Мысли Ладжера Сибари

Глава 1

Океанический пассат, какой бывает только на Мартинике, неизменно затихает. Значит, скоро полдень, пора подыскать местечко в тени для отдыха. Двадцатисемилетний креол по имени Ладжер мельком глянул на группу белых людей, шагающих по дороге далеко впереди, и снова подставил лицо ветру.

Внимание парня привлекло красное пятно метрах в семидесяти от дороги. Не задумываясь, он свернул туда и, срезав букет красного жасмина, поспешил к Сен-Пьеру.

Букет получилось продать быстро – еще бы, Ладжер запросил за него самую низкую цену. Жару переждал в знакомом заведении, где и пообедал, а затем направился в порт. Хотел найти работу, но за последнюю неделю в Сен-Пьере появилось слишком много людей с окрестностей, а все потому, что оползнем с Лысой горы убило народ на ромовой плантации. В итоге вечер он провел за бутылкой в компании старого моряка, отличающегося скверным характером в отношении денег.

Остаток марта и первая неделя апреля вышли неудачными. Деньги подходили к концу, а работы почти не было. Повезло, что знакомому белому понадобилось вырыть новый оросительный канал. Разумеется, Ладжер не только копал. Он умудрился сблизиться с помощницей кухарки, несколько раз уговаривал ее принести в подоле бесплатный обед. Девушка надеялась на любовь, это видно. Насчет любви парень предпочитал не задумываться, а вот провести пару ночей с ней в хижине недалеко от моря не отказался бы.

Но хижина продолжала пустовать. Были ночи, когда Ладжер выходил, садился на перила и подолгу смотрел на звезды, видно, пытаясь понять, как получилось это неравенство между белыми и креолами. Может быть, Ладжер и пошел бы учиться, как дети французов, только для детей креолов ничего такое французское правительство не придумало, и теперь вся его жизнь – работа там, да работа здесь. Никакому делу его так и не научили.

Дома, вдалеке от Сен-Пьера, Ладжер оставался до восемнадцатого апреля. Как только попался крупный улов рыбы, он поплыл на своей лодке, доставшейся от отца, в Сен-Пьер. Несколько редких рыб отдал по хорошей цене, а остальной улов ушел сравнительно дешево. И опять из-за людей, скопившихся в городе. Еды всем недостает, а торговцы на радостях подымают цены. Одному из таких торговцев Ладжер и отдал рыбу. Он пообещал заплатить больше, если парень принесет не меньше товара.

Лодка отчалила к большой воде. Ладжер закинул сеть, но вытащил ее практически пустой, поэтому решил взять ближе к берегу и проплыть южней. Там коралловый риф заканчивается, соответственно рыбаков практически нет. Повезло – вытащил килограмм пятнадцать рыбы, хотя мог остаться ни с чем. Правда, уже собирая улов, в надвигающейся темноте едва не проглядел ядовитую рыбу. Пришлось снимать ее крюком, которым вытаскивал сети. Вокруг злополучной рыбины добыча была мертва, пришлось избавляться и от нее.

Новое место выбрал еще южней, совсем близко от берега. Впереди виднелись огни Форт-де-Франс, где рыбаков еще больше, чем на всем острове, но все равно закинул сеть.

Окончательно стемнело. Насекомые стрекочут оглушительно, порой перекрывая собой даже волны. Рыбак вспотел и снял рубаху. Его черные руки едва заметны на фоне воды, лишь ладони выделяются. Теперь тело дряхловато, но сил еще много. Даже сейчас сквозь деревья видно коптящую Лысую гору и дым, выделяющийся среди облаков. В Сен-Пьере говорили, что такое уже было пятьдесят лет назад и ничего страшного не произошло. Даже после таких разговоров остается много трусов, пугающих всех вокруг. Ладжер подумал об этом немного и лег спать. Улов ближе к утру оказался недостаточным, пришлось делать еще один заход, но торговец, в конце концов, обманул и сторговал улов за прежнюю цену, обратив внимание, что часть рыбы уже не первой свежести.

Днем двадцать шестого апреля Ладжер начал верить слухам – на Лысой горе что-то грохнуло и осколки долетели аж до деревни. Это были обычные камни, самые крупные из которых не больше бляхи ремня. Когда все только началось он как раз вышел из дома и успел заметить как один из камней разломил крышу метрах в ста от него. Лысая гора продолжила буйствовать еще час, хоть и не так сильно. На следующий день Ладжер уже подплывал к Сен-Пьеру с немногочисленными пожитками.

Привязал лодку на окраине порта, как и всегда, забрал вещи и направился к домовладелице, у которой однажды брал в долг и вернул деньги в срок. Женщина сомневалась, но согласилась подселить его к другим рабочим. Угла в общей комнате не нашлось, но и лежанка у стены Ладжера устроила. Парень уходил рано утром на поиск работы, временами даже находил занятие на несколько часов, но обычно приходил под вечер, злой и голодный. В эти дни самая нужная работа – погрузка на судно, и ничего удивительного в этом нет: на остров всегда любили приезжать самые утонченные французы, они-то при первых признаках опасности и отбывают.

Однажды вечером, а было это второго мая, Ладжер нашел старого креола, который должен был денег, выбил свой долг и, поразмыслив, направился за ромом. Взял самый дешевый – прошлогоднего урожая – сел возле публичного дома и начал пить. Солнце зазолотилось, ускорило бег и тени теперь поражали своей длиной. Порядком устав от рези в глазах парень встал под тень одного из шпилей католического собора и вместе с тенью перемещался вдоль улицы до тех пор, пока в бутылке не осталось заметно меньше половины. Пружинистой походкой отправился он в кабак, сел за стол и огляделся. Закрывающимися глазами тяжело разглядывать лица, и все же нашлась знакомая компания.

К бригаде креолов с ромовой плантации, уже не существующей, Ладжер подошел в надежде задавить в себе одиночество. Их было четверо, и ни один не подал виду, что услышал, как Ладжер к ним обратился. Пришлось подтолкнуть одного из них к стакану, и этот жест сработал. Остальные посмотрели на него косо, но заговорили. Ладжер спросил про работу и тот, кому не посчастливилось ткнуться носом в кружку ответил грубо. Тогда Ладжер по своей привычке пообещал за такие слова настучать по голове. Сказано это было с улыбкой, однако шутка осталась непонятой. Ввязались в перепалку и, как итог – креол, к слову довольно крупный и с горбатым носом, полез в драку. Наученный опытом Ладжер оттолкнул противника и громко позвал его на улицу, если, конечно, тот не боится поговорить один на один. Публика сразу же выразила одобрение и спустя минуту людская толпа высыпала на проезжую часть. Почтенные господа со своими дамами, завидев толпу буйствующих креолов, поспешили убраться.

Первым ударил оскорбленный парень. Метил он в челюсть, а попал по плечу, так как этого удара от него и ожидали. После короткого обмена тумаками столкнулись лбами. В ход пошли ноги и вскоре дерущиеся повалились на мостовую. Ладжер оказался снизу, причем, падая, ударился коленом. Нужно было защищаться, а он, услышав, как делают ставки на победителя, выкрикнул ставку за себя и, как итог, получил по лицу.

И ранее приходилось проигрывать в драке, поэтому можно смириться, однако проблема – в планах Ладжера не было пункта «быть побитым». Здесь играет роль не столько ставка, сколько возможность зарабатывать на пропитание. Парень смог скинуть с себя зарвавшегося юнца, оттолкнув ногой, вскочил и сделал пару шагов назад. Юнец сориентировался быстро и вот уже рванул вперед. Рука Ладжера будто действовала сама: выхватила короткий нож, которым обычно снималась чешуя с рыбы, сжала рукоять и направила лезвие на врага. Противник сам прыгнул на нож. Удар пришелся в бок, ничего серьезного, но кровь потекла сразу же. Ладжер только и успел, что заметить как первая порция крови, выдавленная биением сердца, брызнула на плотно сбитые меж собой камни мостовой. Потом его схватили, выбили нож и потащили спиной вперед.

Перевезли в Фор-де-Франс. Заслушали свидетелей и вынесли приговор. Судья дал срок в один месяц карцера и полгода в камере, а если жертва умрет, то еще год. Карцер находится в Сен-Пьере, поэтому Ладжера повезли под охраной обратно. Уже седьмого мая он вошел в карцер, при этом наполовину согнувшись, ибо каменный купол внутри был еще ниже, чем снаружи. Пока не закрылась дубовая дверь Ладжер так и стоял в три погибели. Затем сел на корточки, при этом телом соприкоснувшись сразу с тремя стенами. Внутри него бурлил протест, но тело сковано, поэтому он не стал даже кричать, прекрасно понимая, что охранник уже уходит.

Невольно узник начал осматривать свою тюрьму. Толстый, добротно сложенный камень, дубовая дверь, крепости которой позавидует даже банк. Держит дверь надежный засов, такой, что не стоит и пытаться. Сквозь щели между дверью и камнем практически не проникает свет. Если бы не окошко над дверью все было бы куда хуже. Спустя некоторое время ноги затекли и Ладжер встал чтобы посмотреть в окошко. Внутрь попадал не только свет, но и свежий воздух, точно такой же, как на свободе, но его было крайне мало. Хотелось есть. Парень начал соображать, что теперь не ему решать когда и что есть, и от этого стало еще хуже.

Раньше Ладжер искренне верил, что живет плохо, что он, как и другие креолы обделен белым человеком. Всего за несколько часов в душном, холодном, вонючем карцере мироощущение сдвинулось в сторону. Важно было то, что он мог ходить куда угодно, мог дышать полной грудью и обед зависел только от него. До конца еще не верится, что так быстро можно потерять свободу. Полный бессилия, парень проходит вглубь карцера, растягивается по всей его длине и засыпает, однако всего через несколько минут его будит стук в дверь. Заключенный встает, смотрит в окошко, через которое пробивается закатный свет – не лучи солнца, только свет – и видит охранника. Тот проталкивает в окошко миску с едой, которую заключенный забирает безо всяких слов. В миске похлебка из одной-единственной рыбины и овощей, там же плавает твердая лепешка.

– Куда миску? – поинтересовался Ладжер, представив, как неудобно будет хранить миску внутри.

– Назад отдашь, – отвечает хриплый голос.

Ел медленно, чтобы хоть как-то прочувствовать вкус пищи. Слышно было, что охранник ходит возле двери. Его шарканье отвлекало, поэтому, когда охранник получил миску и удалился, заключенный испытал некоторое облегчение. Спать не хотелось, но ночь все приближалась. Лысая гора гремела четыре раза перед тем, как узника сморило. Спать, вытянувшись по полу продолговатого карцера, оказалось невыносимо, и парень несколько раз просыпался, чтобы двинуть ногой, перевернуться или подложить другую руку под голову. Окончательно сон ушел за час до восхода. Сначала в окошке был голубой свет, потом оранжевый и, наконец, желтый. Ладжер знал, что скоро принесут завтрак и ждал его даже не из-за того, что проголодался, а только ради любопытства. Все, что оставалось ему в заточении, это удовлетворять любопытство, изучать свой новый мир, ну и, конечно, размышлять.

Истошный вопль чаек поднял парня. Заключенный прижался к окошку, но птиц не увидел, хоть и слышал их лучше. Чайки покричали какое-то время и улетели. Только Ладжер присел – затрясся весь остров, даже в двери что-то хрустнуло. Не успел парень понадеяться на достаточно сильный толчок чтобы сломалась дверь, как Лысая гора буквально заревела. Ладжер вдохнул с полдюжины раз, и за это время грохот не прекратился. Далее за одно время произошло много событий, в которых Ладжер так никогда и не разобрался. Грохот и гром достигли невероятного уровня. То ли от звука стало плохо, то ли земля и вправду затряслась – ясно только то, что он упал. Тут же вскочил, оперся рукой о стену. Город, который почти не было слышно, в одночасье наполнился криками. Женщины кричат по любому поводу, но тут слышны и крики мужчин.

Тело вспотело в один миг. Ладжер вдохнул, глотку обожгло покрепче, чем от неразбавленного рома. Тогда он повернулся к окошку и увидел серо-желтый ураган, закрывающий собой все. Ураган нес дым, мелкий мусор и пепел. Видя это, Ладжер обратился к Богу. Ответом ему стал невероятно громкий хлопок где-то рядом, жара, от которой заболели глаза и новая волна землетрясения.

«Вот и конец всех времен», – решил он, падая. Камни, из которых сложена камера, оказались раскалены до такой степени, что, падая, Ладжер обжог спину, руки, ноги. Все тело пылало не меньше, чем все вокруг. Запах гари заполнял легкие с бешеной скоростью. Ладжер кричал и не слышал криков. В глазах стояли слезы и они обжигали. По-настоящему жгли, а не как выражались французы, общаясь со многими женщинами. Ошибки быть не могло – Ладжер умирал.

«Бог, каким бы ты ни был, – пронеслась мысль, полная сомнений, – смилостивись. Не убивай. Не из-за меня ли это все? Но я не убивал, я защищался. Нельзя же карать убийцу вместе со всеми?»

Мысли оборвались, так как парень понял, что ошибся.

«Пришло время. Да, тот самый судный день. Не так уж лгали люди из собора, запугивая местных. Я-то думал они все ради денег. Сейчас не знаю. Могли они знать как на самом деле обернется?»

Среди рева больше не слышно человеческих криков. Слышен лишь вой ветра и треск горящего дерева. Ладжер не прекращал корчиться. Руки и ноги сами дергаются, от этого вроде бы легче, но иногда он задевает горячие стены и получает новые ожоги.

«Прошло?» – промелькнуло в голове, когда снаружи стало тише. Парень приподнялся, хотел глянуть в окно. Тело ослабло и Ладжер, взмахнув руками, рухнул на пол.

Пресловутая помощница кухарки шла по полю, Ладжер шел за ней с тем самым ножом в руке. Она шла быстро, он не торопился, и по непонятной причине все равно приближался. Вот он остановился возле красного жасмина, срезал цветы и обнаружил, что в левой руке держит огромный букет ранее срезанного жасмина. Девушка ближе и ближе. На ней платье белого человека и смотрится оно на ней отлично. Мать Ладжера мечтала о таком, когда он был совсем маленьким. Пока отца не было дома, она часто делилась мечтами, а мальчик все это представлял. Вот помощница кухарки – нет, в этом платье она скорей похожа на какую-нибудь жену губернатора – заметила и повернулась.

– Это мне?

Ладжер хотел ответить, только сон не поддавался его воле. Его образ из сна что-то ответил, только для сознания это осталось загадкой. Девушка на миг перестала улыбаться, а потом побежала к нему. Она хочет обнять, он это видит, и не предпринимает ничего. Пять шагов, три. Девушка прыгает к нему. Ее лицо искривляется от боли. Тогда Ладжер опускает глаза и смотрит на руку, вынимающую рукоять ножа из ее живота, такого гладкого и темного, похожего на трехлетний ром в отличной бутылке. Теперь с краю живота, там же, куда он ранил парня в драке, у нее рана, похожая на окровавленные губы.

Губы… Ощущение неприятное, сухое. Ладжер облизнулся, и это ему не понравилось. Сплюнул. Раскрыл глаза и увидел в окне нормальный свет. Тело по-прежнему объято огнем, поэтому он продолжил ворочаться.

Прошел, наверное, час. А может и пятнадцать минут – боль еще как мешает восприятию времени. За этот период ничего, кроме почти равномерного, далекого гула не было слышно. Ни птиц, ни криков, даже ветра нет. Тогда он собрался с силами и встал, чтобы попробовать открыть дверь. Не поддается, хоть дверь и потрепалась. В окошке ничего, кроме руин не видно. Тут Ладжер еще раз задумался о конце света. Он не знал как это будет выглядеть и что будет чувствовать. Сейчас он думает, что жив, и все же не уверен, потому что слишком уж невероятно все было. И оставался еще один нерешенный вопрос – перед тем, как увидеть сон, он на самом деле чувствовал, что умирает.

Он сел к стене. Стены, к слову, остались такими же, только через окошко в карцер набился черный порошок, похожий на пепел от костра, только более жесткий. Ощущение во рту было отвратительным, заключенный кашлял, а оно оставалось. Если случился конец света и он умер, то сейчас он в аду или раю?

Ответ пришел через несколько часов, когда жажда стала уже невыносимой. Он так и сидел, прислонившись правой лопаткой к стене, склонив голову и постанывая. Жить стало еще больней, еще хуже. Сомнений, что это ад, не оставалось. По крайней мере до того момента, как в животе все скрутило. Тогда Ладжер отполз в дальний угол и опорожнился. Такая естественная вещь заставила еще больше усомниться в ходе своих мыслей.

Солнце закатилось как всегда. Наступила ночь. Теперь Ладжер не думал, что настал конец всех времен. Вместо этого он был уверен, что причина всему – Лысая гора. Он не знал что с большими материками и соседними островами, однако Мартиника наверняка погибла. Ладжер никогда не выезжал с острова, а потому не мог даже представить, что могло случиться, к примеру, с Доминикой. Вдруг вообще все по эту сторону океана погибло, как погибнет и он через какое-то время.

Под конец первого дня после урагана Лысая гора снова загудела. «Конец», – решил узник и опустил голову, чтобы спокойно принять смерть. Гора гудела, видны были всполохи пыли. Если в прошлый раз Ладжер просто не успел удивиться или испугаться, то сейчас он удивился настолько, что сердце заходило с бешеной скоростью, причиняя боль. Просто пошел дождь, хотя несколько минут назад светило солнце. Влага скапливалась в небольшой ямке на окошке над дверью. Счастливый парень сгребал ее оттуда ладонью прямо себе в рот. Он смеялся, забыв о боли. Всего воды он добыл наверняка на стакан, этого не могло хватить, но каким-то образом хватило.

После дождя он уснул и проспал достаточно долго, чтобы в следующий раз увидеть в окошке темно-серое небо. Он наблюдал в окошко недолго и увидел закат, что помогло сориентироваться во времени.

«Я все равно умру», – объяснил себе узник, отползая от двери, – «Все умерли. Может кто-то и успел спрятаться, и все равно мы умрем». Отчаянье заставляло руки дрожать. Иногда Ладжер замечал, что моргает чаще, чем положено, но не мог понять, с чем это связано. Иногда грудь сдавливало так, что становилось трудно дышать.

«А может это наказание? Может, Бог оставил меня в живых, чтобы я выстрадал все, что мне полагается, понял свой грех и раскаялся? Но я не понимаю. Я ничего не сделал. Зла я на него не держал, только защищался. Так почему же я должен умирать так мучительно?»

Ко сну не клонило, и все равно парень заставил себя уснуть. А что же ему еще делать? Он спал не долго, проснулся среди ночи и просидел в полной темноте до утра. Чувствовал он себя немного отдохнувшим, поэтому позволил себе привстать размять спину. Когда в очередной раз узник стоял у окошка, вдыхая свежий воздух, вспомнилась мелодия гитары. Не так много музыки парню доводилось слышать за свою жизнь, но вспомнить место и время он не мог. Струны гитары в голове перебирались неспешно. Они звенели, резонируя с воздухом вокруг, с людьми, которые тогда были живы, и с домами, которые наверняка разрушены. «Почему я плачу? Уже пора идти?»

Вдалеке слышался шум. Перекладывали камни с места на место. И переговаривались на плохом французском, как это получается у креолов, живущих вдали от Сен-Пьера или Фор-де-Франса. Ладжер прохрипел что-то в окошко, но его, кажется, не заметили. Он позвал еще раз и сел к двери. За дверью спросили – есть ли кто живой. Узник промычал из последних сил. Если Ладжер правильно понял, то дверь завалило обломками, которые и разгребали неизвестные прежде, чем снять засов и открыть дверь. Сколоченная из толстенных досок дуба, дверь едва не упала на Ладжера. Парня вытащили на воздух, приподняли. Трое креолов быстро сообразили, что он не может идти и поддержали, понесли его куда-то. Глаза слепил непривычно яркий свет, мешая оглядывать последствия того чудовищного урагана. Ладжер выжил и будет теперь жить. Лысая гора по-прежнему дымится, только выглядит теперь иначе. Океанический пассат, какой бывает только на Мартинике, неизменно затихает.