдем, чтобы еду занести и поставить, убрать посуду.

— Варвара, может я не пойду? Ты сама…

— Блюд много. Поможешь.

Когда все кушанья были приготовлены, они пошли накрывать. На круглый стол с резными ножками они постелили молочную скатерть. Варвара притащила откуда-то четыре серебряные тарелки, на которых были выбиты цветы, листья и плавники, как у окуня. Под рыбу что ли? Зина следила, как Торба расставляла ложки, вилки и фужеры по местам. В центре стола красовался желтый подсвечник с четырьмя свечами. Варвара принесла четыре «самовара», внутри их стояли бутыли с шампанским. Зина приперла кастрюлю с борщом, а Торба притащила большую сковороду с жареной осетриной. Также на столе лежали: кулебяка с мясной начинкой, рассыпчатая гречневая каша и запеченная крольчатина. У Зины от этого изобилия потекли слюнки.

Повернувшись, она столкнулась с барином у стола.

— Иди на кухню и не попадайся на глаза! – гаркнул он.

***

Григорий подгонял Варвару, чтобы поскорее накрыла стол. Скоро должен приехать губернатор. Эта встреча для него, как глоток воды после ночного кутежа. Ему до зарезу нужно выкупить сотню казенных десятин из уездных земель Канска. Только губернатор сможет ему помочь. Покупать продукты и вести в такую даль не выгодно, легче выращивать самим вблизи приисков. Так двух зайцев убьет: обеспечит харчами прииски, и навар получит на овощах.

Первыми на ужин заявились братья-близнецы Зубовы, как обычно в серых жилетках, на цепочках висят золотые швейцарские часы. С последней встречи Фрол еще больше полысел, Пров остался в прежней поре, выглядит моложе брата. Григорий ждал, когда же прибудет губернатор? Может, передумал?

Прошло полчаса, и когда они решили сесть за стол, в дверь постучали.

Григорий выбежал в прихожую. Лакей открыл дверь, скрипнули петли, и на пороге появился губернатор. Как всегда, пришел в темно-зеленом мундире, такого же цвета брюки в красных генеральских лампасах. Явился как на парад!

— Валентин Илларионович, проходите, пожалуйста! Дайте, ваш цилиндр.

Губернатор вертелся возле зеркала, расчесывая седую окладистую бороду. Григорий повесил цилиндр на крючок. Илларионович думает, что кутеж с падшими девками будет. Он бы еще шрам на щеке заштукатурил, старый хрыч.

Прихрамывая на правую ногу, губернатор прошел в гостиную. В Отечественную войну он с лошади упал и повредил колено.

С появлением губернатора у него как от сердца отлегло. Григорий давно эту встречу намечал, да Иларионыч все отказывал. Поманил его большой деньгой, и вот пришел. Пока у власти такие хапуги, его дело будет процветать.

— Григорий Кирилыч, а ты девок привел? – Иларионыч глянул в гостиную и, когда увидел, что там собралась лишь мужская компания, сморщил лоб.

— Извиняйте, Валентин Илларионович, не пригласил. Может быть, это скрасит ваш вечер? – Григорий сунул ему сто рублей.

Только они сели за стол, стук в дверь. Это еще кого занесло?

Вошел Иваницкий, в черном двухвостном фраке, в белых брюках. Григорий как его увидел, бутылка шампанского выпала из рук и грохнулась на пол. Благо он не успел ее откупорить. Экий франт выискался. Какая его нелегкая занесла? Может, решил обговорить с губернатором о каком-то деле? Опять же, как мог узнать, что Илларионыч к Григорию заявится?

Иваницкий здесь лишний: не надо ему знать о замыслах Григория. Все-таки конкурент. Выгнать его не получится. Что же делать?

— Секундочку господа, мне надо выйти.

Григорий подбежал к двери. Отворил ее, и тут увидел: Зина отпрыгнула в сторону и сиганула по коридору.

Он почесал затылок. А если она поможет ему избавиться от чужих глаз и ушей? Конечно, подсобит! Ведь деваться некуда, там парень ее ждет. Григорию даже полегчало.

— Да постой ты, непутевая. Ругать не буду. Просьба одна есть.

— Какая?

— Сбегай в мою спальню за таблеткой. Она лежит на комоде.

Его частенько бессонница мучает, и доктор прописал лекарство.

Григорий ожидал ее у перил. Через полминуты Зина спустилась с лестницы и подала ему пилюлю.

— Положи ее в карман. Подсядешь к Иваницкому. Вон, тот худой во фраке...

— Нет, Кирилыч, мы так не договаривались. Ты же говорил, что я кухарничать буду! Или ты утром этого не понял?

— Да понял я. Не бойся, он к тебе приставать не будет! Только подальше от старика держись.

Зина побежала на кухню. Григорий вошел туда, а она забилась в угол, держа в руке топор.

— Ты что, совсем ополоумела?

— Я туда не пойду.

— Если не пойдешь, то всю вашу шайку выкину из прииска. Еще доложу губернатору, что вы с каторги сбежали.

С грохотом упал топор. Зина понуро глянула на Григория. В ее глазах читался страх.

— Хорошо. Кирилыч, только, пожалуйста, не говори губернатору, что мы…

— К худому подсядешь, – приказал Григорий. – Незаметно бросишь пилюлю в его бокал. А там моя забота.

Они только вошли в гостиную, как Иларионыч выпучил зенки на нее и улыбнулся.

— Присядь, девка, к столу, – пригласил губернатор, кося глазом. – Ко мне иди, красавица.

Григорий зло глянул на губернатора: «Вот кобель старый, к молодухе клинья подбивает».

— Кирилыч, выпьем за тебя! Ты же у нас Наполеон тайги, – Иваницкий поднял бокал с шампанским.

Григорий сплюнул, терпеть не может этой клички. Сколько раз говорить, что не Наполеон, а император тайги!

— Может, зажжём камин? – поежившись, предложил Иваницкий.

Час от часу не легче, снова деньги в камин швырять надо. Сейчас скажет: Кирилыч, слабоват пятьсот рублей кинуть?

— За Кирилыча! – враз сказали братья Зубовы и одновременно глянули на свои карманные часы. Они редкие гости на таких вечерах, сегодня из-за уездных земель приехали. Вместе с Григорием дело затевают. – Валентин Илларионович, с Кирилычем не прогадаешь. У него чуйка на золото, как у пьяницы на вино.

Григорий кивнул губернатору.

— Так что на счет огня? – прервал Иваницкий. – Держу пари, что я больше ассигнаций брошу в камин, чем ты!

— Принимаю вызов, – подмигнув Зине, Григорий подал знак.

Она подошла к столу. Ее ладонь нырнула в карман платья, жестом показала, что она готова. Григорий с Иваницким пошли разжигать камин деньгами.

— Зина, что стоишь? – Григорий швырнул ей кресало, специально не точно, чтобы она не поймала, – держи огниво. Подойди, вот те на еще бумажки.

Она нагнулась, пошарила руками под столом. Все гости пялились на нее, особенно Илларионыч, старый развратник. Подобрав кресало с пола, Зина споткнулась и вляпалась лицом в кашу. Салфеткой Иваницкого вытерла лицо. Ее ладонь сжала кусочек крольчатины, одиноко лежавший на большом голубом блюде. Зина проглотила мясо, не жуя. Ее рука зависла над фужером Иваницкого, словно хотела запить. Вот актриса, ну молодец! Эта девка не промах.

Зина подошла к Григорию и хотела сунуть в руки огниво, но он не взял.

Подошел к письменному столу. Выдвинул один отдел, где лежали письма от жены и сына. Ему они больше не пригодятся. Его не простят, да и не поймут. Зачем мучить себя?

— Ты поджигай! – Он схватил охапку писем и отдал Зине, а вместе с ними сунул деньгу на двадцать пять рублей.

— Кирилыч, может, письмами разведу, а четвертак возьму себе? Зачем его в огонь швырять?

— Я сказал, сжигать. Значит сжигать!

Григорий думал, что Иваницкий откажется. Нет, первым подошел вплотную к камину с охапками бумаг и швырнул в огонь. Григорий вытряс из карманов кафтана, сколько было денег, и тоже метнул в камин. Лучше прокутили бы их, а так сгорят зазря.

Зина бросилась за ними в пламя. Вот дурында, обгорит же!

— Помельчал ты нынче Григорий Кириллович! Даже пять сотен не можешь в огонь кинуть.

Она вытаскивала деньги из пламени, морщилась, видно обжигала руки. Гости дружно заржали, Григорий поддержал.

— Зинка, вон та с правого краю еще целая, – он тыкал пальцем и закатывался.

— Не трогай! – кричал Иваницкий. – Руки опалишь.

Зина хватала деньги еще и еще, словно пыталась спасти свои кровные, отложенные на корову. Она вскрикнула от боли, обгоревшие бумажки выпали из ладоней.

— Куда же ты кинулась, глупышка? – вскрикнул Иваницкий.

Она зарыдала и выбежала, даже портьеру у дверей оторвала.

Братья Зубовы уже спали, навалившись на спинку кресла. Наверное, только с дороги и к Григорию. В Минусинский уезд мотались.

Губернатор все время глазел на камин и качал головой. Иваницкий подсел к Илларионычу.

— Аристарх Иваныч, давай выпьем! – крикнул покрасневший Илларионыч. Он стал похож на сваренного рака, только у того волос и бороды нет.

Хоть бы они по пьяни бокалы не перепутали.

Григорий смотрел, как губернатор схватил фужер Иваницкого.

— Валентин Илларионович, не пей!

А он уже высосал. Григорию улыбнулся Иваницкий.

— А что? – у губернатора с уголков губ на бороду бежало шампанское. – Нельзя с другого бокала выпить? – он топнул ногой и швырнул фужер. Тот вдребезги разбился. – На счастье!

— Вам можно все, – ответил Григорий.

Зря сказал, теперь, когда еще губернатор приедет? Если только девками поманить? Тогда обязательно явится.

— Кирилыч, тащи ванну и ту девку, как ее там… – кричал Иларионыч, а у самого глаза слипались.

— Зина, – подсказал Иваницкий, а сам на Григория смотрит.

— Ага. Разденем ее и в шампанском искупаем, – губернатор еле сидит.

Григорий кусал губы. Хоть бы этот хрыч уснул скорее! Девку, видите ли, ему подавай. Не знает он, что лучше к Зине не приставать. Ему она с утра на шее отметину лезвием оставила.

— Что-то вы нонеча денег пожалели, Аристарх Иванович. Или в растрате? Может, взаймы дать?

— Не надо взаймы. Я богат не менее вашего. Спорим, что вы не потянете построить фабрику бархата.

— Да я за полмесяца управлюсь!

— В глухой тайге только.

— Да хоть бы и так. Это плевое дело.

— Допустим, – сказал Иваницкий. – А как же вы управлять ею будете? В тайгу не наездишься.

— Я рядом с нею дворец построю. Из стекла. С оранжереей…

— Лжете. Не потянете.

— Потяну!

— Тогда по рукам? – Иваницкий протянул ладонь.

Григорий крепко сжал ему пальцы. Пров разбил.

Григорий усмехнулся. Ну и дурак этот Иваницкий, думает, что он богаче. А вот и нет. Григорий покажет всем кто настоящий император тайги.

Губернатор сверкнул затуманенными глазками и рухнул лицом в миску с гречневой кашей. Григорий схватился за голову. Когда еще Илларионович к нему приедет? Если обидится? Больше не придет. Плакали его прииски.

Глава 7

Зина, махая руками, побежала на кухню в надежде найти у Варвары гусиный жир. Зачем в камин полезла за четвертаками? Ушла без денег, зато с ожогами. На рублях обожглась.

— Варвара, родненькая, у тебя есть гусиный жир? – Зина трясла руками, пытаясь затушить жар, в душе горело не меньше.

— Где-то был. Ой, горюшко! – Торба забегала по шкафчикам.

Открыв небольшой деревянный бочонок, Варвара стала мазать Зинины руки жиром. Зина сидела на табуретке. Жар потихоньку унимался, ей становилось не так больно.

— Где опалилась-то? Наказывала тебе: не ходи в гостиную.

— Деньги из камина вытаскивала, – пояснила Зина, дуя на раны. – Жжет.

— Так зачем ты их вытаскивала, девка? Ума что ль лишилась? А ну сказывай, как там было.

— Вот слушай. Был там барин один, худой и длинный, как жердь.

— Иваницкий что ли? Это конкурент Кирилыча. Что дальше?

— Не перебивай!

Иваницкий подбил Кирилыча на спор, кто из них больше денег сожжет. Наш барин сунул мне огниво и пачку писем, и деньгу на двадцать пять рублей. Уговаривала его не сжигать четвертную, чтобы себе взять, да Кирилыч заставил. Подошла к камину… Думаю: вот люди деньгами сорят, они лучше бы сиротам и убогим помогли. У меня тряслись руки, когда поджигала двадцать пять рублей, ведь если столько же прибавить, то на них дойную корову можно было купить! Я отошла от камина, чтобы не кинутся за четвертаком.

Барин и Иваницкий вплотную подошли к камину с охапками бумаг. Я как глянула, а там покрупнее четвертной лежат. У меня, наверное, аж глаза на лоб полезли! Вот у кого денег некуда девать, а за самородок барин чуть брата не пристрелил. Они небрежно швырнули деньги в огонь и загоготали, будто избавились от своих грехов. С ума сошли!

— Многие купцы от золота с ума сходят, а потом банкротами становятся.

— Ты снова перебила.

— Все, молчу, – Торба приложила палец к губам.

— Потом я бросилась к камину и стала вытаскивать деньги, некоторые уже обгорелые с кончиков. Барин с приятелями дружно загоготали. Они издевались и тыкали пальцем, показывая, где деньга еще не обгорела.

Иваницкий кричал, что не трогай, руки обожжешь.

А огонь разгорался в камине еще больше и обжигал мне руки, но я почему-то выхватывала деньги снова и снова, пока остальные не сгорели. Я вскрикнула от боли, обгоревшие бумажки выпали. Рубли повалились на пол, черными капельками падала с них зола. А потом я побежала к тебе.

Через два часа стукнула входная дверь: видно гости расходились по домам.

— Варька, подь сюды! – крикнул барин. – Прихвати с собой эту...

Когда Зина вошла в гостиную, увидела такую картину: голова губернатора лежала в тарелке с гречневой кашей, а барин в ярости бросил в открытую дверь бокал с шампанским.

Барин взял в кухне топор и выскочил на улицу. Вернулся скоро вместе с мужиком-извозчиком.

— Чего рты раззявили! – гаркнул барин. – Берите губернатора и несите в пролетку. Гаврила, подмогни бабам.

Варвара подняла голову губернатора, с прилипшей на щеках гречкой. Она взяла салфетку и вытерла ему лицо. Губернатор открыл осоловевшие глаза.

— Вот ты где, девка, – он хотел было схватить Зину за рукав, но та успела отскочить. – Иди сюда, я сказал! Раздевайся. Счас же. Несите шампанское… – пробубнил губернатор и снова упал в тарелку.

— Грузите его скорее, не то проснется, – шепнул барин. – Гаврила, привезешь домой, пущай его отмоют.

Губернатора еле донесли, положили в бричку. Барин кусал губы, провожая взглядом скрывающуюся в темноте повозку.

Втроем они вернулись домой.

— Зачем он приперся? Все дело мне испортил, – Кирилыч подошел к столу, обрушил на него мощный кулак.

Он резко провел ладонью по скатерти, смахнул сковородку с недоеденной осетриной и блюдо с пирогом. Затем перевернул стол. Свечи подпалили скатерть, та вспыхнула как лучина, блюда с оставшейся едой упали на пол. Он топтал фужеры и серебряные тарелки. Тем временем огонь перекинулся со скатерти на стулья.

— Надо тушить! – вскричала Зина.

Сдернув шторы, она подбежала к столу.

— Зина, ты зачем дорогую портьеру сняла? Кирилыч ведь убьет тебя! – Варвара подбежала к ней и отобрала. – Иди к себе от греха подальше! – Варвара пихнула Зину к лестнице. – Чичас он все верх дном перевернет.

— Дом же спалит! – упиралась Зина.

— Не лезь! Еще хуже будет.

Зина не уходила, а следила, как барин крушил мебель в гостиной.

Разгромив в гостиной что было можно, барин грузно упал в кресло.

— Варька, тащи водку! Зинка, иди сюды! Выпьем.

Зина и Варвара убежали на кухню за водой. Затушили огонь.

— Где моя водка? – рявкнул барин. – Тебя, Варька, только за смертью посылать. Закуску не забудь.

Зина подняла с пола остатки пирога и осетрины, а также помятые барином серебряные блюда и ложки. Варвара вошла в гостиную с графином и подносом. Вместе с Зиной они вернули на место стол.

— Что одну стопку принесла? – нахмурился барин.

— Я не буду! – возразила, Зина, выставив ладони.

— Совсем? – наливая водку, спросил барин. – Может, все же выпьешь?

— Нет!

— Тогда просто посиди со мной. А ты иди, Варвара, аль работы тебе мало?

Торба удалилась. Зина осталась наедине с барином. Нож был за голенью, если что достанет его быстро. Она положила ладонь на колено, Кирилыч внимательно следил за ней.

— Да не трону я тебя! Не боись, – он опрокинул стопку и закусил огурцом. – Расскажу тебе. Я ведь тоже когда-то был голью перекатной, как ты. Был еще мальцом, когда начал воровать на базаре калачи, чтобы не помереть с голоду.

Барин выпил еще и продолжил рассказ:

— Нанялись мы с братом к купцу одному, он был бездетный, уже в летах. Понравились ему шибко, что не ленивы, его не обираем. Усыновил. А когда помер, с братом продолжили его дело. Брат был доволен, что мы стали купцами третьей гильдии. Мне хотелось большего.

Поехал в Сибирь. Ходил один в тайгу, мыл золото, тогда много водилось старателей-одиночек. Намоют золота, настрадаются, а потом пропьют все деньги и снова в тайгу комаров кормить.

Я разбогател. Появились собственные прииски.

Барин взял графин и отпил половину.

— Однажды в тайге набрел на труп убитого человека… – Кирилыч поперхнулся, снова отпил из графина. – Гляжу, на правой руке большой золотой перстень, на нем выбиты инициалы: «И. И. Т». А я возьми, и стащил его с пальца убитого. Потом узнал, что это был отец Иваницких.

На одном званом вечере в Красноярске познакомился с братьями Иваницкими. А они как увидели перстень на моей руке, так завопили: мол, убийца. Вот к чему привела моя жадность.

Глава 8

Аристарх Иваницкий выскочил на улицу и впотьмах чуть не налетел на пролетку. Надо скорее удалиться ему от этого дома. Его цель выполнена: Марюшин не получит земель. Губернатор точно больше к Григорию не приедет.

— Иван, зажги фонарь! Что в темноте сидишь? – Аристарх запрыгнул в бричку. – Чуть не убился…

Кучер вытащил из кармана огниво. Начал чиркать короткими движениями, будто строгал. Из-под кресала вылетали искры, врезались в трут. Вспыхнуло маленькое пламя. Иван поднес ее к фонарю и зажег свечу. «Наконец-то! Думал, он вечно будет разжигать» – помыслил Аристарх. Вот и Аристарх раздул в Марюшине пламя, пусть тот строит стеклянный дворец, Наполеон тайги. «Гордыня многих погубила».

— Но-о! – Иван хлестанул вожжами и лошадь понеслась рысью.

Закрапал дождь. Фонарь выхватывал из сумрака полоску дороги, несущуюся на встречу.

Ливень превращал грунтовую дорогу в реку, пролетка юзила, кобыла визжала, копыта утопали в грязи.

— Почему эта кляча еле ползет? Иван, дай ей как следует. Может тогда прибавит шага, – Аристарх поднялся с сиденья и еле удержался на ногах. – Почему ты не бьешь ее?

Он вырвал кнут у Ивана. Бил и бил по холке кобылы, чтобы скорее добраться до дома и не слушать ее визга. Иван хотел было выхватить кнут, но Аристарх стеганул его по лицу. Кучер вскрикнул и закрыл щеки ладонями.

— Не лезь, холоп! Приедем, шкуру с тебя спущу.

— За что барин?

— Надо лошадь купить помоложе,попроворнее. А эту клячу проиграю кому-нибудь в карты, чтобы ее духу здесь не было! – Аристарх бросил кнут в Ивана.

— Как? Савраске ведь десять лет, служит верой и правдой…

— Что тебе сказал? Отправлю в деревню, коровам хвосты крутить.

Аристарх приехал домой в три часа ночи. Продрог до костей, пришлось камин зажигать в гостиной. Там же на диване и уснул, чтобы не будить жену и брата. Они легли спать, не дождавшись его.

Наступило утро.

Солнечные лучи били по глазам. Аристарх глянул на запястье, на золотом циферблате часы показывали двенадцать. Надо бы позавтракать.

Аристарх вошел в гостиную. Брат, сгорбившись, сидел за круглым столом и о чем-то думал. Трость прислонилась к стулу, почти касаясь его правой ноги. На белой скатерти стоял пузатый медный самовар, начищенный до блеска, над ним поднимались облачка пара. Заварник, две чашки и блюдца были расставлены на подносе возле краника.

— Добрый день! – брат облокотился на стол.

— Здорово, Триша, – Аристарх кивнул и подумал: «Не добрый он, голова болит».

— Ты зачем Савраску обидел и Ивана собрался в деревню отослать? Что раскомандовался? Или перепил вчерась?

Аристарх сел на стул.

— Мое слово совсем ничего не значит? Ты забыл, кто из нас тащит все на себе? А ты лишь считаешь деньги да ножкой покачиваешь, – Аристарх пододвинул к себе тарелку с выпечкой. Его пальцы схватили баранку. – Коня он пожалел. Наливай чай. Мне до крана не дотянуться.

— Сам наливай, знать руки есть.

Брат налил кипятку себе в чашку, добавил чая из заварника. Трифон плеснул в блюдце и пил.

— Кстати, а где Аглая? – спросил Аристарх, осматриваясь по сторонам. – Куда она делась? Агла…

— Твоя жена в церковь ушла спозаранку. Забыл, что сегодня воскресенье?

Аристарх налил чаю и кивнул. Похмелье не отходило, его голова трещала, как дрова в печи. Утром он опрокинулковш рассолу, благо, что брат позаботился, поставил у кровати.

— Зачем о лошади печешься?..

— Савраску, слышь, не трогай! Если тебе в детстве кобыла нос расквасила, то не все ведь лошади виноваты. Да и та не повинна. Говорил тебе не подходи, ты сам подставился. Если не нравится, – иди пешком.

Аристарх махнул рукой. Вечно Трифон напоминает о том случае, когда Аристарха кобыла лягнула в нос.

— Не трону твою кобылу. Послушай, что я на приеме у Марюшина видел.

— И что там? – брат отпил из блюдца и выпрямил больную ногу.

Обняв пальцами горячую кружку, Аристарх вдыхал запах ароматного чая. Он щекотал ноздри. Аристарх хлебнул напитка, теплота растеклась по всему телу.

— Вчера наш Наполеон такое вытворил, надумал меня сонными таблетками напоить, – Аристарх откусил часть баранки, пытаясь унять голод. Вчера на вечере он почти не ел. – За олуха меня принял, будто я не видел, как эта девка таблетку в мой бокал бросила.

— Успеешь поесть. Когда с набитым ртом говоришь, ничего не понятно! Что за манера? Прожуй сначала. Ну, что дальше?

Трость упала, грохнувшись набалдашником об пол.

Аристарх наскоро запил чаем кусок баранки.

Аристарха всегда напрягало, что брат поучал его, как правильно вести себя в обществе. «Дворянин нашелся! Забыл, как дед спину гнул на барина».

— Я попросил губернатора выпить по-братски, обменявшись бокалами. Тот и маханул. Зазевал и уснул на радость мне. Без этих земель трудно Марюшину будет прииски содержать. А еще подбил на спор.

— Что за спор? – спросил брат.

Он потянулся, чтобы взять трость, но Аристарх успел вперед.

— Пообещал ему, что построю в тайге дворец с хрустальными витринами, – Аристарх отдал брату трость, напоминавшую удилище.

— Он заглотил наживку?

— Как карась попался. У него прямо глаза загорелись. Он же считает себя хозяином тайги.

Брат перекрестился, прочитал «Отче наш». Еле поднялся и поковылял к дивану. Аристарх пошел ему помогать.

— Не надо. Я тебе не барышня, чтобы за ручку держать. А как же мы будем строить? У нас же все деньги на новый прииск пошли, – Трифон прилег. – А если он поймет, что это липа?

— Значит надо отвлечь, чтобы непролазно в тайге сидел. Человечка отправил искать новый прииск Марюшина.

— Не думаю, что Марюшина можно вокруг пальца обвести! Он стреляный воробей.

— Мы соорудим обманку, мол, строим.

Аристарх присел рядом, накрыл клетчатым пледом ноги брата, больное колено всегда у него мерзнет.

— Марюшин наивный. На званом вечере он не догадался, что это я губернатору предложил выпить из моего бокала. Кто ему скажет, что он не прав? Если только сын. Приказчиков и поверенных он не послушает, да и они побоятся.

— С семьей он порвал.

— Отколь узнал?

— Получил письмо от Степана Марюшина. Жалуется на отца, мол, озверел в своей тайге. Семью без денег оставил. Просит сто рублей в долг.

— Это же хорошо! – Аристарх потер ладони. – Где письмо? Не терпится почитать, как сын Марюшина нам в ноги будет кланяться.

— У меня в спальне на столике.

Он вбежал в опочивальню брата. На квадратном резном столике лежал серый конверт, из него выглядывал белый кончик листа, будто манил к себе. Аристарх дернул кончик письма и немного оборвал. Второпях раскрыл конверт и выдернул листок. Он стал читать:

«Здравствуйте дорогой Трифон Иванович!

То, что произошло между вами и моим отцом, я касательства не имею. Папа решил, что мы для него обуза. Оставил нас без денег. Прошу одолжить мне сто рублей. Через три недели поеду к нему в деревню, чтобы выправить перед вами долг. Премного благодарен за вашу доброту! Степан Марюшин».

Аристарх расцеловал письмо и выпил из вазы воды. Немного горькая, полевые цветы стояли, да и горничная видимо, давно ее не меняла. Сплюнул. Главное, чтобы Григорию Марюшину стало также горько, как и ему.

«Надо пригласить его сынка», – подумал Аристарх.

Глава 9

Григорий получил письмо от поверенного Красильникова. Поверенный написал, что один старатель из тех, что работали на новом прииске, бузил. Старатель нашел самородок и не хотел отдавать приказчику. Он учинил драку и ночью убег ни с чем.

«Как бы не вызнали Иваницкий и спиртоносы о новом прииске. Тогда ведь от них спасу не будет! Явно этот босяк проболтается. Зайдет в харчевню, водка сразу язык развяжет. У спиртоносов разведка хорошо работает».

За два дня до Ивана Купала Григорий собрался в путь. Зина скакала от радости, будто клад нашла. «Скорее бы ее сплавить от греха подальше» – подумал Григорий.

По дороге они заехали в Канск. Григорий договорился с исправником Быковым, чтобы тот дал десятского урядника и три человечка с ним для порядка на новом прииске. Григорию пришлось посулить служивым жалованье: сто рублей в месяц, чтобы они согласились поехать с ним. «Можно так разориться. Каждый норовит урвать кусок получше» – помыслил он.

Григорий, Зина и служивые переночевали в Мотыгино у семьи Василия. Вечером по порогам идти очень опасно!

Рано утром они двинулись в путь.

И вот они уже плыли по Верхнему Шаалтыну, снова приходилось пробиваться через пороги. Ничего, в скором времени Григорий нагонит сюда людишек и построит дорогу. Не на плотах ведь золото возить?! Где-нибудь в этих местах поставит дворец, все-таки он император тайги!

Нахмурились темно-седые тучи над горами, ливанул дождь, застучал по палубе плота. Крупные капли впивались в воды реки, оставляя после себя круги, как под глазами у запойных старателей. С похмелья работяги готовы мешочек золотого песка отдать ради рюмки водки, а спиртоносы этим пользуются, наживаясь на чужом горе. Китайцы язви их! Выдают себя за тунгусов.

Григорий и спутники добрались до прииска. Он старался рассмотреть, что сделали его рабочие за полмесяца. За выпирающими каменистыми плавниками сопки срублены девять изб и баня. Дом приказчика поставили поодаль от жилищ старателей: ближе к воде. У промывочного станка навалены горы земли. Работали лишь четыре человека. Троих Григорий узнал – это те каторжники, сродственники Зинки.

Та, как увидела, что ее брат и хахаль вкалывают, спрыгнула с плота. Заторопилась, разгребая сапогами воду. «Все-таки не обманул Василий, разбирается в людишках».

Григория встретили приказчик Назар и Василий. Назар, как нашкодивший ребенок опустил голову, тряся редкой каштановой бородкой. Приказчик топтался на месте, видно не зная, что сказать. «Вырядился-то, прямо князь Серебряный». На Назаре ладно сидела льняная голубая рубашка, поверх красовалась бархатная безрукавка. Приказчик начистил до блеска хромовые сапоги, явился, как свадебный генерал. «Василий оделся как крестьянин, зато сколь дел наворочал» – подумал Григорий.

— Кирилыч, каюсь, не доглядел! – Назар встал на колени.

— Чаво не доглядел? Про мужичка и сам знаю. Зачем, язви тебя, я поставил? Почему только четверо работают?

Григорий толкнул приказчика коленом в грудь, тот не удержался и повалился на бок.

— Спиртоносы вчерась заявлялись, – промямлил Назар, вставая. – Я уезжал в Мотыгино за припасом. Сегодня утром стал созывать на работы, а старатели лыко не вяжут. Не идут на станок, хоть их режь. Опохмелиться еще просят.

— Ты не мог Василия отправить? – крикнул Григорий и ухватил его за правое ухо.

— Кирилыч, отпусти, шибко больно! Василий охотился в то время. Скажи ему, Вася.

Григорий потянул за ухо Назара и дал ему пинка.

— Иди, буди этих пьяниц! Либо сам будешь землю кидать. Урядника и трех полицейских привез, чтоб мужики боялись. И никто более чтоб не сбегал, – Григорий обратился к служивым:

— Идем молодцы.

Они направились к домикам старателей. Назар вперед всех побежал, словно за ним медведь погнался.

— Что ж ты Василий не вовремя на охоту пошел? – спросил Григорий.

Он притормозил Василия, желая поговорить с ним без посторонних ушей.

— С Кондратом охотничали, стая волков одолела. Чуют жареное мясо. Воют по ночам, как ошалелые. Пятерых порешили, стая и убралась отсель.

— Ладно, волков гонять – дело полезное. Если спиртоносы еще сунутся, у нас теперь защитники имеются. А тебе сбираться надо. Послезавтра поедем обратно.

Они пошли по песчаной дорожке, на сапоги оседала пыль.

Когда они остановились у первого домика, резкий запах дегтя ударил так, что зачесалось в носу. Двери и обналичники вымазаны как углем. Стекла у окон оставались чистыми. Чтобы не замарать руки, Василий не стал прикасаться к двери, а подошел к окну и пару раз стукнул по раме. Через пять секунд послышались голоса и стук сапог. Когда в дверном проеме высунулась голова в черном платке, то завоняло дегтем еще сильнее. Григорий зажал нос.

— Что надо? – карие глаза женщины оценивающе пробежались по Григорию.

— Выходи, живо! – скомандовал он.

Высокая женщина в сальном, сером платье сбежала со ступенек нетесаного крылечка.

— Скорее закрой дверь! – крикнул Григорий. – Смердит.

Она исполнила его просьбу и вернулась. Служивые, Василий и приказчик воротили носы.

— Почему не работаете? И чем у вас тут так пахнет? Не моетесь что ль?

— Вшей дегтем выводили, барин, – женщина сняла платок. Волосы походили больше на гнездо ворона. – Деток остригли наголо.

У Григория зачесалась голова, он шагнул назад. Вместе с ним отошли и служивые.

— Одень платок! – крикнул он и натянул поглубже картуз. – Счас же. Я спросил, почему вы не работаете? Где старатели?

— В избе, на полатях валяются. Зайдите сами – поглядите.

— Чем у вас так кислым воняет? – спросил Назар, скорчив мину.

Баба завязала платок и пожала плечами.

Григорий показал служивым на дверь, чтобы входили. Они дружно замотали головами.

— Извините Георгий Кириллович, но за сто рублей не хотим вшей цеплять. Мало ли чего еще там?..

— Пятьдесят рублей каждому положу.

— Только вы с нами, – пробасил урядник и покосился на Григория. – И деньги вперед.

«Вот кровососы, рубли им надо». Он дал им по полтиннику. Застегнул верхнюю пуговицу косоворотки и взошел на крыльцо.

— Открывай баба, и тикай отсель. Еще не хватало мне вшей от тебя нацеплять.

Когда Григорий шагнул в избу, его чуть не вырвало. Перегар смешался с запахом полыни и гниющих тряпок. К окну притулился коричневый квадратный стол в черных пятнах. Три лавки цвета сажи окружили стол. На двух серых веревках было набросано белье. Свинцово-желтые рубахи свисали, как застывшие каменные птицы в полете. На полатях, застланных овчинами, в грязной одежде храпели старатели. Григорий оглянулся. У полицейских глаза округлились, как по полтиннику. Денег им больше он не даст!

— Будите окаянных! – крикнул Григорий и схватил клюшку, лежавшую у печи.

Служивые постояли немного и принялись тыкать винтовками в бока старателям.

— Че вы тут зашкодили? – оторвав голову от подушки, пробубнил мужик лет тридцати, с черной, как уголь бородой. – Башка ломится, и вы тут еще.

Григорий огрел его клюшкой по спине. Мужик взвыл.

— Выводите этих нетопырей вон из избы! – Григорий вылетел на улицу, нечаянно сбил побритого мальчонку. – Чаво тут ходишь, клоп? Под ногами болтаешься.

Мальчик заревел.

Тем временем, полицейские вывели шесть старателей и пять баб, построили их у дома приказчика.

Григорий, приказчик и служивые обошли еще четыре дома и увидели такую же картину. Выгоняли вон сонных с похмелья мужиков и их баб с детьми.

— Назар, почему девять домов срублены, а рабочие гуртом, как мураши живут? Жаль, что тебя туда не отправил. И чаво они такие грязные?

— Кирилыч, лес оказался худым, просели бревна. Вот и повело чуток четыре избы. Что грязные? Баня рядом, пущай после работы заходят и моются.

Из строя вышел высокий мужик. Тот самый, которого Григорий клюшкой угостил.

— Барин, разреши слово молвить, – старатель поклонился ему.

— Что тебе? Мало по хребту получил?

— Врет Назар, – промолвил мужик и почесал спину.

— Чего? – спросил приказчик. У него даже губа отвисла.

Григорий дал знак Назару, чтобы он замолчал.

— Говори. Дальше что?

— Приказчик говорит, мол, заходи в баню и мойся. Как же? За шайку горячей воды сдирает с нас по тридцать пять копеек. А за мыло пол рубля просит! Вот и приходится нам мыться в реке. Пока лето, а зима зачнется, будем грязью обрастать? Нет, лучше подамся на другой прииск.

Григорий взял Назара за грудки.

— Значит, за счет рабочих наживаешься? – крикнул он. – Дров тебе жалко? Вон лесу сколько! А мыло… Я ж тебе даю пятьдесят рублей на мыло.

— Я не хотел… На них воды и мыла не напасешься, – покраснел Назар. – Своими кровными расплатился.

Григорий отпустил его и ударил по ноге, приказчик зашатался и рухнул на траву. Назар сидел и исподлобья буравил взглядом Григория.

— Отпущу тебе больше средств на мыло. Только чтоб в следующий раз, когда приеду, рабочие не мазались дегтем от вшей. Чтоб за баню старатели не платили ни гроша! Иначе будешь в этих клоповниках сам жить.

Старатели расходились, кивая и показывая Григорию большой палец. Назар с обиженным видом побежал к своему дому. «Видать, там мыло затырил, паскудник» – мелькнула мысль.

Глава 10

Григорий проснулся рано, еще только солнце выкатилось из-за гор. Он переночевал у Назара. Служивые храпели на полатях, а приказчик куда-то исчез. Сегодня им надо посидеть в засаде, покараулить спиртоносов.

После обеда Григорий и полицейские двинулись в путь.

— С севера, запада и востока прииск окружают сопки и скалы. Спиртоносы могут прийти только оттуда: с юга, – Григорий показал пальцем. – Они обойдут небольшой холм, а там и речку. Мы засядем на вершине того взгорья и там подождем их. Василий сказал, что там густой лес.

Они перешли реку. Далее шел подъем на сопку, заросшую соснами, лиственницами и кустами шиповника. Их охватывал зеленый океан тайги, вверху, как озерная гладь, простиралось голубое небо, нет ни облачка.

«Жаль, что форма у них темно-синяя, не под цвет травы. Никто не увидел бы, лишь только коричневые стволы лиственниц и сосен выдадут» – пришло в голову Григорию.

Чтобы не пропустить спиртоносов, они рассредоточились через три метра друг от друга. Григорий встал крайним на левом фланге. Слева доносилось кваканье лягушек, оно и понятно: там болото. В трясину спиртоносы не пойдут.

Он выбрал могучую сосну. Она росла на вершине сопки, часть леса видно, как золотой песок на лотке. Григорий скрылся за ее стволом. Лег на живот. Он и служивые заранее уговорились, если кто первый увидит спиртоносов, тот засвистит как иволга. Все дожидались знака.

Четыре часа они продежурили в засаде, и даже мышка не проскочила.

На этой сопке Григорий решил поставить дворец со стеклянными витринами, фабрику и церковь. Не мешало бы и прачечную срубить, не все ведь ему портки в Париж отправлять. Тогда Иваницкий обзавидуется!

В полдень Григория разморило. Жара. Он лег на спину, так в сон потянуло. Придут спиртоносы или нет, может они до позднего вечера зря просидят. Благо, что харчей с собой взяли. Только он закрыл глаза и вдруг… ветка хрустнула.

Григорий решил не вставать, вдруг его увидят. Он перевернулся на живот. Из-за вековой лиственницы вышел мужик, тащивший два мешка. На первый взгляд тунгус, по одежке на Талтугу похож. Из-за плеча выглядывал облезший приклад винтовки морковного цвета. «Это не охотник. Он бы так не шумел. А еще мешки, в которых наверняка бутыли со спиртом» – помыслил Григорий. Расстояние до спиртоноса было примерно пятьдесят локтей. А где его подельники? Спиртоносы ходили по парам или небольшой группой. Главное, чтобы полицейские остальных не спугнули.

Григорий постарался изобразить свист иволги, да вышло что-то похожее на крик охрипшего зяблика. Поняли ли служивые? Если не уснули.

Следом за первым спиртоносом, из зарослей выскочил еще один: щуплый паренек небольшого роста. Под тяжестью ноши он согнулся в три погибели: на спине тащил мешок, в руках нес что-то закутанное в кафтан.

Справа Григорий услышал щебетание. Значит, служивые тоже увидели.

Он поднял с земли ружье. Взял на мушку первого «тунгуса». И тут увидел, как из-за той же лиственницы возник пузатый мужик в косоворотке и черном картузе, на вид русский. В руках он держал винтовку. Мужик зыркнул по сторонам. На спине болтался такой же мешок, как и у паренька. Интересно, где Григорий его видел? Больно разбойничья рожа ему знакома. Не Иваницкий ли послал их?

Со стороны служивых прогремели выстрелы. «Тунгус» повалился на землю. Он застонал, видимо от боли. Кто-то заругался на китайском, добавляя русские маты. Паренек бросил баклаги, кафтан и рванул назад. Попытался скрыться за лиственницей. Григорий выстрелил и попал ему в ногу. С криком тот упал на куст шиповника. Пузатый скрылся за ложбинкой. Григорий пальнул и по нему, но промазал.

«Тунгус» куда-то спрятался.

В туловище паренька попала шальная пуля, он лежал не двигался.

Григорий выглянул из-за сосны, чтобы рассмотреть получше, куда делся «тунгус»? В дюйме от уха просвистела пуля. Что-то ужалило плечо, прожгло насквозь. Григорий сжал зубы, чтобы не закричать. Краем глаза заметил потерянного спиртоноса, который лежал за шиповником в тридцати локтях от него. Григорий скрылся за стволом дерева и перезарядил ружье. Прицелился. В сосну вгрызлась пуля. Вовремя он ушел с линии обстрела. Он нажал на спусковой крючок. «Тунгус» вскрикнул, и его ружье брякнулось на землю.

Григорий оглядел свою рану. На левом плече бежала струйка крови. Он оторвал низ рубахи и сделал тугую повязку.

— Мы заплатим золотом, – долетел голос. – Зачем убивать друг друга? Сколько хотите за проход?

— Ничего ты не получишь, собака! – закричал Григорий. – Кроме пули в лоб.

У ложбинки он заметил черный картуз, выглядывавший из-за зарослей папоротника. Он пальнул по Пузатому.

В ответ молчок. «Патроны у него кончились что ли? Может, деру дал, пока они молчали? Служивые окружили бы его и взяли спиртоноса готового» – подумал Григорий.

Он снял картуз, насадил на ружье и высунул его на пол локтя от ствола сосны. Грянул выстрел. Картуз улетел в кустарник. Пузатый продырявил шапку ему, разбойник. Ладно, Григорию не жалко. Он надеялся, что пока спиртонос станет перезаряжать, служивые поймают его.

Прогремели три выстрела, кто-то вскрикнул. Черный картуз исчез с поля зрения.

Трое полицейских тащили тело Пузатого, урядник и его помощник стояли над пареньком. Григорий поднялся и подошел к своим.

— Григорий Кириллыч, да вы ранены! – воскликнул урядник.

— Ничего, царапина. Пуля прошла насквозь. Парень жив?

— Живой, ранило в грудь, – доложил урядник. – А с теми, что делать будем?

— На той ложбинке закопаем, а паренька на прииск. Деготь будет варить.

Полицейские сложили тела убитых.

Григорий подошел, осмотрел их лица, знакомые или нет.

Он узнал Пузатого. Прошлой осенью Григорий приходил на свадьбу Аристарха Иваницкого, тогда половина Красноярска пировала. Этот разбойник наливал водку, шампанское…

Григорий наклонился и взял за холодную руку. На ладони остался шрам от ожога. Предчувствие его не обмануло, когда он увидел Пузатого и заподозрил, что это происки Иваницких.

Ножами вырыли небольшую могилу, положили туда тела. Появился бугорок, окруженный папоротником. Вокруг валялись мешки, разбитые стеклянные баклаги, разлитый спирт в виде росы на траве и тряпье.

Григорий приказал служивым оставить все эти вещи, чтобы другим спиртоносам показать, что новый прииск императора тайги охраняется.

Глава 11

В день Ивана Купалы в тридцати верстах южнее Красноярска на большой поляне, окруженной лесом, собрались бойцы. Десять пролеток опоясали поле битвы. Кулачные бои запрещены указом императора Николая Первого, но многие отважились нарушить закон. Им приходилось собираться в лесу, как каким-то ворам.

Аристарх Иваницкий любил смотреть, как молодцы шли стенку на стенку, а еще делать ставки.

На лужайке выстроились в три линии пятьдесят бойцов. В первом ряду стояли неженатые парни, во втором бравые молодцы, знавшие, что такое супружество, последними расположились их отцы. Справа плечом к плечу шли Колесниковы: в синих штанах и красных кушаках. Красно-синие. Слева выступали Зыковы: в красных штанах и белых кушаках. Красно-белые.

Аристарх сидел в бричке с Гордеем и ждал, когда распорядитель даст знак началу сражения. Гордей походил на худую соломинку, ему приходилось сгибаться, чтобы не торчать из брички. Жилистые морщинистые руки крутили трость. Когда убили отца братьев Иваницких, Аристарху исполнилось десять лет, а Трифону – четырнадцать. Гордей вел дела Иваницких, воспитывал сыновей покойного Ивана Трифоновича. Он и пристрастил Аристарха к кулачным боям.

Солнце еще не достигло зенита, а пекло, как в парилке. Вытащив несколько банкнот из саквояжа, Аристарх помахал ими, пытаясь хоть как-то нагнать прохладу.

— Ставлю пятьсот за Колесниковых! – крикнул он, в надежде, что ему ответят такой же суммой. На Троицу он проиграл пять тысяч Ивану Лаптеву, пора бы их вернуть.

— Отвечаю, – поднял руку Лаптев. – И еще семьсот за Зыковых.

— Принимаю! – Аристарх бросил деньги в цилиндр.

Лаптев спрыгнул с пролетки вороном. Он и правда, походил на эту птицу: черноволосый, нос с горбинкой, как клюв. Лаптев аккуратно сложил деньги в цилиндр, поглядывая на Аристарха смородиновыми глазами, как последние кровные от себя отнимал.

В томительном ожидании боя, Аристарх откинулся на спинку сидения. Три дня назад Марюшин-старший уехал на новый прииск: им с братом это даже на руку. «Как раз Степан не застанет своего дражайшего папашу и приедет к нам за деньгами» – помыслил Аристарх. Пусть Марюшин-старший безвылазно сидит в тайге, как медведь в берлоге. Там он не страшен.

— Начинаем! – дал команду распорядитель.

Аристарх вскочил с сидения.

Бойцы плечом к плечу подходили к противникам.

Пошла стенка на стенку. Во втором ряду красно-синих бежал горбун, спина колесом, а ручищи, как хомуты. Аристарх узнал его, это ведь Гришка Колесников, Арсения Мефодьича сын.

Парни из правого крыла красно-белых ударом ноги в живот вырубили трех красно-синих. Те хватали воздух, как рыбы на берегу. Дыхание сбили. Три бойца Колесниковых уползали с поля боя, как червяки.

— Стыдоба! – Гордей сплюнул.

— Держите строй! Действуйте вкупе! – кричал Илларион Зыков – атаман красно-белых. – Сильней бейте ногой по брюху. Дабы задохнулись. Кулаком сверху! Вот так!

Зыковы, действуя указаниям атамана, почти смели левый фланг Колесниковых.

— Что вы там как бабы за волосы вцепилися! – неистовствовал Арсений Мефодьич. – Сынки, подмогните левому флангу.

К младшим товарищам подбежали Гришка и его старший брат Никандр. Богатыри! Бог их силушкой не обидел. Горбун размахнулся правой рукой и съездил высокому парню по уху. Тот свалился, как срубленное дерево. Белобрысый молодец ударил Никандра ногой по брюху. Двухметровому богатырю нипочем, лишь чуть шелохнулся. Никандр плюнул на кулак и врезал противнику по челюсти. Вместе с ним упал еще парень из следующего ряда Зыковых. Белобрысого оттаскивали свои, он харкал кровью.

Первая шеренга парней поредела, из них остались лишь четверо: Афанасий и Елизар Колесниковы, с другой стороны – братья Зыковы. Вторые ряды вырвались вперед.

Красно-белые теснили красно-синих, хотели выкинуть их с черты. Выскочил в первый ряд горбун. Он размахнулся и дал подзатыльника одному парню, тот закачался и рухнул. Навалились два чернявых молодца на горбуна, оба колотили ногами по пузу. Гришка выстоял. Кулаком он врезал одному в лоб, тот так на траву и упал, как скошенная соломинка. Афанасий, младший брат Гришки пришел ему на выручку. Ладонью он ударил по уху другому чернявому, тот даже присел.

Аристарх потирал руки, ведь его молодцы выигрывали.

— Аристаш, глядь, кто там сиживат? – Гордей указал пальцем на одну из телег. – Степан тож здесь.

Аристарх перевел взгляд на Степана.

Белобрысый парень в черном костюме и цилиндре привстал в пролетке. Он внимательно следил за боем. Когда Гришка Колесников завалил двоих противников, Степан схватил цилиндр и в сердцах бросил его на траву.

— Гордей, смотри, какой азарт у Степки разыгрался! Коль Марюшин-младший такой игрок, может дома с ним в бильярд сыграть? На деньги. Как думаешь?

— Аристаш, как же в бильярд? Трише невмочь, нога болит.

— Поменьше бы на баб пялился, лучше под ноги смотрел. Ничего, сыгранем. Глядь, как наши повалили!

Красно-синие наступали, центр красно-белых редел, благодаря двум братьям Колесниковым.

— Робята, надо горбуна отринуть от боя! – крикнул Илларион Зыков. – Так мы проиграем. Делайте ворота! Запускайте его.

Когда Гришка и Никандр выступили вперед, их взяли в кольцо.

Аристарх прогнал кучера и встал ногами на козлы, чтобы получше разглядеть.

— Ну что, Аристарх Иванович. Проиграли-с? – размахнув руками, как крыльями, усмехнулся Лаптев. – Смотрите, как вашего горбуна поймали в ловушку.

— Ставлю три тысячи, что Гришка вырвется и не один зуб сломает твоим.

— Отвечаю! – Лаптев сунул деньги в цилиндр.

— Аристаш, ты не больно деньгами раскидывайся, еще сгодятся, – проворчал Гордей. – Азартен шибко. Надо ж кумекать.

Гордей попытался остановить Аристарха тростью, но тот в запале отшвырнул ее. Аристарх кинул две тысячи в цилиндр.

— Тебе ж вообче нельзя играть на деньги. Теряшь голову. Иван, принеси мою трость, – Гордей прижал к себе саквояж с оставшимися деньгами. – Хочешь, убивай, но больше не дам!

Аристарх только отмахнулся, не спуская глаз с поля боя.

Гришку били втроем. Сзади ему ударили по голове, и он нырнул. Аристарх хотел подняться выше, чтобы увидеть, не встал ли Гришка. Никандр еле отбивался от троих. Надежа красно-белых Данила Зыков ударил под дых Никандру. У того перехватило дыхание, и он нагнулся.

Все. Надежи Колесниковых не выберутся. Никандр рухнул от удара Данилы.

— Глянь, как радуется. Он что ж деньги поставил на Зыковых? – постучав тростью, спросил Гордей. – Зачем тогда Трише письмо написал?

— Кто? – прохрипел от злости Аристарх, понимая, что сейчас Колесниковы потеряют основного надежу. – Плакали мои деньги…

— Степан-то Марюшин обрадовался, что нашего Гришку утопили…

— Ах ты, сукин сын! – прорычал Аристарх и глянул на Марюшина-младшего.

Степан махал руками, будто сам принимал участие в кулачном бою. «Его бы на поле битвы отправить, чтобы Гришка ему нос расквасил!» – мелькнула мысль у Аристарха.

Вдруг… Поднялся горбун. У него все лицо в крови.

— А-а-а! – зарычал Гришка. – Щас всех расколошмачу.

Он подбежал к Даниле и ударил его кулаком в челюсть. У Данилы дернулась голова, и изо рта вылетела струйка крови. От горбуна досталось и рыжему парню-подсолнуху, уползавшему с поля боя.

Прошло четверть часа. Строй двух дружин распался на четыре части.

Гришка и его три брата сражались на правом фланге, четверо красно-белых орудовали на левом. Зыковы превосходили в числе: десять против восьми.

— Парни! Слухайте меня! – Илларион Зыков старался перекричать гул, стоявший над поляной. – Оставьте троих биться с горбуном. Тесните левый фланг к черте!

Красно-белые перестроились, и трое самых смелых остались противостоять Гришке и его братьям. Одного удальца уложил горбун. Остались двое.

— Сынки, подмогните своим. Вишь они каку стратегею выдумали, – бесновался Арсений Мефодьич. – Наших за черту загнать хотят.

Левое крыло красно-синих и правда, гнали к черте. Шестеро Зыковых против троих Колесниковых.

Аристарх снова посмотрел в сторону Степана. Тот чуть ли не плясал, предвкушая победу. «Ничего, сейчас твоих погонят, тогда вмиг у тебя радость пропадет!» – подумал Аристарх. Все-таки они на разных берегах стояли. Марюшины – кровные враги Иваницких.

Гришка завалил белобрысого детину и поднял кулак. Он и братья побежали к своим.

— Теперь крышка твоим, – улыбнулся Аристарх и глянул на Ивана Лаптева.

У того заходил кадык.

Гришка с братьями отодвинули свою дружину с опасной черты и погнали красно-белых, как гусей на пруд.

Когда Колесниковы вынесли Зыковых за черту, Аристарх от радости чуть не упал на землю. Он подбежал к цилиндру и забрал восемь тысяч четыреста рублей. Все равно восемьсот он еще не отыграл. Ничего, весной на масленицу вернет.

— Ну что Гордей, не зря ставки делал большие? – Аристарх сел в бричку и крепко обнял его.

— Не зря, Аристаш. Главное крючок нашли для жирного сома.

Глава 12

Было пять вечера. Аристарх ходил по гостиной взад-вперед, мял пальцы. Он остановился у окна. Какой-то старик, проходивший мимо, снял картуз и вытер шею платком. Сегодня духота. Приедет ли Степан в такую-то жару?

Аристарх познакомился со Степаном почти год назад на своей свадьбе. Марюшин-младший и Трифон нашли общий язык: обсуждали книги и бильярд. Брат знает подход к людям.

Трифон полулежал возле маленького круглого столика, навалившись на кожаную спинку дивана и маленькие подушки. Он играл сам с собой в шахматы.

— Присядь, Аристаш! Не мельтеши. Кружишься вокруг, как муха, – проворчал брат и расстегнул три латунные пуговицы на белой косоворотке. Он взял столичные «Ведомости», лежавшие на подлокотнике, и замахал, пытаясь хоть как-нибудь нагнать прохладу. – Давай партию хоть разыграем?

— Какие тут шахматы? Уже пять часов, а Степана так и нет! – Аристарх хотел было убрать шахматы со стола, но брат не дал. – Триша, ты бы лучше полежал.

По доске ливнем застучали фигуры, отскакивая от нее на зеленую скатерть, цепляясь за шероховатую материю. Аристарх стал собирать фигуры, среди них не хватало белого короля. Куда-то тот запропал, как Степан.

— Что ты творишь? Знаешь, сколько эти шахматы стоят? – опираясь на трость, брат поднялся. – Они сделаны из слоновой кости! Теперь отыскивай белого короля.

— Что мне твои шахматы? Мы другого «короля» ждем!

— Ты чего так волнуешься? Сейчас приедет. Может, к кому-нибудь завернул.

— То-то и оно! – Аристарх глянул на испещренный «паутинками» письменный стол, хаотично заставленный разномастными фотографиями. У портрета покойного отца он заметил белого короля, лежавшего на боку. – Может. Заскочит. У других он не займет… А если папаша его вернулся в Красноярск? Тогда плакал наш план. Мы что за убиенного отца не отомстим? – Аристарх схватил белого короля. Стукнул им по доске. – Если он не приедет… То нам мат!

Хлопнули двери в сенях. В гостиную вошел кучер.

— Что тебе? – гаркнул Аристарх.

Он пытался прочитать по лицу Ивана, какую новость тот принес.

— Аристарх Иваныч, – кучер потупил взор, перебирая в руках потертый картуз. – Степан Марюшин пожаловал.

Аристарх подбежал к окну. Черная пролетка с красной обивкой стояла у ворот. Спицы колес позолоченные. Только у Марюшина была такая бричка. Белобрысая макушка мелькнула и скрылась за коричневым дощатым забором. «Степан, ну наконец-то!» - выдохнул Аристарх.

— Зови, голубчик! – крикнул он и вытащил из кармана пять рублей, сунул их кучеру. Даже сам удивился, что похвалил Ивана, которого недавно хотел выслать в деревню.

Кучер поклонился чуть ли не до земли и вышел.

— Триша, ты бы полежал в своей спальне.

— Я тебе мешаю?

— Как сказать… – Аристарх с укором взглянул на брата. – Если б ты за той юбкой не потянулся и не грохнулся с крыльца ресторана, сейчас нога бы не болела. Дамский угодник. Ведь ты должен был играть со Степаном! А если я продую?

Трифон опустил глаза.

— Но ты ведь пару раз у меня выигрывал. Только умоляю тебя, управляй своим азартом. Играй с холодным расчетом.

Аристарх подошел к окну. Он раскрыл белые створки, лицо и шею обдало теплым влажным воздухом. Прожужжали рядом докучливые мухи, ущипнули шею. Он отмахнулся и закрыл окно.

— Зачем ты их запустил? Не дадут спать.

— Вот холера! – выругался Аристарх и почесал шею. – Хватили.

— Видать гроза намечается: кости ломит. Нам даже к месту: Степан ночевать останется. – Опираясь на трость, брат подошел к креслу, прислонившемуся к письменному столу.

Хлопнула дверь. Гость снял шляпу, показав короткую стрижку, белобрысый чуб зачесан направо. На верхней губе чуть виден молочный пушок, а на щеках алеет румянец. Лицо детское. Недоросль.

Степану пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться лбом об косяк. Поправив чуть помятый черный костюм, гость расстегнул на нем все пуговицы, хвастаясь модной снежной сорочкой с манжетами на рукавах.

Он зашел и перекрестился.

— Мир дому сему, – осматривая гостиную, вымолвил Степан.

— С миром принимаем, – хором ответили гостю Аристарх и Трифон.

Они ударили по рукам, обнялись. Степана пригласили сесть на диван. Аристарх устроился рядом.

— Не откажи, дорогой. Отужинай с нами. И не думай отказываться. Вон, гроза намечается. Как ты будешь возвращаться? Дождь как хлынет, весь вымокнешь. Оставайся у нас, – тараторил Аристарх и не давал Степану вставить слово. Тот разевал рот, чтобы сказать и тут же закрывал.

Брат утопал в красном бархатном кресле у письменного стола и смотрел в окно, ожидая дождя.

— Отужинать? Ну-с, уважу! – кивнул Степан. Покрасневший, он покрутил бежевую трость. – Аристарх Иванович, нижайше прошу вас скорее уладить наше дело, меня ждут дома.

Аристарх только открыл рот, чтобы ответить гостю, как вдруг что-то треснуло. Он перевел взгляд на письменный стол. Портрет отца упал лицом вниз.

— Триш, что ты такой неуклюжий, как захмелевший мужик в трактире?

Брат виновато посмотрел на Аристарха и погладил окладистую русую бороду.

Аристарх чуть приподнял портрет, под рамку подсунул ладонь: вдруг осколки повалятся. Он поставил фотографию на место. На стекле расползлась паутина. Отец даже с того света отозвался на приезд врага, не выдержал его присутствия.

— Остался бы, – предложил брат. – Вон дождь зачался. Всю ночь будет лить.

Грохнул гром, Степан аж вздрогнул. Змеей изогнулась молния.

Гость перекрестился и подошел к окну. Аристарх сжал кулаки до хруста и смотрел, что делалось на улице. Дождь застучал по крыше, будто просился в дом и ждал награду за то, что Степан останется ночевать. Громыхнуло еще раз. Ливень шел стеной.

— Остаюсь. – вздохнул Степан. Он навалился на диванные подушки, будто силы покинули его. – Покличьте Гаврилу. Буланка шибко грозы боится.

— Иван! – рявкнул Аристарх.

Стукнула дверь. В гостиную вошел кучер. Низко поклонился.

— Ступай за ворота и скажи Гавриле, чтобы бричку в ограду поставил, – распорядился брат. – Да лошадь распрягите.

Хлопнула дверь.

— Правильно, Степан Григорьевич! Куда в такую непогоду ехать? В бильярд партию разыграем, – Аристарх вытащил из кармана два полтинника, величиной почти с ладонь. Потрепал их, дразня гостя. Серые листы прошелестели, как осенние листья в саду.

Степан сложил ладони, как нищий на паперти, и протянул их к деньгам. Аристарх уронил два полтинника, словно они нечаянно выскользнули из рук. В душе радовался, что сын Григория побирается у них.

— Простите, Степан Григорьевич. Выпорхнули, будто крылья обрели.

Степан присел. Тонкие холеные пальцы тряслись, когда подбирали сто рублей.Затем купюры исчезли во внутреннем кармане его черного пиджака.

Глава 13

Плотно поужинав, Аристарх и Степан отправились в бильярдную. Брат ушел к себе отдыхать.

Они прошли через гостиную и остановились у широкой дубовой двери, в двух шагах от нее начиналась деревянная лестница, идущая на второй этаж. Половицы натужно скрипели, стучала трость, брат поднимался к себе в спальню.

— Очень жаль, что Трифон Иванович сегодня не играет, – произнес Степан и уставился в потолок.

— Захворал. Нога болит, – Аристарх толкнул массивную дверь. Отступил, пропуская вперед гостя.

— После вас, Аристарх Иванович! – произнес Степан и поклонился. – Извините, я ведь не барышня, чтобы мне уступать...

— Причем тут барышня? Все-таки вы гость в моем доме. Я должен уступить…

— В бильярд будете тоже мне специально проигрывать? Не надо. Мой кий, как убийственный выстрел Дантеса.

— Хорошо, увидим вашего Дантена.

Аристарх, гордо подняв голову, вошел первым, показывая, что он и не собирается никому поддаваться.

Бильярдная – была самая большая комната в доме. Здесь свисала с потолка «янтарная» люстра с пятью свечами. Язычки огней качнулись от движения воздуха, словно станцевали в преддверии победы. Аристарх осторожно закрыл дверь и строго глянул на горящие свечи. Не плясали бы заранее.

Посередине комнаты стоял большой бильярдный стол (Трифон его из Парижа заказывал), шесть резных ножек орехового цвета упирались в начищенный до блеска паркет. Аристарх любил, чтобы все сияло. В правом углу примостился дубовый шкаф с резным орнаментом, брат в нем хранил пухлые книги. На нижней полке расставлены статуи богинь древней Греции, жена Аристарха давно хочет их выкинуть. Говорит: «от них срам один». Шесть медных подсвечников закрыли богинь. «Это Аглая снова прикрыла, чтобы я не пялился на них» – подумал Аристарх. В левом углу стояли круглый столик с ножками-лапами львов, а также два стула. Позолоченные львы оскалились. На стенах висели копии картин Андрея Матвеева: брат любитель искусства. Трифон говорил, что полотна, львы и его оголенные богини отвлекают гостей от игры. Только жене Аристарха не нравились эти «художества».

Наклонив голову, Степан угодливо посмотрел на Аристарха. Он как ребенок испрашивал разрешения потрогать чужую вещь. Аристарх кивнул. Гость подошел к столику и погладил гриву льва. Он заметил поднос с рябиновой наливкой и два бокала, стоявших на столике.

— Вот зря вы поставили хмельное… Я играть пришел, а не бражничать! Была бы моя воля: я всех пьющих обязал платить налог. Маменька говорит, что вся беда от вина.

— Ни разу не пробовал?

— Нет-с. Квас и молоко полезнее.

«Может в момент азарта, особливо за победу опрокинет пару рюмок? А если нет? Надо сказать горничной, чтобы квас крепленый принесла. Стоит только пару кружек испить, там и до наливочки дойдет» – подумал Аристарх.

— Так я себе, Степан Григорьевич! Люблю за игрой выпить.

— Позвольте мне разбить первому, – прозвенел голос Степана.

Его голос еще не успел огрубеть и приобрести отцовские низкие ноты.

Гость намазал краешек кия мелом.

Аристарх расставил по дальним углам два красных шара, стоявших под номерами четыре и пять, в центр поместил желтый, на нем изображена цифра три. Два белых лежали у ближайшего борта: первый и второй.

— Что ж, приступим. Будем играть в пять шаров с карамболями, – скомандовал Аристарх и указал на бильярдный стол.

— Дозвольте сказать, Аристарх Иванович…

— Чего?

— Еще свечей не мешало бы… Темно-с.

Аристарх кивнул и позвонил в колокольчик.

Прилетела горничная Лида: в желтом сарафане и в засаленном, почти в черном переднике. Талия, как у осы. Она вынула шесть бронзовых подсвечников из шкафа и расставила на коричневых бортах бильярдного стола. Горничная подожгла фитили, заплясали язычки огней.

Она присела на подоконник. Голубые глаза Лиды смотрели на стол с темно-зеленым сукном. Из-под цветастого платка выбилась прядь светло-русых волос. Под выпуклым лбом к переносице сдвинулись брови, как крылья орла. Трифон давно приглядел эту девку.

Аристарх смотрел на горничную и даже забыл, зачем позвал ее. Ведь не только свечи зажечь. Он глянул на столик и увидел там поднос с рябиновой наливкой. Вспомнил. Споить Степана.

— Лидка, принеси гостю забористого кваса из ледника.

Горничная пожала плечами и уставилась на Аристарха. Видать не поняла, чего от нее требуется.

— Третий день у нас служит, еще не знает, где квас стоит.

«Эх, почему не подумал, что Степан не пьет. Как ей объяснить, чтобы в квас водки подлила. Нужно отвлечь. Но как? Триша, Триша, подвел ты меня» – сокрушался Аристарх.

Вот так все хорошо совпало. Он и брат получили письмо от Степана, с просьбой дать взаймы. Гроза. Мухи эти… Аристарх почесал шею. Он вспомнил! Гость ведь насекомых, бабочек собирает. Где-то в шкафу пылилась книга...

— Степан, ты же любишь читать про жуков. Брат велел подарить тебе книжку, – Аристарх ударил себя по лбу, – запамятовал я.

Он подошел к шкафу и снял с верхней полки увесистый красный корешок. На обложке красовалась большая бабочка.

— Извольте взглянуть, – попросил Степан.

Аристарх протянул книгу. У Степана загорелись глаза при виде бабочки. Он бережно, как великую драгоценность, взял фолиант, провел «дамскими» пальчиками по шершавой обложке. И, как будто не веря, что ему просто так дают ее, спросил:

— Вы не шутите?

— Нет, – небрежно кинул Аристарх. – Берите. Она ваша.

— Премного вам благодарен, Аристарх Иванович, – кланяясь, защебетал Степан.

Он приподнял толстую обложку и погрузил взгляд внутрь книги.

Аристарх шагнул к Лиде. Он шепнул ей, чтобы в кувшин с квасом добавила две стопки водки.

Степан так увлекся книгой, что даже не заметил, как горничная скрылась за дверью.

— Посмотрите позже. Ваш безупречный кий зовет. Погляжу, как он бьет.

Гость положил подарок на круглый столик со львами.

Степан взял кий и подошел к бильярдному столу. Худые пальцы поставили белый шар под номером один на исходную. Они, наверное, ни разу не держали молотка и мозолей не натирали. Лишь была видна потертость между указательным и средним пальцами от кия.

Стукнула дверь. Мимо Аристарха пробежала Лида. В правой руке она несла кувшин. В сосуд входило почти два штофа, нужно еще один кувшин принести, чтобы Степан захмелел от крепленого кваса.

Гость нацелился на желтый шар, на нем черной краской нарисована цифра три. Он подходил то к левому краю, то к правому. Приседал. Затем Степан долго елозил кием между указательным и средним пальцами, пока не решился. Он ударил по шару-битку. Раздался щелчок и, белый «камешек» врезался в правый бок третьего. Тот упрямо покатился от лузы. Биток Степана попятился назад, ударился о стенку и замер. Третий нехотя стукнулся о борт и чуть-чуть качнул четвертого.

— Какая досада, Степан Григорьевич! – Аристарх поднял с пола небольшую дощечку и начеркал мелом единицу.

Щеки Степана покраснели, бледные пальцы стали как мел.

Горничная с шумом откупорила наливку, будто кто свистнул. Она налила в фужер, протянула Аристарху. Во второй плеснула квасу, для Степана. Тот принял бокал и украдкой поцеловал ее в щечку.

Аристарх выпил и отдал фужер Лиде. Натер кончик кия мелом.

Он поставил второй номер на исходную. Приседал, целился, словно хотел подстрелить Степана, стоявшего напротив. Кий заходил по пальцам, как растягивал жилу на луке. Удар. Биток напористо полетел к дальней левой лузе. Растолкал третьего и четвертого, которых неудачно разбил Степан. Третий нехотя покатился, шурша по сукну и, как лошадь с лихим норовом, встал у самого края лузы. Четвертый волочился у борта, как подвыпивший мужик, возвращающийся из кабака. Биток катился к центральной правой лузе. Только этого еще не хватало!

Гость отхлебнул из фужера и попросил Лиду еще налить кваса. Он еле заметно улыбался уголками губ, наверное, думает, что Аристарх играть в бильярд не умеет.

Биток Аристарха подобрался к лузе. И вот-вот он нырнет. Застыл у самого края.

— Какой пассаж! Аристарх Иванович, вы бы не пили. Точность страдает. Так я вас мигом обыграю.

Аристарх почесал лоб.

Если Григорий Марюшин заглотил наживку, может и Степан такой же доверчивый?

— А ты не пил и промазал, – огрызнулся Аристарх.

Но потом улыбнулся. Ему надо держать себя в руках и не давать воли чувствам. Он с удовольствием посадил бы Степана и Григория в долговую яму.

— Давай на спор. Если выигрываешь, отдаю пять рублей. Если я возьму верх, то ты опрокинешь фужер наливки.

— Играем, – бросив томный взгляд на Лиду, ответил Степан. – Квас у вас и правда, забористый! Нигде такого не пил. Ладно. Если наливка закончится?

Аристарх хихикнул, а вместе с ним засмеялась и горничная.

— Обижаете, Степан Григорьевич! У нас большой погреб. Весь Красноярск напьется. Хотя, немного преувеличиваю.

Первую партию выиграл Аристарх, и гостю пришлось осушить бокал. Следующие три одержал верх Степан. Он забрал пятнадцать рублей.

Что делать Аристарху? Пришлось ему специально проиграть еще четыре партии, чтобы в госте разгорелся азарт. Следующие две игры Аристарх обставил Степана. Тот покраснел, прижал губы, даже чуть не заплакал. Вместо двух бокалов Степан маханул четыре.

Горничная исподтишка поглядывала на гостя. Тот сконфуженно смотрел на Лиду, искал в ней поддержку. Но она лишь краснела и прятала глаза.

И снова натерли кии мелом. Шары расставлены. Началась новая партия. Аристарх играл в поддавки и только три раза попал в лузу. Он играл пьяного, шатался от одного края стола к другому, мазал из удобной позиции. Степан клюнул. С каждой выигранной партией он радовался как ребенок. Уверенность в себе у него росла, как грибы в лесу. Пять партий к ряду он выходил победителем и накопил выигранные пятьдесят рублей.

— Давай сыграем на деньги? – заплетающимся языком предложил Аристарх. Чавкнув, он опрокинул фужер с наливкой. – Пятьдесят рублей ставка.

В раздумьях, Степан поводил языком туда-сюда, как часы-ходики.

— Согласен, – он махнул рукой.

Старые часы в резном корпусе из красного дерева планомерно отбили двенадцать ударов, наполнив бильярдную низким звоном. Аристарх думал только об одном: не уснул бы Степан! Он уже начал клевать носом, зевать. Выпивка по-разному на человека действует.

Они положили два полтинника на круглый столик, под охрану Лиды.

Аристарх позволил Степану выиграть две партии. Потом одну отыграл.

Они назначили перерыв. Присели на стулья у столика со львами. Лида принесла из кухни разносолов, началось пиршество. Степан уже навеселе приставал к горничной: выпить и поцеловаться. Лида едва пригубила наливочки. Гость осушил бокал и потянулся целоваться к ней. Горничная отклонилась. Степан облобызал воздух и едва не упал.

— Ну пчему вы… Не позволили мне пцеловать вас в губы? – заплетающим языком спросил Степан. Взяв со стола кий, он пошел, как по палубе корабля, попавшего в шторм. Чуть не сбил подсвечник. – Лида, если я счас выиграю, то пцелую вас.

— Мы не оговаривали такую ставку. Степа, не отвлекайся!

Гость присел на колени перед Аристархом, откинув кий.

— Аристаха, пжалуста. Хочу пцеловать Лиду. Ставлю сто птедесят! – Степан выложил из внутреннего кармана деньги и кинул на зеленое сукно.

— Отвечаю! – Аристарх так ждал этого события, что даже испугался, задрожали руки. Вдруг Степан больше не будет играть, когда закончатся деньги?

Разыграли партию, гость одержал верх.

Аристарх решил, что пора действовать и кивнул Лиде, чтобы та вытащила пачку долговых бумаг. Горничная открыла шкаф и наклонилась. Игриво отпятила заднее место, вытаскивая векселя из-под статуи Афродиты. Степан открыл рот.

— Ставлю тысячу рублей! – Аристарх подписал долговые бумаги и сунул горничной.

— Аристаха. Ты проиграешь! – звонко крикнул Степан и пожал плечами. – Да и денег у меня таких нет.

— Лидка даст тебе бумаги, распишешься. Потом хоть зацелуй ее.

Гость подошел к горничной. Подписав векселя, он поцеловал ее. «Присосался, как клещ» – подумал Аристарх.

Лидка оттолкнула его. Передала Аристарху бумаги и убежала вон. Ее роль сыграна, она больше не нужна.

Намелили кии, осталось сыграть еще одну партию. Разбил Степан. Он вел в счете, 50:45. Единственный удар мог решить судьбу заключительной партии.

Аристарх обошел стол, просчитывая удар. Два красных шара: номера четвертый и пятый притаились у правого дальнего угла. Надо попасть так, чтобы оба закатились в лузу. Он положил руку на зеленое сукно. Кий заходил по пальцам. Щелчок. Биток упрямо полетел к углу и растолкал красные шары. Пятый глухо щелкнул, словно проворчал, и шлепнулся в «ямку». Четвертый, шурша, покатился к левой центральной лузе. Он, как взбунтовавшийся крестьянин объехал «ямку» и стукнулся об бортик. Аристарх затаил дыхание и не спускал глаз с красного шара. Его глаза, наверное, сейчас залились кровью от злости.

— Аристаха, не умеешь ты играть…

— Замолчи! – прошипел Аристарх, готовый сейчас же вцепиться гостю в глотку.

Биток приближался к четвертому, капризно лежащему у бортика. Степан ахнул. Белый шар под номером два, как галантный кавалер чмокнул четвертый и пропустил «даму» вперед. Красный шар покачался неохотно у края и булькнул. Биток все же не поспешил за четвертым и остался висеть у «ямки».

— Я выиграл! – Аристарх подпрыгнул от радости. Стукнулся макушкой о люстру.

Погладив векселя в кармане брюк, он посмотрел на танцующие язычки пламени. Теперь плясать можно. Вот Марюшин запрыгает, когда узнает, что он должен Аристарху пятьдесят тысяч рублей.

Глава 14

Григорий трясся в бричке по Красноярским улицам. От долгого пути его укачало. Он рад бы уснуть, но тревожные мысли о сыне как комары пищали, не давая даже зевнуть. Поверенный Красильников написал, что Степан обращался к нему с просьбой найти сорок тысяч рублей.

«Вот бестолочь. Проиграл сорок тысяч! Приеду, всю дурь из него вытрясу», – думал Григорий.

Горожане бежали по тротуару, куда-то спешили. В это туманное утро люди казались ему лишь силуэтами, бездушными тварями. Капля дождя упала на сапог. Над городом посерело, сделалось темно и пасмурно, также как на душе Григория. Грозовые тучи сгущались над ним, предрекая беду. У него было много врагов, желающих обанкротить императора тайги. Иваницкие ненавидели Григория больше всего. Это они затеяли грязную игру. Зачем было выставлять Степана против него? Обманули как мальца на ярмарке.

— Тпр-р! – кучер потянул вожжи.

Пролетка остановилась.

Григорий наступил на металлическую ступеньку и вылез из брички. Скрипнула калитка, вышел мужик. Увидев Григория, он поклонился и скрылся за дверцей. Вскоре открылись ворота.

— Степан дома? – пробасил Григорий.

— Кажись дома.

— Кажись… – пробубнил Григорий. – Толком сказать не можешь.

Он залетел на крыльцо. Почти на пороге чуть не столкнулся с горничной. Плечом пихнул ее, чтобы не мешалась под ногами. Григорий взбежал на второй этаж. Дверь комнаты сына была заперта.

— Степан! Открой! – Григорий бил кулаками, стараясь достучаться. – Счас же.

В спальне сына послышалось хрипение. Григорий разбежался и плечом толкнул дверь, та поддалась. Он влетел в комнату, наткнулся на стул. Краем глаза увидел Степана, корчившегося в муках. Сын держался руками за петлю, высунув язык. С люстры свисала веревка, обвивающая шею. Вытащив тесак из-за голяшки, Григорий проскрипел стулом по полу. Вскочил и с остервенением отрезал веревку. Степан, как набитый мешок с землей, рухнул на пол.

— На помощь! Скорей! – ослабив петлю, прокричал Григорий.

Он стал трясти Степана, думая, что так его оживит.

— Сынок, поднимись. Прошу тебя, не надо!

Прилетела горничная.

— Езжай за врачом. Не медли!

Она убежала.

Григорий прислушивался, дышит ли сын, но так и не расслышал. Глаза Степана выпятились, глядели на него, не мигая. Тогда он подбежал к столику, на котором лежали книги сына. Григорий вытаскивал ящики и высыпал содержимое. Из первого посыпались иголки и какие-то насекомые из альбомов. Во втором отсеке он нашел зеркало. Он сунул его ко рту сына. Подержал мгновение. Глянул. Зеркало не запотело. Он швырнул его в стену.

— Не-е-ет! – басом завыл Григорий. – Сынок, как же так?

Он сгреб тело Степана, прижался к нему. Ужас пронзил его насквозь. Не верилось, что сын умер. Казалось, что он шельмец притворяется, показывая язык. Но синяя шея и стеклянные глаза говорили об обратном.

— Нет, это не мой сын!

Он увидел родинку на указательном пальце Степана. Подполз к углу с иконами.

— Господи, за что? Меня суди. Не сына.

Григорий бросился к сыну.

Он увидел комок бумаги, зажатый в ладони Степана. Разжав еще не закоченевшие пальцы сына, Григорий осторожно освободил от них смятый лист. Разгладил его на столе. Это было письмо Аристарха Иваницкого. Его подпись.

«Милостивый государь. Смею напомнить Вам о необходимости вернуть сорок тысяч рублей, проигранные Вами. Не заставляйте меня обращаться в суд и придавать это дело огласке».

— Что?! – заорал Григорий и бросил бумагу. Стал топтать ее. – Я убью вас!

Он сунул нож за голяшку и метнулся к двери. Врач стоял на пороге, намереваясь войти.

— Поздно! Мой мальчик мертв, – зло кинул Григорий доктору.

Он сбежал с крыльца.

— Кирилл, поехали! – бросил на ходу кучеру. – Гони к Иваницким.

— Зачем к Иван...?

Григорий схватил за шею Кирилла и с силой толкнул его к бричке.

— Поехали, я сказал!

Тот упал грудью на колесо и еле заполз на облучок.

Они погнали по улице. Дождь прекратился, и выглянуло солнце, только душу Григория затянуло черными тучами, вот-вот разразится гроза. Он смотрел на дорогу, а представлял, как будет бить Аристарха Иваницкого.

Засунет его в петлю, как Аристарх загнал Степана. Иваницких по миру пустит! Скорее бы доехать.

— Что ты будто не живой? Гони, гони, гони!

Григорий встал и столкнул с брички кучера. Тот рухнул в лужу. Стая брызг подлетела к пролетке, замарав косоворотку Григория. Кучер простонал, подняв руку, чтобы ему помогли. Вороная кобыла заржала, получив удар кнутом. Понеслась по улице.

Завернув в переулок, Григорий увидел белый двухэтажный дом с синим забором и такими же воротами, украшенными золотыми львами. Жилище ему напомнило землистое тело сына и его посиневшая шея. Григорий сжимал кулаки, даже костяшки побелели. Сейчас он страшнее льва и готов растерзать Иваницких.

Григорий остановил бричку почти у самых ворот. Опешившие слуги Иваницких не успели рты открыть, как он вбежал в ворота и оказался в ограде.

Вбежав в гостиную, он отпихнул лакея плечом. Тот улетел от двери. Упал на письменный стол, на котором стояли фотографии. Забренчали разбитые стекла. Со второго этажа спустился Аристарх Иваницкий.

— Ты что, озверел? Счас жандармов вызову! – крикнул Аристарх, стоявший у перил.

— Ты сейчас пожалеешь, что на свет народился, – прошипел Григорий. – Никто тебя не спасет.

Он подбежал к лестнице. Вытащил тесак. Аристарх перекинулся через перила и встал на ступеньки. Григорий сделал выпад, но промахнулся.

На втором этаже показался Трифон. Хромая, он спустился к Аристарху.

— Триш, не лезь. Я сам разберусь!

Григорий взбежал по ступенькам, приблизившись почти вплотную к Иваницким. Трифон взметнул тростью… Григорий уклонился. Он замахнулся ножом и сверху вниз ударил. Трифон бросился и закрыл собою Аристарха. Тесак почти по рукоятку вонзился ему в шею. Хлынула кровь, обагрив руку Аристарха.

Тело Трифона упало на лестницу. Григорий попятился. Поняв, что он наделал, вынул нож из шеи Трифона. Алая струя крови хлынула из раны. Григорий вытер обагренное лезвие о ковер и кинулся к двери.

— Тебе было мало нашего отца? Теперь ты убил моего брата.

Григорий вышиб дверь и выкрикнул:

— Я не убивал вашего отца! А вы убили моего сына!

— Егор! – сзади донесся крик Иваницкого. – Беги, зови подмогу и жандармов. Тришу убили!

Григорий выбежал из ворот, пролетка ждала его у забора.

Глава 15

Кондрат лежал на полатях и смотрел в окно. Уже смеркалось, последние лучи солнца, как кровью забрызгали стекла. Рабочий день закончился, старатели разошлись по баракам. После бани Кондрата разморило, голова так и тянулась к подушке, как младенец к родимой груди. Ребятня уже сопела под боками родителей, лишь грудной младенец Натахи Безъязыковой не спал, чмокал губами и всхлипывал, когда терял титьку матери.

Протирая столешницу, Лия сдвинула потухшие светильники-жировики к центру.

— Хватит шоркать, протрешь до дыр. Ложись спать. Вот неугомонная, – проворчала Натаха. – Детей разбудишь.

— Замолчь. Раскудахталась, – заворчал с печи скрипучий голос деда Матвея.

Лия вскарабкалась по лесенке на полати и прижалась к Кондрату.

Тусклый свет лился с правого угла, где были иконы. Хлопнула дверь. Язычок пламени в лампаде затрепетал, будто испугался, что погаснет.

В избу вбежал малец, белобрысый крепыш. Емеля Корнеев.

— Ты, почто по улице в это время шасташь? – строго спросил Егор, слезая с лавки. – Щас подзатыльника дам.

— В нужник нельзя что ль? – Емеля набычено глянул на Егора. Но тут же глаза его по озорному сверкнули. – Тятенька, слушайте, что я узнал.

— Чаво? Люди отдыхать-то легли, а ты тут гремишь… – Егор сграбастал сына.

Они улеглись на лавке, покрытой войлоком, широкой, как спина быка,. Сын и отец что-то бухтели, но Кондрат не расслышал, хоть и лежал над ними на полатях.

— Кондрат, ты не спишь? – прошептал Егор.

— Нет еще. С вами уснешь!

Кондрат слез с полатей, присел на лавку, приставленную к столу.

— Тут Емелька новость поведал. Услышал разговор приказчика Рыбакова и служивых. Те требовали денег за внеурочную службу, а приказчик им ответил, мол, денег нет, так как Григория Марюшина посадили в тюрьму за душегубство.

— Так это что, нам не заплатят? – возмутился Кондрат. – Вот, суки ядреные! Без куска хлеба нас оставят, и прощения не попросят. Не вызнали ли они про наш бунт?

— Што вы орете, как оглашенные? – бухтел дед Матвей. – Не даете почивать.

— Завтреча с мужиками покумекаем, – шепнул Кондрат. – Деда Матвея лучше не заводить…

Когда он лег, Лия уже сопела. А ему теперь было не до сна, мысли мучили его не веселые:

«Сколько можно жить в темени рабства и вкалывать за гроши? Надо поднять восстание и сбежать в тайгу. Там будем жить сами себе хозяевами. Пришли с одной каторги на другую. Это даже хорошо, что барина посадили, будет легче сбросить эту лямку».

***

Брызги первых лучей разбудили Кондрата. Гнусаво запел петух, будто простудился. Лии уже и след простыл. Снова надо тащиться на работу. Опаздывать нельзя ни на минуту, а то приказчик влепит штраф три рубля.

Позавтракав, Кондрат подался со старателями к промывочному станку. Бабы таскали ведра с реки, Кондрат и мужики копали землю, возили тачками к махине. Приказчик Рыбаков сидел под березой и наблюдал за работой. Вчера Кондрат сломал лопату, так приказчик тридцать пять копеек стребовал. Десять рублей заработал, пять проел, остальные на штрафы. Рыбаков хитрый, специально скупает некрепкие черенки, чтобы наживаться на штрафах. Сколь мужики ему говорили, что сами смогут черенки изготовить.

Зина вылила ведро на промывочный станок. Матвей шурудил лопатой, убирая камни. Песок выгребает и все по новой. Чтобы добыть горсточку золотого песка, надо перебросать двадцать пудов грунта. Кондрат накидал гору земли и оперся руками на черенок, чтобы передохнуть.

— Бессмертных, чего встал? Кто за тебя будет работать? – вякнул приказчик и поднялся с травы.

Кондрат сплюнул. Не даст передохнуть. Лопата вгрызлась в грунт на штык, что-то хрустнуло. Клок земли полетел к горке грунта. Кондрат нагнулся. Рука дотронулась до мягкой почвы, а потом пальцы уперлись обо что-то твердое. Отковырнув, он увидел желтый камень. Золото! Осмотревшись, что никто на него не глядит, Кондрат сунул самородок в карман.

Объявили обеденный перерыв на полтора часа. Улучив момент, он подошел к большой березе, стоявшей у скалы. Оглядевшись, Кондрат вытащил самородок из кармана и засунул золото в дупло подальше. Если бы подобру ему платили, тогда бы не взял! Он попал в кабалу. По хорошему, это его самородок! Он его заслужил.

Отведав Лииных щей и отдохнув положенное время, Кондрат отправился к промывочному станку. Рыбакова не оказалось у наблюдательного поста. Все старатели на месте.

— Слушай, Кондрат, что мы проведали, – подмигнул Егор и позвал мужиков, чтобы переговорить. – Жандармы-то куда-то смылися. Как прознали, што нашего Напольона посадили.

— Откуда узнал?

Мужики побросали лопаты и обступили Кондрата и Егора.

— Прасковья пошла на зорьке белье полоскать. И увидела, как приказчик на коленях умолял жандармов, чтобы те не уходили. После обеда Рыбаков отправился за подмогой в Мотыгино к Василию и все добытое золотишко прихватил.

Кондрат вышел в центр толпы, оглядывая старателей. Изливаясь потом и работая до кровавых мозолей, они добывали крупицы золота и ели крохи с купеческого «стола». Рубахи пропитались соленым потом, стояли колом, бабам приходилось стирать через день, чтобы их можно было одеть. Старатели следили за Кондратом. Кто-то чесал затылок, а у кого-то отвисла челюсть, видно в ожидании чего-то важного.

— Мужики! Доколе мы будем сносить издевательство над собою? Я сидел на каторге вместе с женой и сестрой. Скажу так, что каторга или прииск – это одна холера.

— Метко Кондрат сказыват, – донесся из толпы скрипучий голос деда Матвея. – Сидим в темени и воем на луну, яко псы цепные. Ждем подачки хозяина.

Мужики, кивая, поддакивали. Они смотрели на Кондрата, как на вожака, способного поднять бунт и убежать с каторжной работы.

— Завтра на зорьке двинемся, – указывая на юг, пояснил Кондрат. – Заберем, что нам полагается…

— Куды двинемся-то? – из толпы вышел Артемка-вшивый – глаза и уши приказчика. Весь худой, а голова лысая, макушка блестит на солнце. – Приедет Назар с подмогой, нас перестреляют, как куропаток. Ты этого хочешь?

Кондрат шагнул к нему. Свинячьи глаза Артемки-вшивого буравили его, будто хотели проникнуть в душу.

— Дело Артемка изъясняет, поубивают нас, – донеслось из толпы. Вслед заголосили другие старатели.

— Да он ведь душегубец, – завизжал Артемка-вшивый. – Людей как свиней на убой ведет. Лучше работать за гроши, чем смерть!

Кондрат грудью оттолкнул вшивого и плюнул тому на лысину.

— Это хто душегубец? – выскочив в центр, спросил Матвей.

Он съездил по челюсти Артемке-вшивому. К Матвею и Кондрату подскочили трое старателей: братья вшивого. Замахали кулаками. Из толпы выдвинулся Егор и встал рядом с Матвеем. Кондрат боковым ударом уложил верзилу на траву. Мужики смотрели на бой, кричали, подсказывали с какого края заходить и куда бить. Вскоре все четверо братьев валялись на земле.

— Неволить вас не стану. Кто хочет быть рабами и гнуть спину за гроши, оставайтесь, – осмотрев толпу, сказал Кондрат.

Старатели переглядывались. Поднялся галдеж, но споров уже не возникало.

— Кондрат весь в деда пошел, – утирая казанками кровь с губы, пояснил Матвей. – А тот воевал бок о бок с самим Пугачевым. Я и Кондрат порешили нашего барина, вот где был истый душегубец! Вы же этого прихвостня Рыбакова слушаете.

— И то, правда, робяты, – высказался дед Матвей. – Нынче сбираемся и завтра пойдем!

Глава 16

Солнце еще не взошло, а они уже тронулись в путь. Им предстояло пройти много верст по непролазным дебрям, преодолеть множество сопок, чтобы добраться до Ангары. Переправиться на левый берег, а там и до деревни Тасеево рукой подать. Дед Матвей договорился со староверами.

Они шли по узким тропам. Под ногами трещали ветки, шуршала высохшая хвоя. Жужжа под ухом, слепни злобно впивались в спину и руки через взмокшую от пота рубаху. Зудели комары. Где-то высоко в кронах щебетали птицы. По пути встречались обгорелые коряги, стволы от старых деревьев, которых не доело пламя. Эхом разносился стук дятла. Паутина липла к лицу и одежде.

Кондрат и старатели со своими семьями переправились через небольшой говорливый ручей. Длинная вереница народа растянулась так, что для первых в строю, последние выглядели ниже годовалого младенца. Мужики везли на тачках свои пожитки и малюток. Натыкаясь на камни, колеса скрипели. Малыши смеялись, наверное, думали, что родители решили их покатать, и лишь ребятня постарше догадывалась, какое опасное приключение их ждет. Бабы несли в руках лопаты и кирки. Мало ли, может, пригодятся.

Через два часа пути они свернули на другую тропу.

Кондрат собрал ладонью пушинки иголок и сунул в рот. От кислой сочной мякоти стало приятно. Терпкий хвойный привкус дразнил. Хотелось еще и еще.

Кондрат шел по дорожке вслед за Егором. Наткнулся на муравейник, облепивший трухлявый пень. Мураши бегали туда-сюда, таскали палочки в дом и бежали обратно в поисках чего-то. Точь-в-точь как старатели роют, что-то добывают. Интересно, как у них, по совести платят или нет? Может, сидит там какой-нибудь трутень-муравей, как приказчик Рыбаков, и в ус не дует, а эти работяги мураши вкалывают. Все как у людей.

Они поднялись на одну из макушек треглавой сопки, с юга блеснула белая полоска воды. С вершины было видно все как на ладони. Ровную поверхность таежного моря портила небольшая плешина в двух ста шагах к востоку. Склон к берегу оказался крутым. Горная речушка шумела, будто пыталась сообщить о грядущей угрозе. Вода напоминала кипящий котел, пенилась, где булыжники преграждали ей дорогу.

Справа от них был косогор, там росли небольшие сосны и совсем еще пушистая поросль, слева находился пологий травянистый склон. Первым спустился Егор. Следом за ним сошли дети, бабы и дед Матвей.

Ко всем тачкам привязали веревку, получился старательский поезд. Кондрат и мужики спустили его, внизу принимал Егор. Они подбежали к каменистому берегу. Принялись жадно утолять жажду.

Кондрат подошел к реке. Часто зачерпывал ладошкой, пил и пил. Ледяная влага сводила скулы.

Вода в реке неслась, пытаясь догнать солнце, уходящее на запад. Кондрат и старатели двигались по берегу, следуя по течению. Позади десять верст, впереди на много больше.

— Течение нас приведет к Ангаре, – объяснил Егор. – Вот как переправляться будем? С энтим беда. Нужно плот сварганить.

— Ерунда. Мужики рукастые, а леса вокруг вдоволь, – вставил слово дед Матвей. – Главное, чтобы приказчик с подмогой не догнал.

— Сплюнь, – сердито буркнула Зина, шедшая рядом с Кондратом. – Если что мы за себя постоять сможем!

Тропа привела их на очередную сопку. Широкой смоляной полосой текла Ангара. После маленьких речек, через которые они свободно переходили и не замочили колен, она казалась большой.

Кондрат прислонился спиной к лиственнице и осматривал просторы. Ангара разрезала зеленый океан тайги на две части. Противоположный берег скалистый, с крутым склоном, а значит, тачки придется оставить.

Толпа высыпала на берег. Копья небольших скал и сосны жались к реке, как испуганные дети к своей маме. Люди вывалили свой скарб на траву.

Спустя четыре часа плот был готов. Пригодились топоры, взятые в дорогу.

— Все не войдут. Придется разделиться на группы и переправляться в три ходки, – строго заявил Кондрат. – Первыми отправим ребятишек. Грудные младенцы с мамками поплывут. Потом остальные бабы, а там и до мужиков очередь дойдет.

Поперек двенадцати смолистых бревен лежали две жерди, связанные веревками. Семеро мужиков спустили плот на воду. Деревянные тачки разбили, чтобы было удобно сидеть на дощечках и не замочить одежду.

Дети и бабы с грудными младенцами расселись на борту.

На двух вершинах серых скал появились люди в зеленых мундирах.

— Глядите, солдаты! – вскрикнул дед Матвей. – Солдаты идут.

Кондрат, Егор и Матвей только отчалили со спутниками, как толпа ринулась к плоту. Солдаты, окружая, подошли к берегу. Мужики и бабы бросились вплавь. Они кричали, толкая друг друга, топили своих соседей, чтобы первыми добраться до плота. Кондрат правил кормилом, Матвею и Егору даже не пришлось грести: течение само несло суденышко.

— Куды побежали? – с берега донесся голос приказчика. – Вернетесь, – только оштрафую. Если попробуете убежать с нашим добром, – перебьем как куропаток!

Часть беглецов повернули, видно струсили.

— Врет Рыбаков! Те, кто воротится, их отправят на каторгу. Кто хочет вольную жизнь, айда ко мне! – махнул рукой Кондрат. – Они не осмелятся стрелять по нам!

Солдаты вскинули ружья. Лия ахнула.

— Что вы стоите… Бездельники! – завопил офицер. – Стреляйте! Это же сбежавшие варнаки. Кто не будет стрелять, отправлю воевать на Кавказ. Пли!

Пятнадцать бойцов присели на колени, целясь в мужиков, перегнавших бултыхающихся баб. Грянули выстрелы. По воде прошли небольшие круги, будто кинули камни. Семь голов скрылись из вида. Исчез и черный картуз деда Матвея.

Дети, сидевшие на плоту, плакали, ища своих родителей. Семилетний малец с кудряшками лег на пол и всхлипывал, приговаривая:

— Батя, всплывай! Где ты, батя?

Солдаты перезарядили ружья.

— Что рты разинули? – обернувшись к носу плота, Кондрат скомандовал:

— Матвей, Егор, шибче гребите!

— А как же другие?.. – спросил Егор, указывая на плывущих спутников. – Они ведь погибнут!

— Если мы не будем плыть быстрее, то и нас, как уток перестреляют, – Кондрат передал кормило Зине, стоявшей рядом с ним. – Всем встать с дощечек, будете ими грести.

Бабы с грудными младенцами выли и даже не пытались подняться. Дети плакали и высматривали родителей. Громыхнули выстрелы. Снова пошла рябь по воде, теперь пули утопили десять отстающих женщин в разномастных платках.

Матвей и Егор налегли на весла. Подул ветер, с запада наступали тяжелые облака.

— А ну, гребите! Кто будет отлынивать, выкину за борт! – Кондрат махал руками.

Бабы и дети вскочили с места. Они работали дощечками, вспенивая воду.

Плот пошел быстрее. К нему подплыли четверо мужиков. Они стали хвататься за борта. Двенадцатилетний мальчишка, сидевший у носа, протянул руку одному из них.

— Тятенька, хватайся! – крикнул он.

Но его отца стал топить черноволосый здоровяк. Справившись с соперником, он влез на плот и попытался скинуть мальчишку в воду. Вовремя подоспела Зина, вонзив кинжал в шею детины.

Она на мгновение оставила кормило. Плот понесло к противоположному берегу. Кондрат шагнул назад и успел схватить руль.

В это время солдаты, не торопясь, перезаряжали ружья.

Река изгибалась, Кондрат вел суденышко, держа курс к спасительному берегу.

Прогремели выстрелы. Никого не осталось в воде кроме барахтающейся полной бабы. Матвей протянул ей руку и помог забраться на борт.

Плот прошел уже половину пути и плыл к скалистому яру.

— Доплывем до берега, а там они нас не достанут! – Кондрат рулил правее, чтобы скорее причалить.

Молния изогнулась змеей, бабахнуло, да так что все на плоту присели. Ливанул дождь.

— Впереди бурун! – вскрикнула Лия. – Скорей поворачивай!

В десяти локтях пенилась вода.

— Матвей, и все кто на правой стороне, живо на левую! – скомандовал Кондрат.

Правые гребцы пересели налево. Середина плота чуть просела, опустилась в воду. Край, освобожденный людьми, поднялся.

Кормило пыталось вырваться из рук. Что-то хрустнуло, и у Кондрата в кулаке остался лишь обломок руля. Плот несло на бурун.

— Дайте мне весло! – рявкнул Кондрат и, бросил, что осталось от руля. Он выхватил палку у Егора. – Гребите! Гребите…

Суденышко приблизилось к берегу на две сажени. Казалось, что страшное позади. Что-то стукнуло в ноги. Бревна затрещали. Дети, бабы, что сидели впереди плюхнулись в воду.

— Сигайте! – Кондрат прыгнул...

Плот развалился на четыре части, Лия и Зина успели соскочить.

Кто-то звал на помощь, бабы вопили, ища грудных младенцев. Подростки барахтались в воде, пытаясь зацепиться за остатки плота.

До земли оставалось полторы сажени. Кондрат искал Лию и Зину. Оглянулся, те плыли позади него.

«Странно, почему солдаты не стреляют? – подумал Кондрат. – И приказчик в синей рубашке не скачет, как прежде».

— Засада! – предупредил Егор. – Вояки на яру.

Кондрат обернулся. Люди в зеленой форме с ружьями на плечах спускались по крутому склону, покрытому мхом.

«Куда плыть? Что делать? Повел людей только на погибель» – сокрушался Кондрат.

Из-за поворота выплыли две лодки.

— Сдавайтесь, – прохрипел брыластый солдат, сидевший на носу суденышка. – Иначе будем стрелять.

— Нет, лучше умереть, чем снова на каторгу! – выпалил Кондрат.

Снова бабахнуло. Что-то горячее ужалило в плечо и грудь. Он греб только правой рукой, всплывал, не взирая на опасность. Мимо проходило большое голое без коры бревно. Кондрат попытался взяться за него, но пальцы скользнули об осклизлый ствол и опустились в воду. Он быстро терял силы, ноги сводило, здоровая рука отказывалась слушаться. Погружаясь все ниже и ниже, он перестал бороться за жизнь. Над головой блестели волны, играясь в лучах солнца. «Вот я и умер!» – прощался с жизнью Кондрат.

Глава 17

Луч брезжил из зарешеченного окна, освещая серую выщербленную стену. Кто-то продолбил до кладки из красного кирпича, а затем, понял, что ничего не выйдет. Был бы инструмент, тогда возможно… Григорий смотрел на стену, изуродованную также как и его жизнь. На потолке искривлялась трещина, как веревка. Во сне он видел Степана с петлей на шее.

— Тятя, прости! – сын жалобно просил молитв и говорил, как мучается.

Григорий не спал ночами. Подходил к окну. Хватался за решетки и смотрел на улицу. На волю. Он бы выл на луну, если позволяли тюремные надзиратели. Ведь он вольный человек, как одинокий волк, любящий свободу.

Вот уже двадцать пятый день пошел, как он лежит на грубо сделанной деревянной шконке, застеленной серой рогожей.

Послышались гулкие шаги, приближающиеся к камере Григория. Лязгнул замок. Открылась железная дверь, исписанная скверными словами. Из темноты появился брыластый надзиратель, такой же толстый, как губернатор. С первых дней заселения в камеру, Григорий стал называть охранника: Секач. В большую щель, как «карман» меж решетками надзиратель всунул железную плошку.

— Ваш завтрак, Напольон! – Секач погладил усы, закрученные, как хвост у поросенка и улыбнулся. – Испробуйте нашу баланду. Не все икру с шампанским трескать.

Григорий вскочил с кровати. Подбежав к решетке, он схватил тарелку и запустил ее в надзирателя. Тот увернулся.

— Сам хлебай эту баланду! Лучше кусок хлеба дай.

Секач поднял тарелку и бросил в кастрюлю. Плошка зазвенела, будто тоже жаловалась на непростую жизнь в тюрьме.

Дверь закрылась. Лязгнул замок.

— Может тебе еще икры черной положить? Тоже мне, Бонапарт выискался!

Григорий сжал кулаки. Ему никогда не нравилось, когда его обзывали Наполеоном. Его батька погиб в Бородинской битве. Мать сошла с ума, узнав о смерти своего мужа. Дядя, взявший на попечение Григория и его брата, громил войска Бонапарта, а вернувшись домой, высмеивал низкорослого императора. За проделки он называл Григория Наполеоном и бил хворостиной.

Потемневшая столешница с мелким убористым рисунком линий, какие бывают только у лиственниц, одним своим видом внушала неподъемность металлической плиты. Сделав три шага, Григорий схватил увесистый стол и швырнул в решетку. Дверь из железных прутьев задребезжала. Кусая губы, он бил и бил стол о решетку. Пока все ножки не отлетели, а на крышке изогнулась змеей трещина. Железные пруты, как этот охранник, не пускали, даже и не думали ломаться.

Секач будет у него в ногах валяться, просить пощады.

— Я всю вашу тюрьму с потрохами куплю! – закричал Григорий и подошел к лежавшему на боку стулу. Запустил его в окно. – Хлеба принеси, ирод!

Узкое пространство камеры и убогое убранство давило на Григория.

Он бы предпочел поспать в шалаше, на лапнике, чем как каторжник коротать ночи и дни на рогоже. Только бы его не осудили, не поставили клеймо убийцы и не отправили на каторгу как тех варнаков на прииске. Нет, ему нужно подкупить судью, прокурора, в конце концов, он водит дружбу с самим губернатором! Григорий выйдет и отомстит Аристарху Иваницкому за сына! По миру пустит.

Он рухнул на шконку, свернулся калачиком, поглядывая на окно. Через разбитое стекло пахло дождем. Свободой!

Лязг замка разбудил его. Может, расщедрился Секач и принес хлеба? Григорий вскочил с постели.

Дверь открылась. Луч света выхватил из темноты голову брыластого надзирателя.

— Заключенный Марюшин, прижаться к стене! Живо! – крикнул Секач.

Забренчали ключи. Значит, не один, с конвоирами, по фамилии только при чужих людях его называет. Видно кого-то к нему подселят, только бы не душегуба. Хотя, чем Григорий лучше? Ведь тоже убил.

Григорий подбежал к окну и прижался к сырой холодной стене. Так он лучше разглядит лицо соседа по койке.

Дверь-решетку открыли и в камеру втолкнули здоровилу. Увидев его, Григорий сделал шаг, забыв о приказе не отходить от стены. Он смотрел в лицо детине, а тот непонимающе уставил зеньки на него, сверля взглядом.

— Знакомы что ли? – спросил Секач, закрывая двери.

Гулкий топот сапог удалился от камеры.

— Варнак? Ты что тут делаешь? С прииска сбежал или еще кого-то порешил?

— Я не варнак! Меня Кондратом кличут. Тоже, что и ты тут, барин. Хотя, какой ты теперь барин? – Детина осмотрел тесное жилище и завалился на шконку, висевшую над обломками стола, в переднем углу. – Ты теперь такой же каторжник, как и я! На меня тыкал, что я убийца, а сам-то не лучше. Душегуб!

Григорий смолчал. «Этот варнак прав, теперь они на равных. Надо же! А ведь раньше любому морду бы разбил, если кто сказал, что Григорий будет каторжником. Может спросить про прииск?» – подумал он.

— Это ты буянил, Наполеон? – спросил здоровила, показывая на обломки стола. – На чем обедать будем? Не подумал?

— Чего? – Григорий шагнул вперед, задирая рукава. – Это кто тебе позволил меня обзывать? Я Григорий Кириллович для тебя! Понял?

— А кто тебе дозволил меня называть варнаком? – Детина ловко спрыгнул на пол. Подошел к Григорию. – Кулаки чешутся?

Григорий расправил рукава, попятился к шконке и грузно присел. Такого унижения он не знал. Чтобы его заставил замолчать варнак, его бывший старатель. До чего же докатился Григорий? Кондрат видно немало горя хлебнул и вот снова в тюрьму попал.

Ну ничего, послезавтра будет суд, уж денег Григорий не пожалеет дать прокурору и судье. Губернатор еще похлопочет.

— Чего пригорюнился? – спросил Кондрат. Он поставил табуретку на место и сел. – Вот теперь и ты побудешь в моей шкуре. Да не боись. Сбежим с каторги, мне не впервой.

— Что мне кручиниться? Послезавтра суд будет. Меня оправдают. А вот тебя снова ждет каторга. Уже не сбежишь.

— А твой прииск не каторга? Одна холера! – крикнул Кондрат и махнул рукой. – Твой приказчик хуже надзирателей. На деньги скупой. Готов с нас шкуру содрать.

— Я же велел ему не обирать старателей. Ну, ирод! Выйду на волю дам ему пинка под зад. Это ты людей с прииска увел?

— Я повел, – отколупывая куски штукатурки ногтем, буркнул Кондрат. – Хотел доброе дело сделать для людей. Да твой Рыбаков с солдатами расстреляли большую половину старателей, а тех, которы возвернулись, погнали на каторгу.

Григорий только в тюрьме узнал от поверенного, что приказчик Рыбаков продался Аристарху Иваницкому. Назар довел людей до края, а потом сообщил городничему о сбежавших варнаках. Только бы попался на глаза Рыбаков, а Григорий голову ему вмиг открутит.

— Вовсе он не мой! – Григорий смачно плюнул в угол. – Назара Иваницкий подкупил. Теперь мне влепили штраф, за то, что приютил варнаков. Ты человек новый, тебя Иваницкий не знает. Поможешь мне разорить Аристарха, а я похлопочу, чтобы тебя отпустили. Сам понимаешь, твое клеймо само за себя говорит. Придется всех с потрохами купить. Даже губернатора.

— Со мной жена, сестра и зять, без них на волю не выйду. Что ты так расщедрился? Зачем тебе дался Иваницкий?

Григорий рассказал про сына, как Иваницкие подпоили его и общипали, как петуха. Вогнали в долги. А Степан не смог выдержать такого позора и удавился.

— Я сам снял сына с петли, а потом поехал к Иваницким. Зарезал Трифона.

— Сочувствую тебе, Кирилыч. Точно так бы сделал с убийцей мово сына. Если сможешь меня и мою семью освободить, пособлю тебе. Даю слово! На попятную никогда не пойду.

— Вот и хорошо! – Григорий вскочил с кровати и подошел к Кондрату.

Они пожали друг другу руки.

Глава 18

Путь по темным закоулкам тюрьмы был долог. Григорий не успевал запомнить все повороты и переходы, по которым вели его конвоиры. Перед ним распахнули дверь. Он споткнулся о порог и чуть не упал. Поддержали охранники. От яркого света стало больно глазам, и Григорий закрыл их ладонью. Посмотрел через узкие щели меж пальцами, как сквозь решетку.

Рядом с дверью, с левой стороны находилась беленая печь. В правом углу за ажурным столом, разбирая бумаги, сидел полный мужчина в форме, на макушке блестела лысина. Это был прокурор Рожнов. Напротив печки расположился диван с высокой спинкой.

К Григорию подбежал Алексей Шелестов: его защитник.

Он довел Григория до скамьи, широкой, с деревянными подлокотниками. Глаза чуть привыкли к свету. В красном углу висела икона: распятый Христос, а с двух сторон стояли пресвятая Богородица и апостол Иоанн. Григорий сложил пальцы и поднес ко лбу, рука затряслась. Он присел. Никогда бы не подумал, что окажется на этой скамье позора.

Послышались шаги. Первым в зал вошел полный пожилой мужчина, с бородой и баками, тронутыми сединой. Глазки-пуговки посмотрели в сторону Григория. Это был судья Яблоков. Поверенный Красильников ему пять тысяч дал, чтобы тот вынес правильное решение. Тысячу получил секретарь, который шествовал вслед за Яблоковым.

Далее зашел Иваницкий со свитой: с двумя свидетелями, видимо купленными. Хотя нет, молодой лакей видел, как Григорий зашел в дом. Даже почувствовал его силушку.

— Григорий Кирилыч, ты держи себя в руках, – шепнул на ухо Алексей. – Про нож не говори. Ты его зарыл, теперь днем с огнем не найдут. А без вещдока это дело рассыплется. Не отвечай на их подстрекания. Только так мы дело выиграем!

Григорий кивнул. Он наблюдал, как Иваницкий уселся рядом с обвинителем. Их взгляды встретились. Похудевший Аристарх смотрел на него исподлобья, под глазами появились круги, нос заострился.

— Встать! Суд идет! – возгласил секретарь.

Григорий поднялся.

— Садитесь, – повелел судья.

Алексей присел за столик, застеленный зеленым сукном. Григорию до стула защитника рукой подать. «Схватить подсвечник и запустить в Иваницкого. Нет, не стоит этого делать. Алексей не велел», – сказал про себя Григорий.

— Подсудимый, садитесь, – секретарь махнул рукой.

Григорий с грохотом опустился на скамью.

Ему казалось, что чем быстрее приземлится, тем скорее пройдет суд. Его выпустят.

— Слушается дело об убийстве Трифона Иваницкого, – огласил Яблоков. – Подсудимый, встаньте!

«Да что такое? Сядь – встань! Я им – кукла, чтобы за ниточки дергать?» – подумал Григорий. Он нехотя поднялся.

— В качестве потерпевшего выступает Аристарх Иваницкий, – продолжил судья. – Встаньте, потерпевший!

Иваницкий вскочил со стула.

— Слово обвинителю, – произнес Яблоков. Он сложил руки, как гимназист на уроке и внимательно смотрел в сторону Рожнова и Иваницкого.

— Господин судья, – почесывая лысину и собираясь с мыслями, вымолвил прокурор. – У Григория Марюшина был мотив убить Трифона Иваницкого. У меня есть веские доказательства и свидетели, что подсудимый Марюшин убил Трифона Иваницкого. Это произошло на глазах потерпевшего. Нож предназначался Аристарху Ивановичу. Он лучше расскажет сам.

— Потерпевший, расскажите, как был убит ваш брат и при каких обстоятельствах? – спросил Яблоков.

— Господин судья, одиннадцатого июля Григорий Марюшин ввалился в наш дом. Да так, что мой лакей упал на письменный стол. Я уже спустился по лестнице и стоял у перил. Этот убийца… – Иваницкий осекся, глянул на Григория из-под бровей.

«А ты не убийца?! Засунул Степана в петлю. Выйду на свободу, придушу своими руками», – думал Григорий, кусая губы.

Судья схватил пухлыми пальцами перьевую ручку с печатью и недовольно застучал тупым краем.

— Потерпевший Иваницкий, следите за речью, – предупредил Яблоков. – Убийцы на каторге, а тут подсудимый. Продолжайте свой рассказ. Только прошу без оскорблений!

— Хорошо, господин судья, – Иваницкий зыркнул на Григория. Осклабился и снова натянул маску скорби.

«Видно догадался, что не один он подкупил судью. Мне пришлось Яблокову дать вдвое больше, чем планировал», – сообразил Григорий.

— В руке он держал тесак, – продолжил Иваницкий. – Он еще кричал, что убьет нас всех.

Когда это так Григорий кричал? Он сжал кулаки, чтобы не ляпнуть ненужное слово.

— Как произошло убийство? – спросил прокурор.

— Трифон как раз спустился с лестницы и закрыл собою меня. На моих глазах произошло преступление! Нож торчал по самую рукоятку в шее брата. Затем, он вытащил нож и накинулся на меня. Я отбил удар тростью Триши. Я чудом остался жив.

Григорий уже хотел выкрикнуть: вот враль несусветный. Но вовремя закрыл рот. Алексей предупреждал его, что Иваницкий с прокурором будут подбивать, чтобы Григорий проговорился.

— Господин судья, – обратился к Яблокову прокурор. – Я дополню рассказ потерпевшего. После нападения на Аристарха Ивановича Марюшин вытер нож о ковер и выбежал вон. Куда он дел тесак следствие так и не узнало. Лакей потерпевшего видел, как подсудимый убил Трифона Иваницкого.

— Подсудимый, вам понятно предъявленное обвинение? Признаете себя виновным? – спросил судья.

— Что за чушь собачья? Конечно, нет. Я не виновен! – возмутился Григорий.

— Подсудимый, можете сесть. Прокурор, вам слово…

Почесав лысину, обвинитель осмотрел диван, где сидели свидетели.

— Семен Редькин скажет.

Судья вызвал лакея Иваницкого. Алексей, зевнув, закрыл рот ладонью: показал знак Григорию. Мол, прикуси язык, не выдавай себя!

— Одиннадцатого июля Григорий Марюшин вломился в дом. Чуть не захлестнул меня у двери, – облизнув губы начал лакей. Он был высокого роста, с гусиной шеей. У него со лба выступал пот. – Окровавленный тесак Марюшин вытер о ковер. Потом он выбежал…

Только бы не посадили, а то все имущество Григория отдадут губернии. Значит, все его старания были напрасны? Нет. Он должен выйти и наказать Иваницкого за вероломство!

— Господин судья, прошу провести следственную пробу, – Алексей поднял руку.

— Разрешаю.

— Свидетель Редькин, в каком часу вы видели Григория Марюшина в доме Иваницких? И почему кровавое пятно на ковре к вечеру исчезло? – Алексей подошел к лакею. – За дачу ложных показаний вас ждет каторга!

Редькин дернулся и посмотрел на Иваницкого.

— Протестую! – закричал прокурор. – На свидетеля оказывают давление.

— Протест принят. Защита, прошу, не надо стращать свидетеля, – глазки-пуговки Яблокова забегали.

«Вот шкура, неужели Иваницкий больше меня судье дал?» – сокрушался Григорий.

— Извиняюсь, – сухо ответил Алексей. – Просто напомнил свидетелю о его правах. Так в каком часу вы видели моего подзащитного? Почему пятно на ковре исчезло к вечеру?

— Григорий Марюшин вошел в дом без четверти одиннадцати. Когда я упал на стол, уронил часы… Аристарх Иваныч велел пятно стереть.

— Господин судья, у потерпевшего тоже был мотив убить Трифона Иваницкого, – заявил Алексей. – Пятно к вечеру зачистили, дабы избавиться от улики.

— Протестую! – вскочив с места, заорал во все горло прокурор, будто его резали. – Защита хочет одного, чтобы убийца вышел на свободу и свалить все на потерпевшего.

Иваницкий грыз краешек стального пера.

— Протест отменен, – Яблоков неистово застучал тупым концом перьевой ручки по столу. – Господин прокурор, вам штраф в размере пятидесяти рублей. Мы ведь с вами не на базаре, а в суде! Продолжайте, защитник.

Все-таки судья за Григория. Иваницкий как обычно пожалел. Он только для виду сжигает рубли сотнями.

— Господин судья, позвольте вызвать свидетеля защиты, – попросил Алексей.

— Разрешаю.

— Приведите, пожалуйста, свидетеля Ивана Черышева. Он находится в соседней комнате, чтобы потерпевший не смог давить на него.

Конвоиры открыли дверь, и в зал суда вошел мужик, в суконной косоворотке и лаптях с белыми онучами, обвязанными от щиколоток до икр. Так это же конюх Иван, любимец Трифона.

Иваницкий только увидел нового свидетеля, даже побелел, как онучи кучера.

— Иван Черышев, вы ведь служили конюхом убитому. Расскажите, был ли мотив у потерпевшего убить своего брата? Может, вы были очевидцем их ссоры? – спросил защитник.

«Молодец Алексей! Вон как перевернул. Заставил их защищаться. Театра не надо. Вот выйду из тюрьмы, так еще две тысячи ему заплачу», – подумал Григорий.

— Я пятнадцать лет у Трифона Иваныча служил. После его кончины подался к своим в деревеньку. Аристарх меня сносить не мог, – кучер глянул на Иваницкого и покрутил пуговицу на косоворотке.

Алексей кивнул ему, чтобы продолжал.

— Из-за этого Трифон Иваныч и Аристарх часто спорили. В прошлом месяце Аристарх приревновал свою супружницу к Трифону Иванычу. Дык он, – конюх показал пальцем на Иваницкого. – Чуть не задушил покойного. Кричал, что в поганое горло воткнет нож.

— Чего ты пес мелешь? – соскочил со стула Иваницкий. Подбежал к кучеру. – Продался Марюшину. Ну ничего, я тебя найду и…

— Потерпевший Иваницкий, я сказал сесть! – вскрикнув, Яблоков поднялся с места и топнул. – Вам последнее предупреждение и штраф пятьдесят рублей. Еще раз встанете и заговорите без моего ведома, выгоню из зала!

Иваницкий вернулся на место, поджав хвост, как трусливая собака. Ему что-то на ухо шепнул прокурор.

— Свидетель, продолжайте, – сказал судья и присел.

— Если б не я, Аристарх бы задушил покойного. Царствие ему небесное! – конюх перекрестился, глядя на икону. – Хороший был человек. У меня все.

— Свидетель Черышев, можете садиться. Слово обвинителю.

Кучер присел на диван рядом с лакеем Иваницкого.

— Господин судья. Разве вы не видите, что этот свидетель куплен защитой, чтобы отмести от себя обвинения.

— Протестую! – крикнул Алексей. – То же самое могу сказать и о свидетелях прокурора.

— Протест принят, – буркнул Яблоков, покручивая в руках перьевую ручку. – Вы тоже, защитник, будьте осмотрительны в словах. Забываете, где находитесь.

— Господин судья, позвольте вызвать свидетеля Зубарева, – попросил прокурор.

— Разрешаю.

— Прохор Зубарев, вы видели Григория Марюшина в день убийства? В каком часу это было? – продолжил обвинитель.

— Конечно видел. Он промчался мимо нас и ногой открыл двери. Обратно он пролетел, как ужаленный. Обедню в церквах еще не отслужили: трезвона не было. Примерно в одиннадцатом часу…

— Садитесь свидетель, – сухо произнес Яблоков. – У обвинения есть еще вопросы?

— Нет, господин судья.

Прокурор сел. Иваницкий радостно потирал руки.

«Не того я защитника выбрал. Обмишурился Алешка. Аль продался Иваницкому? Может Яблоков поможет? Такие деньжищи ему отдал», – думал Григорий.

Он грыз казанки и ждал, когда судья обрадует Григория хорошей новостью. Либо плохой.

— Защита, вам есть что сказать? – спросил судья.

— Да. Прошу вызвать Клавдию Черышеву. Она находится в соседней комнате.

«Что за свидетельница? Что Алексей замыслил?», – задумался Григорий.

Судья вызвал свидетельницу Черышеву.

— Когда был жив Трифон Иваныч, я работала кухаркой.

— Скажите, Клавдия, почему вы уволились?

Свидетельница посмотрела на Иваницкого.

— Зачем мне и мужу оставаться в этом доме? – призналась Клавдия Черышева. – После смерти Трифона Ивановича мне было страшно. На следующий же день мы уехали в деревню, как только нам позволил Аристарх Иваныч.

— Скажите, Клавдия, в день убийства вы были в доме? Может, видели кого?

— Утром я ходила в лавку за хлебом. Когда пришла домой, увидела убитого Трифона Иваныча. Я тогда оставила хлеб в гостиной и побежала к флигелю, где живет прислуга. Спустя час я пошла к реке, прополоскать белье. Гляжу, идет Аристарх Иваныч, в руках держит какой-то сверток. Он увидел меня и побежал по берегу.

— Потерпевший что-то выкинул? – спросил защитник.

«Молодец Алексей, не зря ему три тысячи уплатил», – мелькнула мысль у Григория.

— Не видела я. Аристарх Иваныч куда-то исчез. Я прополоскала белье и подалась домой.

— Садитесь свидетельница Черышева. Защита, продолжайте.

— Господин судья, – начал Алексей. – Все знают, что потерпевший ненавидит моего подзащитного. У Иваницкого был мотив... В порыве ревности, потерпевший убил своего брата. Затем, осознав свое преступление, он решил подставить под удар моего подзащитного. Таким образом свести с ним счеты. Пока свидетельница полоскала белье, потерпевший убежал подальше и орудие убийства выбросил в реку.

— Потерпевший, скажите, вы ходили в день убийства на реку? – спросил Яблоков.

— Господин судья, да, я ходил в тот день на реку. День был жарким… Я хотел искупаться, охладиться и побыть наедине.

— Скажите, потерпевший, что за сверток у вас был в руках?

— В руках я держал полотенце. Могу поклясться на евангелии. А вот защита хочет, чтобы это был нож, завернутый в материю. И все ради того, чтобы выгородить настоящего убийцу!

— Потерпевший, делаю вам выговор, – буркнул Яблоков. – Я уже вам говорил, что здесь нет убийц…

После двухчасовых прений судья вышел. Подумать.

Григорий крутился на лавке, ожидая возвращения Яблокова. К нему подошел Алексей.

— Не бойтесь, Григорий Кириллович, мы выиграли. Как и говорил, что их обвинения рассыпались.

Стукнула дверь и в зал вошел судья.

— Суд рассмотрел дело убийства Трифона Иваницкого, – Яблоков открыл папку с делом.

Григорий кусал губы. Пытался прочесть, что в той папке написано.

— Доказано ли, что подсудимый Марюшин убил Трифона Иваницкого? – продолжил судья. Григорий не дышал. – Не доказано. Виновен ли подсудимый Марюшин? Невиновен! Прошу освободить его в зале суда.

Не в силах сдержать эмоции, Григорий вскочил с лавки.

— Подсудимый… – вставил слово Яблоков и замялся. Ведь теперь Григорий оправдан, и он не подсудимый. – Марюшин, сядьте, не мешайте.

— Простите, господин судья. Нервы.

— Доказано ли, что потерпевший Аристарх Иваницкий убил Трифона Иваницкого? – Яблоков выпил воды и продолжил. – Нет. Не доказано!

Глава 19

Перед Кондратом открылась дверь, и дневной свет ослепил глаза. Он сначала прищурился, а затем подставил ладонь ко лбу, как козырек картуза. С бледно-серых облаков сыпал лопухами снег, покрывая землю.

Конвойный подвел его к воротам. Поверх высоких стен протянулась колючая проволока. Красноярская тюрьма напоминала Кондрату о Тобольской каторге. В марте, на праздник святой Евдокии, как и сегодня, только в 1835 году Кондрат и мужики подняли восстание, даже крепкие ворота их не удержали. Он, жена, сестра и зять сбежали. Прошло три года и снова они выходят на волю. Все повторяется.

На суде Кондрат виделся с Лией, Зиной и Матвеем. Они сидели на третьем, а его, как главу мятежа держали на первом этаже для самых жестоких убийц и бунтарей.

С черной вышки с отвращением на него глядел надзиратель. А в чем вина Кондрата? Он просто хотел нормально жить, как и все люди. За свободу крестьян боролся его дед Семен, воевал рука об руку с Пугачевым.

Из-за угла появились Лия, Зина и Матвей, все трое в одинаковых серых шинелях. Они шли, заложив руки за спины: привычка, выработанная за долгие годы каторги. Два высоких охранника, с винтовками на плечах, вели их к воротам. Кондрата выпустили первого по просьбе Марюшина. Но он не чувствовал себя свободным, пока за спиной стоял конвоир.

Кондрат не видел жену и сестру полгода. Как они? Изменились? Ведь раньше им не приходилось помногу сидеть невылазно в камере.

Кондрат всматривался в лицо жены и не мог наглядеться на нее. Как жаждущий в пустыне путник пьет живительную воду и не может утолить жажду, так и он не мог оторвать глаз от Лии. В последнее время так не хватало ее доброго слова и ласки.

Кондрат бросился к ней. Лия, увидев его, помчалась навстречу. Схватив, он прижал ее к себе и осыпал поцелуями. «Как похудела-то! Глаза провалились, кожа бледная, как снег», – думал Кондрат.

— Как я рада тебя видеть, милый. Мы наконец-то свободные! – произнесла Лия и заплакала. – Это чудо, что нас освободили!

Он легонько поставил жену на ноги, боясь уронить.

— Я тоже очень рад. Мы вместе! – отозвался Кондрат, смахивая слезинки со щек супруги. – Это не чудо, Лия. Спасибо Григорию Кирилычу, что похлопотал за нас. Я ему пообещал подсобить. Ведь в одной камере сидели. Пойдем на прииск, поможем Марюшину. Он в накладе не останется.

Подошли Зина и Матвей.

— Здравствуй, дорогой братец! – сказала Зина и кинулась в объятия Кондрата. – Вот мы и свиделись. Я чуть с ума не сошла в этой камере…

Им открыли внешние ворота и выпустили из тюремного двора. Кондрат, Лия, Зина и Матвей вышли на дорогу. Здесь даже дышалось по-особому. Свобода!

— Дак куды мы идем? Только не на прииск, – буркнул Матвей. – Ноги моей там не будет!

— К Григорию Кирилычу пойдем. Я должон ему подсобить. Ведь благодаря ему нас выпустили. Он приказал дворне выдать харчей нам в дорогу.

— Братец, ты куда собрался нас вести? Опять на прииск? Зачем мы сбегали оттуда? Чтобы снова вкалывать…

— Постой, Зина, – Кондрат приобнял сестру. – Мы не будем старателями. Я обещал Кирилычу разорить Иваницкого. Мы будем жить во дворце Марюшина.

— Вот спасибо тебе, братец! Он меня чуть не снасильничал, а мы поселимся у него. Ты в своем уме? Еще и на подмогу ему идти? Ну, уж нет! Мы с Матвеем решили к староверам податься. На реку Сисим. Подальше от власти.

— Неволить не стану. Ты уже не маленькая. Харчи нам всем нужны, а потом у каждого свой путь, – вздохнув, сказал Кондрат и похлопал сестру по плечу. – Зина, ты ведь гостевала в доме Григория Кирилыча, покажи дорогу.

Сестра повела их по Большой улице. Кондрат смотрел на высокие белые здания и думал, какие же богатые люди там живут. Колонны, расписные фонари на столбах. Никогда он такого не видывал. Матвей тоже крутил головой и оглядывал город с открытым ртом, будто снежинки ловил.

— Мы пришли, – заявила Зина. – Колоти сам.

Они остановились у ворот. Кондрат постучал кулаком по дощатой двери. Вскоре он услышал шаги.

Щелкнул засов. Приоткрылась дверь, на Кондрата вытаращился мужик средних лет, ростом с коломенскую версту. В руках он держал ружье.

— Чего так ломитесь? Кого надо?

— Мы от Марюшина пришли, – объяснил Кондрат. – От Григория Кирилыча. Он велел…

— Нету тут вашего Марюшина, – перебил мужик. – Погряз он в долгах. Три дня назад мой барин купил этот дом.

«Вот те раз! Чем же я теперь помогу Григорию Кирилычу? Обещал ему, значит надо сдержать слово. Чем же его выручить?» – задумался Григорий.

— Поделом ему! – крикнула Зина. – Наказал Бог лиходея.

— Вот те здрасьте! – хлопнул по бедру Кондрат. – Григорий Кирилыч нас из тюрьмы вывел, а ты…

— А ну сигайте отсюдова! – заорал мужик и нацелил на них ружье. – Галдят тут... Варнаков нам еще здесь не хватало!

— Хлеба-то дайте Христа ради! Как в дорогу и без припаса? – попросила Зина.

— Щас пулей угощу, варначка, – положив палец на спусковой крючок, буркнул мужик.

Они побрели по широкой улице. В воздухе разносились запахи свежей выпечки, еще больше захотелось есть.

— И как таперича без припаса идти? – спросила Лия. – Мы лучше пойдем с Зиной и Матвеем. Ты уже ничем не поможешь Марюшину.

— А хлеба мы в храме раздобудем, – пояснила Зина. – Там нищим и убогим дадут. Только вы не суйтесь. Сниму тюремную шинель, чтобы никто не узнал, из каких мест я явилась.

Глава 20

Григорий подъехал на бричке к сосновому бору, обступавшему Канск с севера. Его встретил холм, похожий на уснувшего великана. От его головы, покрытой мхом, когда-то откололся кусок. Правая рука оторвалась от тела и между ними возникла расщелина. Весь хребет был усеян обгоревшими соснами. От них остались только обугленные стволы, да растопыренные сучья на макушке, будто руки Степана, которые звали на помощь. Григорий смотрел на уснувшего великана. Двенадцать лет назад всей семьей они ездили сюда по грибы, тогда сыновья еще были подростками. Гаврила насобирал корзинку маслят, а Степан вернулся с полупустой. Тогда казалось, что счастье незыблемо, как этот холм. Но в плечо великана ударила молния и навсегда изменила его облик. И точно также поменялась жизнь Григория, как внешность великана. Он остался один, как этот холм посреди зеленого моря.

Кладбище находилось совсем на другом конце города. Полчаса назад он похоронил жену. Теперь она рядом с Гаврилой. Степана же закопали как собаку в лесу, в пяти шагах от головы великана.

Вся семья ушла в небытие, сначала старший сын… В его смерти Григорий винит себя. Ведь многое бы тогда поменялось. Что теперь ворошить прошлое? Зачем носить воду в решете? Никого не осталось. Для него сейчас самое главное – разорить Иваницкого. Благо, что денег в достатке. Приказчики с двенадцати приисков докладывали о больших прибылях. Кондрат должен помочь. Григорий осыплет его золотом, если Иваницкого выгонят из первой гильдии. А потом нанять убийцу. Аристарх должен умереть! Ведь это он придумал с бильярдом и подставными векселями, Трифон был простодушным, не таким ухарем как брат.

Григорий потянул на себя вожжи, бричка остановилась. Он оставил ее у дороги, а сам плелся к холму. В пяти шагах от великана на черном бугорке лежал камень. Григорий сейчас бы просидел у могилы сына до ночи. Но пока не пришло время. Он лучше сделает это позже, когда его сын будет отомщен. Подойдя к бугорку, он упал перед ним на колени, пальцы смяли картуз.

— Сынок! Здравствуй, дорогой мой! Зачем ты надел петлю?.. Ты-то здесь лежишь в окружении сосен. Я вот один мыкаюсь. Поди, с мамкой там и не увиделся, – заплакал Григорий и лег на могильный холм. – Что ж ты, дурень, наделал?! Почему я раньше не приехал? Все прииски, прииски… Да пропади пропадом это золото проклятое! Не сберег я тебя и Гаврилу.

Григорий поднялся. Погладив валун у надгробия, он подался к бричке.

Если бы сейчас предстал перед ним Иваницкий, Григорий его на куски порвал бы.

Тяжело вздохнув, он сел на облучок.

На дороге появились пять всадников, издалека похожие на игрушечных солдатиков, с которыми любили играть его сыновья в детстве. Наездники поворачивали к холму, могилке Степана. «Кто такие? Может, поверенный прислал сообщить что-то? Или урядник с сослуживцами за деньгами приехали? Не хотелось бы их встречать здесь. Лучше поеду к ним», – думал Григорий.

Он шлепнул вожжами коня по холке, и тот нехотя пошел по дороге. Всадники пустили лошадей в галоп. Вскоре они встретились на повороте. Урядник и его подчиненные спешились.

— В чем дело, служивые? Приехали получить обещанные рубли? Сейчас при себе нет столько, айда ко мне. Помянете мою супругу, и уплачу вам.

— Григорий Кириллович, – козырнул урядник. – Извините, примите мои соболезнования… Но нам нужно вас задержать.

— Чего? – вскрикнул Григорий. – Арестовать? Как вы смеете! За что?

— Кредиторы подали на вас в суд.

— Кто эти кредиторы?

— Иваницкий, Мясников и еще четыре фамилии. Пока ваше имущество не уйдет с молотка, будете сидеть взаперти в своем дворце.

— Как? У меня же полно денег! Мои приказчики рапортуют о больших барышах на приисках.

— Они вас обманывали. Почти все ваши приказчики куплены Иваницким. Наш городской пристав допросил их.

Григорий чуть не упал с облучка от таких известий.

— Ну, ирод… Я с тобой посчитаюсь прямо сейчас! – прошипел Григорий и сжал кулаки до белых костяшек.

Взяв вожжи, он хлестанул кнутом по холке кобылицы. Та завизжала. Лошадь понесла бричку по дороге. Опешившие полицейские поскакали вслед.

— Григорий Кириллович, остановись! Не наводи на грех. За ним… – отдал приказ урядник.

Григорий хлестал кобылицу, не жалея. До Красноярска еще далеко, ему надо сменить лошадь на станции. Только бы его не догнали.

Он разорен, семьи нет и что теперь делать? Зачем тогда ему жить? Только для одной цели – убить Иваницкого, а там, тюрьма, каторга, для него все равно.

Бор остался за спиной. Сзади доносился топот копыт. Всадники приближались.

— Григорий Кириллович, в последний раз говорю. Остановитесь! Буду стрелять.

— Да стреляй. Небось, и вас Иваницкий купил.

Прогремели выстрелы. Григорий пригнулся. Бричку повело влево. Она покатилась на обочину. Отвалилось заднее колесо, и пролетка на полном ходу завалилась на правый бок. Григория сбросило с облучка на дорогу.

Полицейские обступили бричку.

— Григорий Кириллович, я же просил… Свяжите его. Отремонтируем пролетку и в путь.

Григорий поднялся с колен и покорно протянул руки. На него были направлены дула ружей. Против свинца не попрешь.

«Меня, императора тайги запрут в моем же дворце! Но дом ведь не тюрьма. Я знаю его как «Отче наш». Кондрат должен помочь. Только выбраться, а там я собственными руками придушу Иваницкого», – думал Григорий.

Глава 21

Наступила весна. Она в этом году запоздала, стало теплеть только в середине марта. И тайга понемногу просыпалась. Серые островки-проталины окружили сосны, захватывая все новые места. По реке плыли остатки льдов. Деревья стояли почти у кромки воды.

Кондрат и Лия пробирались сквозь заросли не успевшего зацвести багульника. Снег хрустел под ногами, облипая подошву. Чтобы расчистить путь, приходилось ломать сучья. Сапоги проваливались под наст до щиколоток.

«Хочется, чтобы скорее пришло тепло и все поменялось. Осталось только отдать долг Кирилычу, и мы с Лией уйдем на юг, к Зине и Матвею. Поселимся на Сисиме и спокойно заживем», – мечтал Григорий.

— Сегодня Благовещение, могли обождать у Василия, – пожаловалась Лия. – Отпраздновали бы и с обозом приехали.

— Цыц, баба… – буркнул Кондрат и повернулся к жене. – Не мог я дожидаться обоза. Надо скорее Кирилыча выручать. Чего не осталась в Мотыгино? Поперлась за мной, как телка на привязи. Из-за тебя еле плетемся.

Лия прислонилась спиной к высокой сосне и закрыла лицо ладонями. Кондрат подошел к ней.

— Ты плачешь? Чего сырость разводить? – он убрал ее руку и вытер слезы со щек. – Коль устала, так оставлю в охотничьей избушке.

— Ты с ума сошел? Одну, в глухой тайге! – возмутилась Лия, сморгнув слезинки. – Лучше я ноги в кровь сотру, чем одной здесь куковать. Или ты совсем меня не любишь?

— Я тебя не люблю? Что за чушь? Вожусь с тобой как с ребенком… Нам нужно торопиться. На болтовню нету времени!

Спустя час река осталась за спиной, впереди выстроились большие сосны, одна другой выше. Они восходили как по лестнице. Лес загораживал чуть ли не полнеба. Серые бревна охотничьего домика выглядывали из-за щелей зеленой «стены».

Они вышли на небольшую поляну. Здесь словно еще царила зима. Кондрат вспомнил, как с Василием здесь срубили десять высоких деревьев. Избушка была похожа на согнутого старика с двумя клюками. Снежная шапка с сосульками на краях свисала у входа, гляди завалит крылечко.

— Ты здесь отдыхай, а я сбегаю на прииск. Разузнать надобно.

— Я боюсь здесь одна оставаться.

Кондрат открыл дверь и юркнул в маленькое жилище. Свет еле брезжил из такого же небольшого оконца. Из темноты проема появилась голова Лии. Кондрат вдыхал ноздрями воздух: принюхивался, куда ружье запрятал. От лежанки шел слабый запах пороха.

— Подь сюда. Давеча заныкал ружье, когда с Василием тут стаю гоняли. Хвороста в достатке, печку затопишь, будешь, как у Христа за пазухой.

Кондрат полез под лежанку и из кучи тряпья вытащил винтовку и суму с десятью патронами.

Он зажег огнивом свечу, проверил патроны в магазине. Дал Лии ружье. Кондрат показал ей, как нужно прижимать приклад к плечу, чтобы не было отдачи и как нажать на спусковой крючок. Пальцы жены плясали, скользили по цевью. Кондрат научил, как вставить патрон и с тяжелым сердцем отправился на прииск.

До дворца Марюшина примерно две версты. Кондрат их не прошел, скорее пробежал. Видел, как в избушке у Лии тряслись руки, а в глазах читались тревога и страх. Одна нога здесь, а другая там, как он пообещал жене.

Бежать в шинели было неудобно и жарко, со лба капал пот, пришлось расстегнуть все пуговицы. Встречный ветерок немного освежал.

На прииске его никто не остановил, на промывочной машине не работают. Старатели слоняются без дела. Увидел знакомого мужичка.

— Онисим, ты что? Не узнал меня? – спросил Кондрат у высокого парня, с черными кудрями.

— Как не признать тебя, Кондрат. Замутил ты воду. Говорили же тебе…

— Ты скажи, где Кирилыча держат?

— Наполеона нашего? Во флигеле дальнем заперли. Поделом ему, ироду!

Кондрат махнул рукой и побежал к забору дворца.

Возле ворот стояли полицейские. Лучше через изгородь перемахнуть, чем попасться им на глаза.

Он юркнул в чащу леса, решив сделать большой круг.

Под сапогами хрустели ветки, шиповник все чаще стал встречаться, преграждая путь. С вершины сопки дворец Марюшина был как на ладони. Двухэтажный неказистый флигель стоял один среди вековых сосен. Другие здания скучились в центре усадьбы.

Кондрат перелез через забор. Он уловил запах свежеиспеченного хлеба, желудок отозвался, засосало под ложечкой. С утра ничего не ел. Он подкрался поближе к флигелю и спрятался за широким стволом старой сосны. У здания сидела стража из двух полицейских. Один из них подкидывал в костер сучья.

Скоро свечереет, вот тогда можно без страха быть замеченным подобраться ближе к зданию. Если сейчас он прибежит к Лии, – она не отпустит. Кондрат метался. Перемахнул через забор, но потом вернулся. Кто для него важнее Кирилыч или Лия? Конечно же, жена! Но Кондрат Бессмертных слов на ветер не бросает! Он вернется, а Лия заплачет и не пустит. Но она не в такой опасности, как Кирилыч. У нее есть ружье, патроны. Кондрат перекрестился, помолился пресвятой Богородице, чтобы она защитила Лию. Направился к дворцу.

Флигель, где держали Кирилыча, стоял на краю усадьбы. Срубили его из обтесанных бревен. У здания было два входа. Кондрат не понимал, зачем Кирилычу понадобились две двери. Крыши крылечек поддерживали восемь белых колонн, вырезанных из дерева. К флигелю примостили башенку, наверху которой расположился второй этаж. Окон налепили, одно за другим, белые обналичники срослись между собой. Ставни закрыты, возможно, приколочены.

«Знать бы, где Кирилыч сидит. Ночью выломать ставни, так услышат стражники. Лучше подкопать со стороны леса. Только как предупредить?» – размышлял Кондрат.

Он ушел вглубь бора. Наломал растопыренных веток, устроил лежанку. Сума осталась у Лии, два ломтя хлеба, да пять кусочков сала, все, что осталось из того, что Василий им положил в дорогу. Кондрат прилег. Очистив ножом ветку от коры, он принялся грызть. Смола залепляла зубы. Она не раз спасала Кондрата и его близких от цинги, пока они плутали по сибирской тайге. Выручала, когда нечего было есть.

Он проснулся, когда на небе уже засеребрилась полная луна, а на западе побагровели тучи. «С удовольствием бы согрелся, но костер разжигать нельзя. Лия, поди, там извелась вся. Надо вставать. Скорее вызволять Кирилыча, пока Лия сюда не прибежала», – подумал Кондрат.

Он приблизился к флигелю. Один из полицейских: худой и длинный как оглобля сидел на ступеньках крыльца восточных дверей и дремал, свесив голову, второго не было видно. Кондрат обошел с другой стороны.

Из дырки забитых ставень появилась рука. Кто-то манил к себе указательным пальцем. Кондрат подошел поближе. Затем, рука скрылась в щель и появилась снова, держа какую-то бумагу. Так это же Кирилыч ему знак подает, может в свертке план или письмо кому-нибудь доставить надо.

Рядом кто-то чихнул, он огляделся. Из нужника, стоявшего поодаль от флигеля, вышел пузатый полицейский. Кондрат спрятался за сосной.

Принесла нелегкая, Кирилыч чуть письмо не сбросил. Надо выждать. Не дай бог, Кондрата накроют, и снова тюрьма. А Лия одна в лесу.

Он выглянул из укрытия, рука Григория скрылась из вида. Пузатый пошлепал к сослуживцу, наверное, сменяться. Кондрат подкрался к башенке флигеля. Хорошо было бы знак подать, поухать, как сова. Он только приложил края ладоней к губам, как из щели появилась рука с бумагой. Ладонь разжалась и сверток, как чайка, спикировал к ногам Кондрата. Схватив бумагу, он подбежал к стволу и скрылся. Тотчас же из-за угла появился другой полицейский, худой, закутавшийся в шинель.

Кондрат вернулся на свою пихтовую лежанку. Вытащил из-за пазухи сверток. От него пахло потом и кислыми щами, желудок проворчал, напомнил, что давно пора поесть. Все-таки он не заяц, чтобы питаться одной корой. Разрезав ножом веревочку, Кондрат развернул бумагу. Взял в зубы очищенную от коры ветку и под светом луны смотрел на непонятные знаки. Он уставился, как баран на новые ворота. Так бы прочитал, что там настрочил Кирилыч, но грамоты Кондрат не знал. На свертке была изображена схема флигеля. Он, конечно, не выведает, что было в записке, но зато теперь знает план здания. В башенке флигеля на первом этаже нарисована комната, входная дверь и что-то отмечено крестом.

«Подкоп не сделаешь, лопата нужна. Завалинка высокая, неизвестно насколько остов флигеля в землю уходит. Через трубу вытащить? Нет. Кирилыч не войдет, больно полный. Вот бы одну из дверей вынести, но надо отвлечь стражников. Вот только как? Может сходить на прииск за лопатой? Итак подозрение вызвал у нового приказчика. Жаль кресало не взял, так бы подпалил дерево. Лии оно нужнее. Что же делать? Кирилыч помощи ждет, а я тут лежу, и добрая мысль в голову не приходит. Разделаться со стражниками? Но я ведь не убийца! Еще раз на каторгу идти не хочу. А если тихонько оглушить? Не попасться бы в руки стражникам, Лия будет ждать, надеяться. И куда она без меня пойдет? Пропадет же! Опять же, Кирилычу слово дал. Если не вызволю, я никогда себе не прощу. Надо идти. А вдруг Лия прибежит сюда с винтовкой? Сделает только хуже…», – Кондрат вертелся на лежанке и думал над планом спасения Григория.

Кондрат приподнялся с ложа, выплюнул ветку. Пока он валялся, замерз так, что не чувствовал пальцы ног. Не пора ли ему размяться? Сунув бумагу за пазуху, Кондрат побрел к флигелю.

Он выглянул из-за сосны. Толстый сидел на ступенях крыльца, укутанный в шинель. Худого не было видно. Оглядевшись, Кондрат подкрался к спящему полицейскому. Обрушил на голову Толстого мощный кулак. Не успел вовремя зажать ему рот. Тот лишь простонал, и покатился было по ступенькам, но Кондрат поймал. Подхватил упавшую винтовку.

— А ну не с места!

Он оглянулся. Худой стоял в трех шагах от него и держал палец на спусковом крючке. Даже если Кондрат успеет прицелиться, выстрелить не получится: шансов уцелеть у него очень мало.

— Ружье откинь, варнак.

Глава 22

Вот уже прошла неделя, как Григория заточили в его же дворце, точнее в самом бедном флигеле. Остальное продали с молотка.

Из щелей окон пробивался свет, оставляя на полу блики: все ставни заколотили, чтобы Григорий не смог удрать. Закутавшись в шкуру медведя, он лежал на боку, чтобы не бил кашель, не давило на грудную клетку. Григорий глядел на камин, а воображение рисовало, будто в топке горел огонь, даривший ему тепло. В правом углу валялись изуродованные стулья без ножек, стол разломан напополам, еле узнаваемая крышка шкафа торчала из горки хлама. В первый же день Григорий перебил всю мебель.

Он никогда бы не поверил, что с ним могло подобное случиться. «Какой же я был дурак! Почему так слепо верил словам приказчиков, купленных Иваницким? Все богатство утекло, как сквозь решето. Золото застилало глаза. Этот спор с Иваницким из-за дворца со стеклянными витринами спустил все мои сбережения. Приказчики лгали, докладывая о больших барышах, мол, добывали золото по сотни пудов, а оказалось, что прииски только затягивали меня в долговую петлю. Я не знал об этом и брал взаймы все больше денег на постройку дворца и фабрики бархата. Шиковал, стирая портки в Париже и купаясь в ванне с дорогим шампанским. Почему я понял это только, когда все потерял? Лишился семьи и своего дела. Строил империю…», – корил себя Григорий. Он как Наполеон. Тот также закончил жизнь в одиночестве, в ссылке. И все же у них с Бонапартом есть различие. Григорий должен осуществить единственную цель, – убить Иваницкого. Отомстить за сына. Что произойдет дальше, его уже не волнует. Он ждал, когда же придет на выручку Кондрат и отпустят ли его из тюрьмы? Неделя растянулась, будто прошел уже год.

Григорий разломал окна, но выбраться не смог из-за заколоченных ставень, только холод ворвался внутрь комнаты, из-за которого приходилось спать, завернувшись в медвежью шкуру. Разжечь камин было нечем, кресало отобрали, а палочку, сколько не крутил, огонь не появлялся.

Завтра будет большой праздник, Благовещение. В последнее время Григорий все реже посещал храм и чаще бегал по лесам, искал золотую жилу. А теперь, какой там праздник? Он продолжит копать, чтобы скорее выбраться из собственного флигеля. Десять лет назад в Благовещение он, жена и сыновья отстояли обедню, а затем прошли по рядам шумной ярмарки. Тогда Григорий любовался щеками-яблочками супруги, когда она улыбалась. Он купил корзинку рыбных расстегаев-лодочек у дородной бабы, а Гаврила и Степан раздавали их нищим, выстроившимся на паперти. Теперь осталось только вспоминать.

Григорий швырнул в дверь резную ножку шкафа. Может Кондрат сюда и носа не сунет? Григорий уже неделю кукует в своем имении и не может выбраться. Окна заколочены. Двери заперты, и стоит охрана. Только подкоп может вывести его на свободу. Григорий работал по ночам, чтобы полицейские не услышали.

Он проснулся от сильного кашля. Повернувшись на живот, сплюнул в ладонь. От руки пахло кровью. Наверное, подхватил чахотку, когда сидел в тюрьме. Сквозь щели между ставнями на него глядели звезды, сеяла тусклый свет полная луна. Пять дней назад Григорий выломал половицу: пришлось испортить металлические ручки от шкафа, кочергу. Выдернуть три половицы не составило труда, благо силушкой он не обижен. Рыл с передышками. Приходилось долбить ножками от дубового стола: вручную тяжело копать. В итоге углубился лишь на два локтя. Так только к Вознесению на свободу выберется. Жаль, что лопаты не спрятал, сейчас бы дорыл до завалинки.

Он стоял на коленях в яме. За три дня под ногти засадил кусочки стружки и мелкие камни. Пальцы вгрызались в теплую землю, оставляя кровавые следы. Достаточно набрав грунта, Григорий с остервенением раскидывал его по полу.

Когда сквозь щели между ставнями появились первые лучи солнца, он бросал рыть и заметал землю в пасть камина, а место подкопа заваливал поломанной мебелью. Завернувшись в медвежью шкуру, Григорий засыпал.

Сквозь дремоту, он услышал, как грохнули дверью.

— Наполеон тайги, завтракать! – с усмешкой в голосе кричали охранники.

Поставили котелок у дверей и вышли. Григорий не прикасался к еде, пока полицейские не уйдут, а потом набрасывался на миску с кашей. Сколько раз они над ним глумились, мол, ел черную икру с шампанским, теперь отведай каши.

Григорий проспал почти до вечера. Разбудил его звон металлической миски. Высунув голову из медвежьей шкуры, он увидел перед носом опрокинутую плошку. Рукав пропах кислыми щами: стражники снова принесли обед и опрокинули. Он осмотрелся. Где записка для Кондрата? Григорий обшарил почти всю комнату – нет свертка. Неужели сперли? Бумаги не нашлось. На доске много не напишешь. А если Кондрат сегодня объявится и что передать? Над запиской Григорий сидел три дня. Однажды он хотел разорвать ее со злости, но не стал. Надежда умирает последней. Помочь Григорию никто не сможет, кроме его самого.

Стараясь не шуметь, он убрал остатки от шкафа с места подкопа. Залез в яму и на дне увидел что-то белое. Записка! Вчера он положил бумагу в карман брюк, а та видно выпала. Сунув ее за пазуху, Григорий поспешил на второй этаж башенки флигеля. Вечером полицейские к нему никогда не захаживают. Он был уверен, что Кондрат придет именно сегодня!

Григорий подсматривал то в одну щель между ставнями, то в другую, разглядывая, не появился ли Кондрат? Но кроме охранников никого не было. Он хотел уже уйти и лечь, как со стороны леса кто-то появился. Кто-то высокий прятался за широким стволом сосны. Да это же Кондрат! Наконец-то пришел. Хоть одна живая душа о Григории переживает.

Скрывшись из вида, Кондрат появился с другой стороны. Он подошел к башенке. Григорий поманил его пальцем. Вытащил из-за пазухи записку. Только он всунул бумагу, как услышал, – кто-то чихнул. Из нужника вышел толстый охранник, и Григорий поспешил вынуть сверток из щели. Кондрат скрылся за сосной. Хоть бы не спугнули его. Полицейский потопал к крыльцу.

Выйдя из укрытия, Кондрат подбежал к башенке. Григорий просунул руку с запиской в щель и попытался бросить, но ладонь только разжалась. Покружившись, бумага упала к ногам Кондрата. Схватив записку, тот исчез из вида.

«Когда сидели вместе в камере, не спросил, Кондрат обучен грамоте или нет? Хотя бы план флигеля будет знать. Может, достанет на прииске лопату и ночью, пока охранники спят, сделает в условном месте подкоп», – думал Григорий.

Он спустился на первый этаж и продолжил рыть. Бороздил ножкой шкафа глину, затем собирал ее ладонями и выкидывал. Пальцы покрылись мозолями, из-под ногтей сочилась кровь. Углубив яму примерно на сапог-два, Григорий стал долбить стену. Глина легко поддавалась, пластами осыпаясь на колени. Он даже не смотрел на карманные часы, болтавшиеся у него на шее. Время для него застыло. Казалось, что еще немного, и он окажется на воле. Григорий хотел было всадить в стену искореженную ножку, но она отпружинила от чего-то твердого. Он расчистил участок стены от глины. Григорий уставился на кладку из песчаника, будто цепной пес не давал ему уйти. Дорыл до основания флигеля, состоявшего из каменных плит.

— Какой же я дурак! – завыл Григорий и обхватил голову. Вырвал клок волос и со всей силы ударил кулаком по кладке. – Все, план рухнул. Знал ведь, что каменное основание почти на два локтя вглубь уходит.

Григорий стянул косоворотку, снял гайтан, на котором висел крестик и часы. Он нажал на кнопку, крышка откинулась и на внутренней стороне, как на медальоне появилось маленькое фото не больше с ногтя большого пальца. В центре снимка стояла его жена, а по правую и левую руки его сыновья. Подкативший ком к горлу не давал нормально дышать. Слезы предательски покатились по щекам. Григорий никогда не плакал, а тут… Нужно было больше углубляться. Времени совсем нет. Через день-два продадут и этот флигель, тогда его запрут в одной из изб на прииске, а потом отправят на улицу. Нет, стоять на паперти и просить милостыню Григорий не сможет. Он поцеловал портрет, заскорузлыми пальцами легонько закрыл крышку.

Шел четвертый час ночи.

Кашель мешал работать. Григорий сплевывал горькую слюну и углублял подкоп. Вскоре глина закончилась, и появился желтый песок с примесью черных крупинок. Всадив в почву кол на четверть локтя, из-под него брызнула струя воды. Она залила всю яму. Григорий поднялся, сбегал за миской, чтобы отчерпать воду. Влага не уходила. Чем больше он выплескивал ее на пол, тем больше прибывало.

Григорий без отдыха копал до утра, стоя по пояс в воде. Перед самым приходом полицейских, надел сухую рубаху и закутался в медвежью шкуру. Но охранники не принесли завтрак. Григорий не мог уснуть, кашель забивал, продрог так, что не мог согреться.

«Что же отвратную кашу не несут? Может, ушли, или Кондрат их порешил?» – подумал Григорий.

Он посмотрел в щелку – никого не видно.

Так и не отогревшись, он продолжил копать, стоя в ледяной воде. За два часа продвинулся только на палец.

Бессмысленно копать. Только ждать, когда Кондрат придет на выручку. Если только его самого не взяли. Григорий прилег у холодного камина, укрылся медвежьей шкурой. Закрыл глаза. Нет, Кондрат не придет. Умереть сейчас было бы для Григория лучше всего. Сейчас все было против него. Он никогда не сдавался. Всегда находил выход из любой ситуации.

— Куда вы там запропастились? Пусть священник приедет.

В ответ – тишина.

Григория морозило, руки тряслись, как осиновый лист. Зубы клацали как у голодного волка в мороз. Бросало то в жар, то в холод.

Сколько прошло часов, Григорий не знал. Дремал, просыпался от кашля и снова падал в сон. Он пробудился от грохота и еле разлепил глаза. Открылись двери, и в темень ворвался сноп слепящего света.

Глава 23

Кондрат очнулся, лежа на спине. В небе тускло светили две полные луны, мигали звезды. Жутко саднил затылок, перед глазами плыли стволы сосен, закружились, как в танце. Над Кондратом стояли полицейские.

— Что, очувствовался, варнак? – пнув Кондрата по почкам, проворчал пузатый стражник. – Вставай! А то еще отвешаю.

Перевернувшись на бок, Кондрат схватился за затылок. Голову обожгла резкая боль. Он глянул на ладонь. На пальцах отпечатался пурпурный сгусток крови.

Когда он бросил винтовку, Худой приказал встать лицом к двери. Кондрат понадеялся, что он обрушит удар на голову стражника, когда тот откроет дверь. Вышло как раз наоборот.

Он поднялся. Пока лежал, озяб. Куда интересно Пузатый его поведет?

— Руки за спину и вперед! – ткнув прикладом в спину, рявкнул Пузатый.

— Что ты меня тыкаешь? – пробубнил Кондрат и сложил руки за спину.

— Поговори еще мне! – буркнул полицейский. – Наполеона шел освободить? Ишь, помощник выискался. Вот таперича посидишь в яме. Там тебе и место, варнак.

Сейчас стало понятно, куда его повел Пузатый. Яма была в двадцати шагах от промывочного станка. В нее сажали пьяниц, которые не могли выйти из запоя, бросали буянов и лентяев. Кондрат ни разу не бывал в яме, зато сейчас сподобился. Кирилыча не выручил и сам в неволю попал.

Они вышли за ворота усадьбы. От удара по голове Кондрата качало. Лес становился гуще. Очертания сосен еле угадывались. «Может, сигануть в чащу? Нет, подстрелит, как зайца. А в избушке Лия ждет моего возвращения. Даже если я смогу улизнуть от Пузатого, тот начнет охоту. Убьет, и ему ничего за это не будет. Скажет, мол, беглого каторжника подстрелил. Еще и похвалят», – рассуждал Кондрат.

Он заметил промывочный станок, стоявший на опушке и кажущийся каким-то чудовищем. Справа, в шаге от Кондрата зияла яма. Он присел. Свесил ноги, хотел было спрыгнуть, но стражник толкнул его. Кондрат грохнулся на колени. Когда он поднялся, полицейский исчез, только силуэты сосен окружили, как частокол на каторге.

Он обошел яму. Выбраться без чьей-то помощи из нее невозможно. Она была в два человеческих роста высотой. Разве только кошка, цепляясь когтями, сможет преодолеть эти стены.

«А как там Лия? Одна одинешенька. Куда ей податься? Сгинет в тайге, она хрупкая как вешний лед», – думал Кондрат. Он сжал кулаки и врезал по глиняной стене со всей силы. Почему не послушал Лию? Надо было им идти с Зиной и Матвеем на юг. Кто поможет его жене? Он никогда себе не простит!

Понурив голову, Кондрат встал на колени. Перекрестился.

«Господи, помоги Лии! Пусть она выберется из тайги и повстречает добрых людей. Поди, не свидимся больше», – молился Кондрат. Сможет ли он выкарабкаться? Видно судьба у него такая, скитаться по каторгам

Когда луна скрылась за тучами и наступила непроглядная темень, он провалился в сон.

— Кондрат, проснись! – сквозь дрему он услышал голос жены. – Не время почивать! Уже утро, скоро старатели на работу пойдут.

Он разлепил глаза. У края ямы стояла Лия.

— Как ты добралась? Я же сказал тебе сидеть в избушке, – Кондрат вскочил. Ему скорее хотелось обнять жену. – Как ты узнала, что я сижу в яме?

Лия молча скинула канат, сделанный из двух ремней.

— Ты собралась меня вытаскивать? А если не выдержишь? Вместе со мной в яме окажешься, – почесав затылок, спросил Кондрат.

— Лезь скорей, пока никого нет.

Он схватился за болтавшийся спасительный канат. Упираясь ногами в стену, чтобы облегчить задачу Лии, Кондрат, подтягивался по связанным ремням. Вскоре, выполз на землю. Обнявшись, они плакали от счастья. Они снова прошли по краю обрыва и остались на свободе.

— Пошли скорее в лес, пока никто не увидел, – развязав ремни, Лия вручила Кондрату ружье. Второй пояс надела поверх шинели. – По дороге расскажу. В охотничьем домике отдохнем. Пришлось распоясаться, благо, что никто не видел. Стыда не оберешься.

Они скрылись под сенью сосен. Кондрата уже не кидало в сторону, как вчера, но голова раскалывалась от боли.

— Как ты нашла меня?

— Сердце екнуло. Ночью сон плохой приснился, будто ты лежишь в глубокой яме и не шевелишься. Подумала, мертвый что ли? – Лия перекрестилась. – Я побежала на прииск. Тебя нигде нет. К дворцу Марюшина не подобраться. Светало. Полицейские ходят. Потом уже пошла обратно. Увидела свежие следы, они вели от ворот к яме. Когда подошла к ней, заметила тебя. Уже грешным делом подумала, не помер ли?

Кондрат свернул на другую тропинку. Лия остановилась.

— Ты куда идешь? – растерявшись, спросила Лия. – Не к дворцу ли ты собрался? Снова в яму захотел?

Она уставилась на него, округлив глаза, похожие на большие сливы. Когда в первый раз Кондрат увидел Лию, он влюбился в ее голубые глаза. В них столько было душевного тепла и спокойствия, что он смотрел и тонул в них.

— Ты прости меня, Лия. Не могу я уйти вот так и не помочь Кирилычу.

— Что?! Тебе было мало ямы? Хочешь, чтобы тебя застрелили, а я вдовой осталась? Или на каторгу тебя отправили? Совсем ополоумел со своим Кирилычем.

— Я только одним глазком гляну, как там Кирилыч и все.

— Какая же я несчастная! – Лия согнулась и зарыдала, будто уже стала вдовой. – Надо было мне с Зиной и Матвеем идти.

Кондрат схватил ее на руки и прижал к себе.

— Успокойся! Не станешь ты вдовой. Пойми, благодаря Кирилычу мы на свободе. Я дал слово мужика. Посиди тут, а я быстро.

Кондрат посадил Лию на одревесневший сук сосны, размером с оглоблю. Она прижалась к стволу и продолжила плакать. Кондрат стоял на месте и не мог решиться, что делать. Идти спасать Кирилыча или остаться с Лией. Он схватил ружье и перекрестил жену, смотревшую на него искоса. Не оглядываясь, побежал к дворцу.

Кондрат перемахнул через забор и небольшими перебежками добрался до флигеля. Стражников на посту не было. «Странно, почему они ушли? Не случилось ли что? Или Кирилыча перевели в другое место», – задумался Кондрат. Южная дверь заперта. Держа ружье на изготовке, он подошел к северной двери. Палец прижался к спусковому крючку. Из открытого проема доносились голоса: разговаривали двое мужчин.

— Царствие ему небесное! – прозвучал хриплый голос.

Кондрат подкрался, чтобы его не заметили. У камина стоял высокий и худой мужчина, похожий на жердь: значит, тот самый Иваницкий. На медвежьей шкуре неподвижно лежал Кирилыч. Над ним согнулся старик в форме, видимо полицейский. Кондрат перекрестился, не дождался его Кирилыч.

— Вот смотрите, Аристарх Иванович, подкопал, хотел вылезти… – старик оглянулся и увидел Кондрата. – Кто такой? – он вытащил из-за пояса пистолет.

Кондрат выстрелил. Полицейский рухнул к телу Кирилыча.

— Брось оружие, мужик! – прошипел Иваницкий и бросился за пистолетом старика.

Кондрат подскочил к нему и наступил на пистолет. Прикладом он стукнул Аристарха по виску. Хрустнул череп. Иваницкий упал на медвежью шкуру. Не теряя времени, Кондрат вылетел из флигеля. Бросился к забору. Из открытых ворот выбежали двое полицейских: Пузатый и Худой. Они выстрелили по нему. Что-то обожгло плечо. Послышались выстрелы, пули просвистели над теменем. Кондрат перескочил через забор. Скрылся в лесу.

Он прижался к стволу. Отшвырнул винтовку с окровавленным прикладом. Его руки тряслись. Кондрат смотрел на них и видел, как наяву: с пальцев капала алая кровь. Он – душегубец! Может, он проклят? Кондрат порешил барина, терзающего всю деревню, отомстил за сестру. Но что плохого для него сделал этот старик полицейский? И Иваницкий… Если бы Кондрат послушал Лию, то на нем не было этого греха. А старатели с семьями, погибшие на Ангаре? Он сел на траву и заплакал. Впервые. Кондрат ведь не дед Семен, воевавший бок о бок с Пугачевым. Он не хочет такой же судьбы. Зачем бороться за справедливость? Кондрат хочет просто спокойно жить! Дед воевал за свободу и справедливость, и что толку? Нет, теперь он даже петуху не сможет отрубить голову. Надо покаяться, замаливать грехи и отрастить длинную бороду, чтобы не видели его клейма и позора. Просто жить, как затворники в глухой тайге. Кирилыч гремел на всю Сибирь. Богатство, знакомство с самим губернатором и что в итоге? Остался нищий и помер, выбираясь на свободу. Нет, Кондрат не хочет также закончить жизнь как Кирилыч. Лучше есть ржаной хлеб, но с чистой совестью.

— Кондрат! – донесся голос Лии. – Ты где?

— Тут я.

Она подбежала к нему.

— Ты цел? Я слышала выстрелы.

— Все в порядке милая, всего лишь царапина, – трясущимся голосом, ответил Кондрат.

— Ты плачешь? – Лия округлила глаза.

Она осмотрела плечо.

— Пуля прошла навылет.

Кондрат рассказал, как увидел тело Кирилыча, а еще его злейшего врага Иваницкого и старика-полицейского. Застрелил старика и забил прикладом Иваницкого. В Кондрата стреляли полицейские, спровадившие его в яму.

— Я больше даже мухи не трону, у меня руки по локоть в крови.

— Но ты ведь защищался! Тебя могли убить, – Лия обняла Кондрата. – Твой Кирилыч отомщен. Теперь ты свободен от клятвы. Пойдем на Сисим, там заживем тихо.

— Я устал от мятежей и скитаний. Идем.

Лия помогла Кондрату подняться.

— Я понял одно, что мир несправедлив и всегда таким будет, как бы ты не старался его изменить. Кирилыч умер в нищете и в неволе. Но его навсегда запомнят, как Наполеона тайги, – сказал Кондрат, ступая на знакомую тропу…