Мятеж декабристов: Северное общество

Введение

Мятеж не может кончиться удачей;

В противном случае его зовут иначе.

Как и все громкие дела, восстание декабристов плотно окутано романтическими мифами и расхожими клише. Декабристов обычно представляют в виде сплоченного отряда, значительно уступающего по численности правительственным войскам (и поэтому заведомо обреченного). Это совершенно не так. И декабристы были отнюдь не единой командой (а скорее набором отдельных игроков, каждый из которых вел свою игру), и верные царю войска не были готовы к реальному бою. События на Сенатской площади имели характер противостояния, исход которого был неясен до самого конца; при этом некоторые генералы и многие офицеры не проявили особой лояльности, а спокойно выжидали, чем закончится дело. Академик М. В. Нечкина отметила, что происшедшее на площади было лишь осколком большого замысла. Декабристы (боевые офицеры!) вышли не на митинг протеста, и не для того, чтобы скандировать: «Гер-цен прос-нись!». Они (в большинстве) отнюдь не собирались приносить себя в жертву ради Святой Цели. Они твердо надеялись на победу. Как же они собирались достичь ее? На что они рассчитывали и в чем просчитались?

В данном очерке изложен ход основных событий в северной столице 14 декабря 1825 года и их логическая связь. Предыстория этих событий описана кратко и выборочно, лишь для прояснения менталитета выходящих на Сенатскую площадь офицеров. Кратко рассмотрены тактические планы декабристов, насколько их можно выяснить; планы восстания разрабатывались в последние дни и в устной форме. Упор делается на следующие моменты. Во-первых, как декабристам удалось (и где не удалось) поднять на мятеж солдат (которые, конечно, в тайных обществах не состояли). И во-вторых, в чем состояли разногласия декабристов и как они повлияли на ход событий. История Южного общества не рассматривается; хотя их выступление имело более радикальный характер, но решающую роль играли события в столице.

Основными источниками по теме послужили содержательная двухтомная монография Я. А. Гордина «Мятеж реформаторов» [1-2], где ход событий прослеживается по часам, а также классическая монография академика М. В. Нечкиной [3]. Для дополнения (и кое в чем для коррекции) использована и другая литература (небольшая часть из которой указана ниже [4-7]), а также мемуары декабристов [8-9].

Автор не ставит перед собой сверхзадачи осудить или оправдать вооруженный мятеж офицеров против существующей власти. Здесь главное – это понять логику их мотивов и поступков, выяснить, что к чему и почему.

ЛИТЕРАТУРА

1. Я. А. Гордин. Мятеж реформаторов: Драма междуцарствия. – СПб.: Изд-во Пушкинского фонда, 2006. – 288 с.

2. Я. А. Гордин. Мятеж реформаторов: Трагедия мятежа. – СПб.: Изд-во Пушкинского фонда, 2006. – 224 с.

3. М. В. Нечкина. День 14 декабря 1825 года. М.: Мысль, 1975. – 398с.

4. В. Брюханов. Мифы и правда о восстании декабристов. – М.: Яуза, Эксмо, 2005. – 640 с.

5. А. Ю. Бондаренко. Милорадович. – М.: Молодая гвардия (ЖЗЛ), 2008. – 554 с.

6. Л. В. Выскочков. Николай I. – М.: Молодая гвардия (ЖЗЛ), 2006. – 694 с.

7. Д. И.Олейников. Бенкендорф. – М.: Молодая гвардия (ЖЗЛ), 2009. – 393 с.

8. Декабристы рассказывают… М.: Молодая гвардия, 1975. – 336с.

9. Воспоминания Бестужевых. М.-Л.: АН СССР, 1951. – 892 с.

I. Краткая предыстория

Заговор в гвардии зрел давно. Это была добрая старая традиция дворцовых гвардейских переворотов, до сих пор вполне успешных («гвардейское столетие», 1725-1825 гг.). Именно гвардия привела к власти Александра, именно новый мятеж был кошмаром всей его жизни… Привыкшие быть арбитром в спорах о престолонаследии, гвардейцы ощущали повышенную ответственность как за судьбы державы, так и за положение своего сословия. Это важнейший фактор декабризма, как политического явления.

Сами декабристы говорили о себе: «Мы дети 812 года…». И это так. Поля сражений Отечественной войны всколыхнули готовность офицеров принимать на себя ответственность за судьбу Родины и смело идти под пули – таков был менталитет декабристов. Волна победы в Отечественной войне и вознесла гвардейских офицеров на Сенатскую площадь. Нет ничего опасней для прогнившего режима, чем собственная победоносная армия. Это второй фактор декабризма. За время войны офицеры сдружились с солдатами, и уже не воспринимали их, как тупое стадо. Солдаты же привыкли повиноваться своим командирам слепо и без понимания, на что их ведут.

Побывав за границей и осознав, какой дикой деспотией является матушка-Русь по сравнению с цивилизованной Европой, декабристы ясно поняли: «Так жить нельзя!». А как можно? В 20-е годы почти вся Европа была охвачена штормовыми революционными ветрами. Испания, Италия, Греция… Декабристы изучали опыт революций и брали их на вооружение. Восстание декабристов вписывается в контекст общеевропейского революционного движения, которое было отзвуком французской революции и наполеоновских войн, это третий фактор.

Конечно, имело место быть и общее нарастание феодальных противоречий. Однако декабризм, как таковой, – это прежде всего политический мятеж гвардейских офицеров, выходцев из дворян, которые снимали сливки с феодализма и должны быть ему опорой. Восстание декабристов стало кульминацией гвардейских традиций, но главный вопрос стоял не столько о наследнике престола, сколько о самодержавии вообще. После разгрома декабристов гвардия впала в спячку и на целое столетие выбыла из политики.

Декабристы отнюдь не были прекраснодушными филантропами, пекущимися о благе народа. Они, как передовые дворяне и боевые офицеры, думали в первую очередь о судьбах державы. И о своих правах. Они ясно понимали, что дальнейший ход событий вскоре сметет монархию, а народные бунты подорвут мощь государства. Именно это (народный бунт) и страшило их более всего, этого-то они и хотели избежать путем отмены крепостного права. «Не допустить до решительного переворота государство, которое по всем признакам близится к сей эпохе», – говорил А. Бестужев о главной цели тайного общества в апреле 1825г. ([1], с. 78).

Поначалу декабристы (в большинстве) возлагали надежды на царя и стремились не столько уничтожить монархию, сколько спасти ее. Был создан политический клуб «Союз спасения» (1816-1817), который затем перерос в более массовую (но «тайную») организацию «Союз благоденствия» (1818-1821). Целью обоих союзов была помощь правительству в благих начинаниях (введение конституционного правления и ликвидация крепостничества, но мирным путем). После войны царь был очень популярен в народе, да и народ ждал от него благодарности за победу в войне. Опираясь на лояльную победоносную армию, царь многое мог себе позволить, и даже устроить настоящую реформу. Или хоть какое-то послабление. Мог, но не захотел. А на записку о вреде крепостного права (1817 г.), поданную декабристом А. Муравьевым, полковником Генштаба, царь отреагировал так: «Дурак! Не в свое дело вмешался» ([1], с. 80). Гусарский полковник фон Бок подал царю записку с требованием созвать съезд русского дворянства (1818 г.); его бросили (без суда) в одиночную камеру. Статс-секретарь Государственного совета Н. И. Тургенев (один из учредителей Северного общества) подал царю записку (через генерал-губернатора Санкт-Петербурга графа М. А. Милорадовича), в которой проводил мысль, что только царь может положить конец рабству русского народа. Александр пообещал, что «непременно сделает что-нибудь для крестьян» ([5], с. 378), но непременно ничего не делал. В начале 1820 года члены «Союза благоденствия», в большинстве, высказались за республику, но все же говорили, что «если император Александр сам дарует России хорошие законы, то они будут его верными приверженниками и оберегателями» ([5], с.385). Вопрос стоял не о власти, а о реформах. Но Александр I был либералом только на словах, а на деле же – ленивым консерватором. Как сказал о царе близкий ему человек (А. Чарторый­ский), «он охотно даровал бы свободу всему миру при том условии, чтобы все добровольно подчинились исключительно его власти» ([1], с. 80). То есть свобода – это осознанная необходимость повиновения царской воле. Именно при Александре I крепостное право достигло апофегея в виде военных поселений, которые были созданы после войны для подготовки обученного резерва армии (без увеличения расходов на армию), а также для сокращения рекрутских наборов. «Властитель слабый и лукавый..., нечаянно пригретый славой…». И лишь по мере разочарования декабристов в монархе, верх стали брать радикальные сторонники республики, ставящие своей целью военный переворот. Как вспоминал декабрист А. Е. Розен, «на помощь государя пропала вся надежда, а зло, самоволие высших и самоуправство низших начальников обнаруживали страшную наглость, так что А. А. Бестужев мог правдиво ответить комиссии на вопрос, в чем же состояли эти злоупотребления: “У нас кто смел, тот грабит, а кто не смел, тот крадет!”».

Чугуевское восстание в военных поселениях в июле 1819 года, революция в Испании в марте 1820 года и, наконец, Семёновская история в октябре 1820 года, – всё это отбило у царя всякое желание к либеральным реформам; началась политика закручивания гаек. О последней истории следует сказать особо.

Весной 1820 года великий князь Михаил Павлович и граф А. А. Аракчеев добились смещения командира Семёновского лейб-гвардейского полка генерала Я. А. Потёмкина, представив его царю «неспособным, по излишнему мягкосердию, командовать полком». В действительности полк был во всех отношениях образцовым, а его офицеры принадлежали к лучшим дворянским фамилиям и строго соблюдали законы чести. Телесные наказания в полку вообще были отменены. Я. А. Потёмкина заменили на тупого придиру и садиста полковника Ф. Е. Шварца, ставленника Аракчеева; ему поручили вернуть прежние порядки. Шварц издевался над старыми солдатами – Георгиевскими кавалерами, рвал им усы и бакенбарды, плевал в лицо и заставлял их плевать друг на друга (хотя солдат, имевших знаки отличия военного ордена, наказывать было запрещено)... В конце концов, герои Бородина не вынесли такого отношения к себе и подали жалобу на Шварца, заявив, что больше не могут служить под его командованием. По приказу командующего гвардейским корпусом князя И. В. Васильчикова Семёновские казармы плотным кольцом окружили Конногвардейский и Егерский гвардейские полки. Желая испугать протестующих солдат, отдельные офицеры распустили слухи о прибытии гвардейских казаков и шести орудий, заряженных картечью. Эта «новость» не поколебала семёновцев, ответивших, что они «под Бородином и не шесть видели!».

Гвардейское начальство пыталось замять дело. Командующий столичным гвардейским корпусом князь И. В. Васильчиков и его заместитель граф М. А. Милорадович уверяли царя в донесении, что бунт случился из-за глупости и грубости полкового командира Ф. Е. Шварца; избалованные добрым отношением прежнего командира генерала Потёмкина, нижние чины не смогли стерпеть, когда этот Шварц издевался над ними, муштруя их, ветеранов, как животных. Но Александр I не поверил фактам, указанным в донесении; он верил лишь своему любимцу Аракчееву и безосновательно усмотрел здесь влияние тайных обществ. Героический Семёновский полк был расформирован. Девять солдат были приговорены к шести тысячам ударов шпицрутенами. Жены и дети нижних чинов были изгнаны из столицы: «в стужу, в сырость их спешили гнать толпами; полунагие женщины с грудными младенцами и дети воплем и рыданием оглашали воздух. Напрасно просили несколько часов сроку, чтобы забрать свои пожитки, напрасно больные и слабые молили о помощи» ([8], с. 112). Офицеров разослали по разным армейским полкам, что привело к распространению «революционной заразы» и созданию реального заговора.

После этого альянс передового офицерства с Александром был уже невозможен. Радикальные сторонники реформ взяли курс на создание тайных обществ, целью которых был вооруженный мятеж против власти; другой возможности осуществления своих реформ они уже не видели. В январе 1821 года в Москве был созван съезд депутатов «Союза благоденствия». На нём из-за обострившихся разногласий и принятых властями мер было решено распустить общество. В действительности же предполагалось закрыть общество для того, чтобы отсеять и ненадёжных, и слишком радикальных его членов, а затем воссоздать его в более узком составе. И вскоре такие общества были созданы: Южное (1821 г.), во главе с П. И. Пестелем, и Северное (1822 г.), более умеренное, во главе которого стояли сначала Н. М. Муравьёв, Н. И. Тургенев и Е. П. Оболенский, а позже – С. П. Трубецкой, К. Ф. Рылеев и А. А. Бестужев. Здесь речь пойдет только о Северном обществе. Сложная история отношений обоих обществ также не рассматривается.

Видимо, именно с этого времени и следует вести отсчет истории декабристов как таковых. В литературе нет ясности в вопросе, кого именно следует называть декабристами. Можно было бы называть декабристами только тех, кто был готов выступить против царя с оружием в руках. «Союз спасения» и «Союз благоденствия», ставившие своей целью помощь правительству в благих начинаниях, – это лишь предыстория декабристов. Однако из всех осуждённых по делу декабристов непосредственные участники обоих восстаний составляли менее половины. Многие были осуждены не за действия, а лишь за разговоры или по наговору.

Парадоксально, но к донесениям о реальных тайных обществах царь относился сдержанно. Так, 24 мая 1821 года он, выслушав доклад командира гвардейского корпуса И. В. Васильчикова, сказал ему: «Любезный Васильчиков! Вы, который служите мне с самого начала моего царствования, вы знаете, что я разделял и поощрял все эти мечты и эти заблуждения, – и после долгого молчания добавил: – Не мне подобает быть строгим». Записка генерал-адъютанта А. Х. Бенкендорфа о тайных обществах с именами главнейших деятелей также осталась без последствий. Приняты были только некоторые меры предосторожности: в 1821 году сделано распоряжение об устройстве военной полиции при гвардейском корпусе; а 1 августа 1822 года последовало высочайшее повеление о закрытии масонских лож и вообще тайных обществ, под какими бы наименованиями они не существовали. От всех служащих, военных и гражданских, была взята подписка о непринадлежности их к тайным обществам. Вот тогда и началась подготовка к вооруженному восстанию.

Декабристы отнюдь не были замкнутой группой, спаянной общей целью. Они были связаны с другими офицерами (и даже генералами), которые не являлись членами тайного общества, но сочувственно к нему относились; заговор имел широкие корни. Однако среди декабристов не было единства; они и думали по-разному, и действовали по-своему, даже в последний момент (это, главным образом, и привело восстание к поражению). Некоторые из декабристов именно себя видели главными спасителями отечества, оспаривая у других пальму первенства. Тайное общество строилось по масонскому принципу: только руководители держали в своих руках все нити заговора и знали конечную цель. Прочим надлежало повиноваться, не будучи в курсе всего дела. Молодые декабристы толком не представляли себе ни состав участников заговора, ни его цели, однако же повели себя наиболее решительно, поддержав мятеж и не думая о последствиях. Более осторожные штаб-офицеры имели свой (консер­вативный) взгляд на вещи и, в конце концов, уклонились от активных действий, не доверяя руководителям восстания и не желая «мостить дорогу к власти новым бонапартам». Ну а нижние чины просто пошли за офицерами, веря им как своим командирам. Заговор был весьма обширным, о нем знала едва ли не вся гвардия. Но характерно, что в гвардии доносчиков не нашлось. Доносы сделали армейцы: унтер-офицер И. В. Шервуд (англичанин на русской службе, мечтавший об офицерских погонах) и капитан А. И. Майборода (отпетый мошенник, исключенный из гвардии за хищения; именно как мошенник он был используем Пестелем, и настрочил донос, когда подставил Пестеля – присвоил себе около 6 000 рублей – и стал бояться за свою жизнь). Попытка использовать мерзавца Майбороду в своих целях была главной ошибкой Пестеля.

Во главе Северного общества встал гвардии полковник князь С. П. Трубецкой (штабной офицер). Он представлял себе восстание как спланированную боевую операцию по захвату власти. У него была программа действий, найденная в его бумагах после ареста. Главными моментами этой программы были создание Временной управы (в состав которой намечались видные государственные деятели М. М. Сперанский и Н. С. Мордвинов, а также декабрист Г. С. Батеньков, подполковник в отставке) и созыв всероссийского Собора. Именно эту бумагу и считают официальной программой Северного общества. Конечно, она обсуждалась, но основная масса декабристов с ней была незнакома, а многие с ней и не согласились бы [1]; каждый придерживался своего мнения, и единства добиться не удалось. Душой заговора был отставной подпоручик, литератор и коммерсант К. Ф. Рылеев; начальником штаба заговорщиков был поручик князь Е. П. Оболенский, старший адъютант командующего пешей гвардией генерала К. И. Бистрома. Эти люди возглавляли радикальное крыло Северного общества, считавшее необходимым для успеха дела арест царской фамилии.

Почти все декабристы были боевыми офицерами, как же в эту компанию затесался поэт? Следует упомянуть, что К. Ф. Рылеев был правителем дел Российско-Американской компании, которая вела освоение Северной Америки. Пайщиками компании была высшая знать России. Однако у компании возникли трения с императором Александром I, который слишком лояльно относился к Северо-Американским штатам и стал сдавать позиции русских в Америке (он даже приказал уничтожить крепости, построенные компанией в Калифорнии, что вызвало протест директоров компании). Но увы, русские цари, вплоть до Александра II, продавшего Аляску, упорно игнорировали интересы русского купечества на Дальнем Востоке. Возможно, от Рылеева тянулись нити мятежа к высшей знати; этот вопрос остаётся тёмным, ни в царское, ни в советское время его не копали, по понятным (но противоположным) причинам. Рылеев жил в доме Российско-Американской компании на Мойке; здесь обычно и проходили собрания активистов Северного общества.

Умеренное крыло (отставные подполковники Г. С. Батеньков, барон В. И. Штейнгель и другие) своей целью видели введение конституционной монархии. Они надеялись заставить Николая отречься от престола путем бескровного давления и возвести на престол Елизавету Алексеевну, вдову Александра, или малолетнего Александра Николаевича, навязав новому монарху свои условия (как это было при воцарении императрицы Анны Иоанновны); немедленное введение республики они считали невозмож­ным и опасным.

Самыми отчаянными декабристами были отставной поручик П. Г. Каховский и герой Кавказа капитан А. И. Якубович. Каховский потерял себя в жизни и был готов на смерть и кровопролитие. Что же до Якубовича, то он был исключен из гвардии и жаждал мщения. Этот герой, контуженный в голову (в буквальном смысле), был трескучим позёром; бахвалился убить царя, а тайком ходатайствовал о восстановлении в гвардии, в чем и преуспел ([1], с. 118). Оба они заявляли, что не видят в жизни смысла и хотят сделать осмысленной хотя бы свою смерть. Но если для Каховского такая поза была жестом полного отчаяния, то «Якубович сознательно создавал вокруг себя атмосферу романтической избранности и обреченности» ([1], с. 112). «Не хочу принадлежать ни к какому обществу, чтобы не плясать по чужой дудке: сделаю своё; вы пользуйтесь этим, как хотите; я же или постараюсь увлечь за собой войска, или при неудаче застрелюсь: мне жизнь наскучила», – заявил он, и ему поверили, дали серьезные поручения... Это было главной ошибкой руководителей восстания.

Идеологические разногласия, а также игра честолюбий и взаимное недоверие, имели трагические последствия для успеха дела.

II. Междуцарствие

Восстание Северного общества тесно связано со сменой власти по смерти Александра I (19 ноября 1825 г.), без рассмотрения этого вопроса ход событий просто непонятен. Сначала наследником был Константин, как следующий по старшинству брат. Он был бравым воякой и пользовался уважением гвардии, с которой провел ряд военных походов. Однако к власти он не рвался. Убийство отца (императора Павла) наложило на него в юности тяжелый отпечаток (как, впрочем, и на Александра). «Они и меня задушат», – говорил он. Константин был вполне доволен своим положением (начальник польской армии, фактически польский наместник) и даже женился на польской графине Грудзинской. Разрешение на брак он получил, но ценой отречения от венца. Александр I издал манифест, по которому жены и дети великих князей, женатых морганатическим браком, не имеют права на престол. Возможно, что император думал не столько о чистоте царской крови, сколько об устранении угрозы очередного гвардейского переворота в пользу Константина. Да и делать императрицей полячку было нежелательно. Константин написал письмо с отказом от короны (насколько чистосердечное?). Манифестом Александра наследником был назначен Николай, который и сам стремился к власти, и был в этом поддерживаем вдовой Павла I Марией Федоровной. Но об этом мало кто знал. Эти документы не были обнародованы и поэтому не вступили в силу; их опечатали и хранили в секрете, их надлежало вскрыть только после смерти царя. Даже в церковных молитвах в качестве цесаревича поминался Константин. Александр, очевидно, не думал о проблемах, с которыми столкнется его наследник; он хотел держать все в своих руках до последней минуты. Либералом цесаревич Константин отнюдь не был, скорее, самодуром. В минуты гнева, он кричал своим офицерам, что «задаст им конституцию» (Александр даровал Польше конституцию). В 1830 году польская армия перейдет на сторону восставших за свободу поляков, и Константин, своими руками создавший польскую армию, будет вынужден постыдно бежать. Для усмирения бунта в Царство Польское были направлены войска под командованием генерала-фельдмаршала И. И. Дибича. Константин Павлович под начальством Дибича командовал русским резервным корпусом, но в июне 1831 г. умрёт от холеры.

Николая в гвардии не любили. Его считали солдафоном и тупым педантом. И когда в столице стало известно о тяжелой болезни царя Александра, на тайном совещании высшего генералитета монархом был признан Константин. В этом совещании принимали участие генерал-губернатор Санкт-Петербурга граф М. А. Милорадович, командующий гвардейским корпусом генерал А. Л. Воинов, начальник штаба гвардейского корпуса генерал А. И. Нейдгардт и дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов. Довести это решение до Николая пошли граф М. А. Милорадович и генерал А. Л. Воинов. Судя по всему, граф Милорадович обломал великого князя Николая без особых усилий. Дескать, манифест о престолонаследии не опубликован, так что и народ не поймет, и гвардия не поддержит. Николай вынужден был отказаться от престола. И когда через день пришло известие о смерти царя, Николай (ведомый под руку графом Милорадовичем) тут же и присягнул Константину. Он, конечно, знал, что именно ему уготована роль наследника, но вряд ли был посвящен в то, что воля Александра уже оформлена специальным манифестом. А когда узнал об этом, было уже поздно; не брать же присягу обратно. Кроме того, Николай не верил, что Константин откажется от престола, а в борьбе с ним у Николая не было бы никаких шансов. Сразу же была приведена к присяге гвардия, а затем Константину присягнули армия и правительство. В обычном порядке правительство принимает присягу до армии, но перед присягой Государственного Совета и Сената неизбежно всплыло бы завещание Александра; было важно, чтобы к этому моменту гвардия уже присягнула, и правительство не могло переиграть ситуацию. Когда Милорадовича спросили, не слишком ли много он на себя берет, граф небрежно ответил, что имея 60 тысяч штыков в кармане, он многое может себе позволить. Так что вопрос о престолонаследии менее всего решался в юридическом плане. Завещание Александра проигнорировали («мертвый государь воли не имеет»).

Однако Константин, которому корону принесли на блюдечке, отказался ее принять. События в Варшаве были гротескной копией того, что происходило в Питере, только наоборот. Получив известие о смерти императора Александра, Константин предался скорби, а затем провозгласил царем Николая. Придворные стали упрашивать его самому надеть корону, но он в ярости отказался. А когда адъютант Константина (будучи не в курсе дела) назвал его «Ваше императорское величество», Константин впал в бешенство и (в духе своего отца Павла) отдал адъютанта под арест, да еще и Сибирью пригрозил. Цесаревич Константин считал делом чести выполнить свое обещание Александру, да и о манифесте он предполагал (хотя и не знал точно). Тем не менее, окружающие его генералы составили «заговор» против цесаревича, и договорились на следующий день привести армию к присяге именно Константину. Однако нашелся «предатель», который донес об этом цесаревичу, и тогда Константин лично привел армию к присяге брату Николаю. Корона Российской империи повисла в воздухе…

Узнав об отказе Константина от власти, питерские генералы усилили нажим на него, но тут нашла коса на камень. Вот если бы Константин заранее знал, что Николая отодвинут от престола… Но теперь уже проводить переприсягу самому себе он считал нелепым. Константина просто бесила мысль о том, что гвардия распоряжается престолом по своему усмотрению, тогда как императорская корона была сугубо семейной реликвией. Константин сумел усмотреть «под личиной усердия дух неповиновения». И он совсем не хотел быть кому-то обязанным своей короной… Тогда Константина попросили отречься от престола в пользу Николая специальным манифестом или приехать в Питер и публично отказаться от короны. Однако Константин категорически не хотел быть «отставным царем» (он даже просил оставить ему титул цесаревича) и ограничился сугубо семейными письмами с отказом от короны (дескать, сами заварили кашу, сами и расхлебывайте, а я не могу отречься от престола, поскольку его не принимал); предъявить эти письма обществу было нельзя. Видимо, Константин всерьез обиделся на мать и брата, что они позволили Александру лишить его трона.

Николай, в такой ситуации, выглядел просто самозванцем. Под бдительным присмотром Милорадовича, он оставался пассивным. Но 12 декабря Николай получил депешу от начальника Главного Штаба генерала Дибича (она была составлена на основе доносов Шервуда и Майбороды), где говорилось об обширном заговоре; назывались (неточно) некоторые участники. Кое-что о заговоре он услышал еще от Аракчеева после смерти Александра (еще будет и псевдодонос Ростовцева, здесь он не рассматривается, это тёмный момент). В этот же день прибыл курьер из Варшавы, передавший категорический отказ Константина от всех предложений. И тогда Николай решился вступить на престол, прекрасно понимая (он писал об этом в письмах), что его шансы стать царем или покойником примерно одинаковы. Милорадовичу, как питерскому губернатору, поручили расследовать заговор и арестовать заговорщиков. И граф потрудился на славу: после смерти Милорадовича в его записной книжке нашли почти все имена заговорщиков, вписанные его собственной рукой. Их арест сорвал бы заговор. Но… никаких арестов не последовало. Милорадовичу явно светила отставка, и он повел свою игру. По-видимому, он сам находился в контакте с заговорщиками, поддерживая с ними связь через своего адъютанта полковника Ф. Н. Глинку (и, возможно, через капитана Якубовича, который везде и всюду считался своим). Связь Милорадовича с декабристами – дело интересное, но довольно тёмное. В. Брюханов [4] заходит в трактовке этого вопроса слишком далеко.

Существовал компромиссный выход из создавшейся ситуации: передача власти малолетнему сыну Николая, при регентстве вдовствующей императрицы Марии Федо­ровны, у которой была своя партия поддержки. В эту партию входили и финансовые круги (представители Российско-Американской компании, желавшие напрячь Россию на экспансию в Северную Америку), и министры, желавшие править от имени императрицы. Видимо, к этой цели и вёл свою игру губернатор Милорадович, в создавшихся условиях. Был еще младший брат, Михаил Павлович, но его не рассматривали как претендента на престол.

Пока курьеры сновали из Питера в Варшаву и обратно, возникла пауза (сроком в две недели), тогда-то и созрел мятеж. Поначалу, после смерти Александра, декабристы впали в такое уныние, что готовы были законсервировать тайное общество. Невозможно было подвигнуть армию против нового царя, на которого обычно все возлагают большие надежды. И лишь из-за интриг гвардейского генералитета, приведших к временному безвластию, мятеж стал возможен. Дополнительным толчком послужила информация, что заговор раскрыт, и вот-вот последуют аресты. Готовилось восстание в сильной спешке; хотя общий план был составлен толково (шансы на успех были велики), но расчет на главных исполнителей мятежа провалился (они просто отказались выполнять возложенные на них миссии), что выяснилось в самый последний момент…

III. Планы восстания

Декабристы представляли собой весьма неоднородную массу. Многие из них полагали, что достаточно просто выступить, стать лагерем (не обязательно в столице), и к ним прислушаются, не смея разогнать их силой. Руководители восстания, исходя из опыта «гвардейского столетия», были настроены куда более решительно, однако посвящали в свои планы далеко не всех своих сообщников. Главой мятежников («диктатором») был назначен князь Трубецкой. Началом мятежа должна была послужить присяга Николаю. Поднять гвардию против законного государя было практически невозможно, менталитет не тот. Большинство гвардии составляли отнюдь не дворяне, а отборные солдаты из армии. Всякие слова о демократии, о правах человека и дворянина отскакивали бы от них, как от стенки горох. Но когда они сначала присягают Константину, а вскоре после этого их заставляют переприсягнуть Николаю, вот тут глаза на лоб и полезут. Вот тогда (не раньше и не позже) и была возможность поднять мятеж. Наиболее эффективным приемом агитации рядовых гвардейцев был слух, что якобы Константин издал манифест о сокращении срока службы солдат до 15 лет, а этот манифест держат под сукном. Когда гвардейцы шли на Сенатскую площадь, то якобы кричали: «Ура Константину и Конституции!»; но когда их спросили, а что они разумеют под конституцией, мятежники якобы отвечали: «А это жена Константина». Академик М. В. Нечкина считает это анекдотом [3]; но вот что пишет в своих воспоминаниях А. Е. Розен: «Правда и то, что когда послышались возгласы в толпе “лучше вместо Константина конституцию!” и когда спросили нескольких человек: “Кто это конституция?” – то ответили им: “Это супруга Константина”».

Цель восстания состояла в том, чтобы заставить сенаторов принять радикальный республиканский манифест (текст которого был найден у Трубецкого при обыске), передать власть временному правлению, и затем созвать всероссийский Собор для решения всех вопросов. Но эту программу знали лишь руководители Северного общества. Некоторые члены общества искренне считали, что целью восстания является лишь возведение на престол Константина.

Ближайшая задача мятежа заключалась в том, чтобы захватить Зимний дворец вместе с царской семьей. Эта задача отводилась наиболее революционному полку: морскому Гвардейскому экипажу. Поднять моряков и повести их за собой (вместе с Измайловским полком) должен был популярный герой Кавказа капитан Якубович, известный своей революционной трескотней. Он даже предлагал разбить кабаки и дозволить грабеж, но это его предложение было единодушно отвергнуто. Оболенский утверждал, что Рылеев с жаром восставал против мысли разбить даже один кабак, чтобы напоить солдат. Зимний в то время почти не охранялся, так что план был вполне реален. Замысел захвата Зимнего и ареста царской семьи известен из показаний Рылеева следственной комиссии, данных им через 10 дней после ареста. Князь Трубецкой подтвердил это лишь 6 мая 1826 года, на очной ставке с Рылеевым.

Один из членов тайного общества (полковник А. Ф. Моллер) командовал батальоном Финляндского полка; его батальон был в карауле Зимнего в ночь на 14 декабря. Он мог арестовать всю царскую семью на месте (или хотя бы пропустить мятежников ночью во дворец), но отказался сделать это (хотя и не донес на своих товарищей по тайному обществу). Мотив отказа: «Не вижу успеха и не хочу быть четвертованным». Моллер недавно был произведен в полковники и отдалился от декабристов.

Второй задачей был захват Сената, чтобы заставить сенаторов принять манифест. Существует мнение, что гвардия вышла на Сенатскую площадь, чтобы воспрепятствовать присяге Сената, но «немножко» запоздала: на площади декабристы собрались днем, а сенат проголосовал ранним утром. Какой конфуз! И декабристы так растерялись, что тусовались и мерзли на площади до вечера, пока их не вразумили разойтись с помощью картечи… Но еще до начала мятежа руководители восстания прекрасно знали, что Сенат уже присягнул. Иначе и быть не могло: правительство и должно было присягнуть поперед армии, тогда как восстание было приурочено к гвардейской присяге, по-другому солдат было не поднять на мятеж. Если бы декабристы взяли верх (арестовали царскую семью), было бы нетрудно созвать сенаторов снова и заставить их принять любое решение, угодное гвардии. Захват Сената не требовал больших сил, поэтому на решение этой задачи был намечен Московский полк, в котором рассчитывали на одну-две роты.

Третьей задачей мятежа был захват Петропавловской крепости как опорной базы на случай активного противодействия мятежу. Эту задачу возложили на лейб-гвардейский Гренадерский полк, части которого уже занимали крепость. Руководство над гренадерами поручили полковнику А. М. Булатову, который к тому времени командовал егерским полком в провинции, но перед этим долго служил в Гренадерском полку, где его хорошо знали и уважали. Булатов примкнул к тайному обществу лишь в последние дни, после больших внутренних колебаний, и сразу же был назначен одним из руководителей мятежа. Диктатор Трубецкой познакомился с ним лично (как и с Якубовичем) лишь вечером 12 декабря, когда отдавал руководящие указания по ходу восстания. Едва познакомился – и тут же дал ответственные поручения. Это было весьма неосторожно.

Прочие мятежные полки (которые должны были подойти на Сенатскую площадь позже) должны были обеспечить прикрытие и резервы (или хотя бы сыграть массовку).

Всего же руководители восстания рассчитывали на Гвардейский морской экипаж, четыре лейб-гвардейских полка (Гренадерский, Измайловский, Финляндский и Московский), а также на Конную гвардейскую артиллерию и лейб-гвардейский Конно-пионерский эскадрон. Но все их расчеты оправдались лишь наполовину.

Кроме того, Рылеев поручил Каховскому убить царя. Убить и исчезнуть в небытие, дабы грязный акт цареубийства (который не получит одобрения в народе) не замутил чистый и светлый образ благородных декабристов. Мавр сделает свое дело, мавр должен уйти… Такой цинизм покоробил даже экстремиста Каховского, и он (по совету А. Бестужева) отказался от столь неприглядной миссии. Впрочем, цареубийство поддерживали далеко не все декабристы.

Однако параллельно с разработкой плана восстания, шла глухая работа по его срыву. Декабристы умеренного крыла пытались протащить свой план действий: оказывать пассивное давление на Николая с целью заставить его отречься от престола. Для этого предполагалось «подняв войска именем государя цесаревича, идти от полка к полку, собрать более народа, не делать ни малейших беспорядков», и затем вывести войско за город, на Пулковскую гору. По-видимому, представители умеренного крыла были в контакте с некоторыми гвардейскими генералами. Властность Трубецкого их раздражала и пугала, они намеревались оттеснить «диктатора» от руководства, как сам Трубецкой ранее оттеснил Пестеля. Младшие руководители (Якубович и Булатов) составили тесный альянс. Уже дав свое согласие Трубецкому на участие в восстании по его плану, они договорились (вечером 12 декабря) действовать сообща, по ситуации. Якубович, азартный игрок, подзуживаемый идеологом Батеньковым, хотел видеть во главе восстания именно себя; он пытался привлечь и Булатова на свою сторону, не гнушаясь при этом откровенной ложью (дескать, и декабристов-то он плохо знает, и не доверяет им). Наивный Булатов, примкнувший к заговору всего несколько дней назад, поверил ему. Булатов решил, что Трубецкой и его тёмные сообщники («подлые, бесчестные люди, которым оставалась, быть может, одна тюрьма надеждою») просто рвутся к власти через пролитие крови правящей династии и не могут быть товарищами «благородных заговорщиков» (которыми Булатов мнил себя и Якубовича). Булатов уже измыслил и новый план вооруженного восстания, полагая себя «искуснее Трубецкого в военном ремесле, а духом тверже» и воображал, что именно ему товарищи и препоручат «начальство войск наших». Так писал сам Булатов после восстания; он был уже не в себе и сгущал краски; однако его воспоминания рисуют нам картину разброда в руководстве декабристов накануне восстания. Едва ли не каждый штаб-офицер мнил себя главным мятежником (даже только что принятые в общество), и никто не хотел плясать под чужую дудку…

Таким образом, в Северном обществе фактически было два заговора и два круга заговорщиков, которые, частично пересекаясь, преследовали разные цели: радикалы рвались в республиканские выси, желая низложить царя, тогда как консерваторы тянули назад, наивно надеясь заставить царя согласиться на конституционную монархию. А гвардейский генералитет (Милорадович, Бистром и другие) сами в восстании не участвовали, но рассчитывали использовать его в своих целях, надеясь поймать рыбку в мутной воде мятежа и привести к власти великого князя Константина либо вдовствующую императрицу Марию Федоровну, навязав им свои условия. Ну прямо воплощение известного сюжета басни Крылова: кто рвётся в облака, кто пятится назад, а кто-то тянет в воду... Увы. «Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет»...

Для оживления изложения заглянем в квартиру К. Ф. Рылеева 13 декабря, накануне восстания, используя для этого мемуары одного из самых активных декабристов – ротного командира Московского гвардейского полка штабс-капитана Михаила Бестужева [9].

«Многочисленное собрание было в каком-то лихорадочно-высоконастроенном состоянии. Тут слышались отчаянные фразы, неудобоисполнимые предложения и распоряжения, слова без дел, за которые многие дорого поплатились, не будучи виноваты ни в чем ни перед кем. Чаще других слышались хвастливые возгласы Якубовича и Щепина-Ростовского. Первый был храбрый офицер, но хвастун и сам трубил о своих подвигах на Кавказе... Кто про свои дела твердит всем без умолку – в том мало очень толку... Храбрость солдата и храбрость заговорщика не одно и то же. В первом случае – даже при неудаче – его ожидают почет и награды, тогда как в последнем при удаче ему предстоит туманная будущность, а при проигрыше дела – верный позор и бесславная смерть».

«К нам [Бестужеву и Сутгофу] подошел Рылеев и, взяв обеими своими руками руку каждого из нас, сказал:

– Мир вам, люди дела, а не слова! Вы не беснуетесь, как Щепин или Якубович, но уверен, что сделаете свое дело. Мы…

Я прервал его:

– Мне крайне подозрительны эти бравады, особенно Якубовича. Вы поручили ему поднять артиллеристов и Измайловский полк, придти с ними ко мне и тогда уже вести всех на площадь к Сенату – поверь мне, он этого не исполнит...

– Как можно предполагать, чтобы храбрый кавказец?..

– Но храбрость солдата не то, что храбрость заговорщика, а он достаточно умен, чтобы понять это различие... Я приведу полк, постараюсь не допустить его до присяги, а другие полки пусть присоединяются со мною на площади.

– Солдаты твоей роты, я знаю, пойдут за тобою в огонь и в воду, но прочие роты? – спросил, немного подумав, Рылеев.

– В последние два дня солдаты мои усердно работали в других ротах, а ротные командиры дали мне честное слово не останавливать своих солдат, ежели они пойдут с моими. Ротных командиров я убедил не идти на площадь и не увеличивать понапрасну число жертв.

– А что скажете вы, – сказал Рылеев, обратившись к Сутгофу.

– Повторяю то же, что вам сказал Бестужев, – отвечал Сутгоф. – Я приведу свою роту на площадь, когда соберется туда хотя бы часть войска.

– А прочие роты? – спросил Рылеев.

– Может быть, и прочие последуют за моею, но за них я не могу ручаться.

Это были последние слова, которыми мы обменялись на этом свете с Рылеевым…».

IV. Начало мятежа: Московский гвардейский полк

План Трубецкого был сорван Якубовичем, который в последний момент отказался от взятия Зимнего дворца. Дескать, у него были личные счеты с Александром (исключившим его из гвардии), а не с Николаем. Еще накануне (поздно вечером 13 декабря) лейтенант А. П. Арбузов знакомил Якубовича с офицерами Гвардейского морского экипажа, которых он должен был возглавить (что вызвало недоумение наивного Булатова; ведь они же с Якубовичем вроде бы договорились действовать сообща). Молодые моряки приняли легендарного героя Кавказа с полным уважением, а он пообещал им показать пример, как надо стоять под пулями. А уже в 6 часов утра 14 декабря Якубович заявил Бестужеву и Каховскому, что он отказывается от насилия по отношению к царской семье и от взятия дворца. Сам ли он не решился на дело, или ночью ему кто-то категорически посоветовал не проливать царской крови?.. Видимо, со стороны Якубовича это было не трусостью, а интригой. Своим отказом (причем настолько поздним, что уже трудно было что-то переиграть) Якубович сознательно валил диктатора Трубецкого вместе с его планом и освобождал место другим вождям, переводя мятеж на рельсы стихийного бунта. В том хаосе, который заменял четкий план Трубецкого, открывалась возможность перехватить лидерство и повести игру по-своему. Более того, позднее он заявил зашедшему Булатову, что якобы ему не доверили командовать морским экипажем и поручили лишь нести знамя; то есть его хотели обмануть, использовать и подставить. Это было ложью (Якубович сам отказался), но Булатов-то этого не знал! Боясь и самому быть обманутым, он заявил Оболенскому и Рылееву, что выйдет на площадь и примет руководство лишь тогда, когда там уже соберутся мятежные войска, в том количестве, какое было обещано Рылеевым. Таким образом, Булатов самоустранился вслед за Якубовичем. Других авторитетных офицеров, готовых повести войска на штурм Зимнего, под рукой не нашлось, дублеров предусмотрено не было, и план восстания был сорван в самом начале.

В этой ситуации руководителям мятежа следовало проявить тактическую гибкость и расторопность. Внезапный удар моряков по Зимнему провалился; эта миссия была (по-видимому) переложена на гренадер, но момент внезапности был упущен, Булатов уклонился от активного участия, а без него успех мятежа в Гренадерском полку был сомнителен. Возможно, главный удар следовало перенацелить на Петропавловскую крепость (которая и так уже охранялась гренадерами). Возможно, следовало принять план Батенькова: идти от полка к полку, наращивая мятежное войско как снежный ком. Ведь самый сильный стимул к мятежу – это наличие перед глазами других мятежных войск. Однако не было сделано ни того, ни другого. Мятежные полки были направлены на Сенатскую площадь (где повстанцам уже и делать-то было нечего) и вынуждены были поднимать мятеж поодиночке, самостоятельно. Не у всех это получилось; так, в Измайловском и Финляндском полках просто не хватило уверенности, что их мятеж поддержат другие. Изначально ставка была сделана на молниеносную авантюру, которая была плохо подготовлена и потому провалилась. Таким образом, в итоге реализовался вариант мятежа, промежуточный между радикальным и умеренным: он вобрал в себя недостатки обоих вариантов, но не перенял их достоинств; вместо совместного восстания получилось что-то вроде неорганизованного сборища… Таким образом, мятеж декабристов стал не столько воплощением какого-то плана, сколько результатом несогласованных действий руководителей мятежа, каждый из которых пытался реализовать свой собственный план; все хотели как лучше... Возникает естественный вопрос: уж если декабристы не смогли поделить шкуру даже неубитого медведя, во что вылились бы их разногласия в случае победы? Не получила ли бы Россия в этом случае разрушительную семигвардейщину?

Было начало десятого утра, когда руководители восстания собрались у Трубецкого. Еще ничего не произошло; ни один из намеченных к восстанию полков еще не присягал. Но общий план Трубецкого на молниеносный (и потому бескровный) захват власти рухнул. Вместе с этим сломался и сам князь Трубецкой (который несколько дней провел на нервах, а в последнюю ночь и вовсе не спал). Он не имел в своем подчинении частей, которые мог бы вывести на площадь, он не был пламенным оратором, способным увлечь за собой. Он был всего лишь штабистом, план которого провалился из-за саботажа его ближайших помощников. Стало ясно, что восстание (если даже оно вообще начнется) пойдет по плану умеренного крыла: долгие переговоры с Николаем и возможное кровопролитие. Видимо, поэтому диктатор восстания так и не появился на площади. Он почувствовал себя преданным и утратил перспективу. А между тем он принес бы пользу одним лишь своим присутствием. Солдаты вышли из казарм под влиянием агитации своих офицеров. Но чтобы уверить их в легитимности мятежа, было необходимо участие высших чинов с густыми эполетами (генералов или хотя бы полковников). Вот почему декабристы так обхаживали каждого подходящего полковника. Но увы. Ни полковников, ни даже штаб-офицеров на Сенатской площади не оказалось (кроме моряка Николая Бестужева). Мятеж прошел под руководством обер-офицеров (поручики, лейтенанты, штабс-капитаны)…

Реальные события начали развиваться ранним утром. В семь часов утра Николай принял присягу у генералов. Некоторые активно заняли сторону Николая, другие оставались пассивными. Среди генералов произошел разлом. Отдельные противостояния между ними были и раньше; теперь они обострились. В это же время присягнул и Сенат, а в 9 часов утра – Государственный совет. Вскоре Николай поймал еще одну удачу: прибыл его брат Михаил, который должен был лично подтвердить войскам отречение Константина. Декабристы хотели перехватить Михаила на въезде в столицу, но не смогли. День начинался удачно для нового царя…

В 8 часов утра началась присяга в войсках. Первой присягнула Николаю Конная гвардия, затем – 1-й Преображенский батальон. Вслед за этим провалилась попытка мятежа в конной артиллерии. Хотя группа офицеров (прапорщик И. П. Коновницын со товарищи) и взбудоражила солдат, но старшие офицеры повели себя довольно решительно и арестовали заговорщиков. В пешей гвардейской артиллерии мятежники также позволили себя арестовать. Таким образом, декабристы оказались без пушек...

Эти волнения были первым сигналом Николаю, что не всё в порядке. Но когда начальник артиллерии гвардейского корпуса генерал И. О. Сухозанет доложил царю о волнениях и об аресте мятежников, Николай распорядился: «Верните им сабли. Я не хочу знать, кто они». Он еще надеялся на мирное вступление на престол. Было 10 часов утра…

Первыми на сенатскую площадь вышли пять рот Московского гвардейского полка (в составе около 700 человек), солдаты которых отказались присягать Николаю (еще две роты остались в казармах и позже присягнули). Возглавляли мятежников трое штабс-капитанов: Д. А. Щепин-Ростовский, Михаил и Александр Бестужевы (первые двое – ротные командиры, третий – адъютант). Солдатам солгали, что Константин не отказался от престола, а закован в цепи, что он жалует их 15-летней службой и прибавляет жалованье... При этом Щепин-Ростовский рьяно махал саблей, сметая всех на своем пути. Его жертвами оказались: командир бригады генерал В. Н. Шеншин, командир полка генерал П. А. Фредерикс, командир батальона полковник П. К. Хвощинский (хотя раньше он и был членом Союза благоденствия, но к мятежу декабристов не присоединился), и еще двое унтер-офицеров (последние – случайно, в неразберихе вокруг знамени полка). Начальник штаба гвардейского корпуса генерал А. И. Нейдгардт пассивно стоял в стороне, и его не тронули.Очень важный момент [3]: солдаты пошли за своими обер-офицерами, невзирая на своих же более высоких начальников с генеральскими эполетами... Чрезмерная агрессивность мятежников, однако, пошла им во вред, оттолкнув от них возможных союзников. Полковник Московского полка А. Д. Неелов поначалу вроде хотел примкнуть к мятежу, но передумал, увидев кровопролитие. Роты Московского полка вышли на улицу и пошли на Сенатскую площадь. К ним по ходу присоединился и Якубович. На площади мятежники стали выстраивать каре. Забавно, что на этот полк руководители восстания надеялись мало, но с него-то всё и началось... Вскоре к ним вышли К. Ф. Рылеев, И. И. Пущин и Е. П. Оболенский, которые руководили мятежом. Они еще верили, что выход первых рот взорвет ситуацию и увлечет за собой остальных гвардейцев. Их связные офицеры курсировали по всей столице, отслеживая события и будоража гвардию. Рылеев и Каховский и сами все утро объезжали полки, предполагавшиеся к восстанию. Было около 11 часов дня…

V. Развитие событий: морской экипаж и Гренадерский полк

Оповещенный о начале мятежа, Николай приказал привести в боевую готовность присягнувшие ему части (преображенцев и конногвардейцев, а позднее и кавалергардов). Николай лично возглавил Преображенский батальон (видимо, потому, что не видел вокруг себя генералов, на которых мог положиться). А генералы Милорадович и Воинов были в шоке. Провоцируя мятеж, они надеялись на мирное течение конфликта и свое руководящее посредничество, но избиение командиров Московского полка дало им понять, что они выпустили из бутылки джинна, который отнюдь не станет выполнять их заветные желания… Николай приказал Милорадовичу, как генерал-губернатору, навести порядок, и тот отправился за подмогой в конногвардейский полк.

Шефом этого полка был Константин, поэтому конногвардейцы, хотя и присягнули Николаю, отнюдь не торопились его защищать. К приезду Милорадовича (около 12 часов дня) полк уже почти час готовился выступить, но так и не собрался (!). Конногвардейцы откровенно тянули время. Милорадович ждал почти полчаса, но так и не дождался конногвардейцев и сам отправился к мятежникам (полк выступил лишь через полчаса после его отъезда!).

Милорадович оказался в очень сложном положении. Утратив контроль над ситуацией (пресловутый карман с 60 тысячами штыков оказался пуст), он имел единственный шанс удержаться на своем месте: лично убедить мятежников разойтись и продемонстрировать Николаю свою незаменимость. Были, наверное, и другие мотивы. Милорадович уже понял, что мятеж проваливается. Повстанцы не смогли ни овладеть ситуацией внезапным ударом, ни вывести на площадь столько войск, чтобы диктовать условия с позиции силы. Однако они были настроены весьма агрессивно. Лучшим выходом в этой ситуации было бы возвращение мятежников в казармы и их присяга Николаю. Таким образом удалось бы уберечь и солдат от кровопролития, и ядро офицерской оппозиции от репрессий. Правда, главарей мятежа пришлось бы принести в жертву, но это их вина: не смогли организовать мятеж как следует, так пусть хоть послужат другим уроком того, как не надо делать восстание.

Агитация Милорадовича была успешной. Он напомнил о тех сражениях, в которых участвовал вместе с солдатами, показал им золотую саблю, подаренную ему Константином, и уверял, что никогда бы не присягнул Николаю, если бы Константин сам не отрекся. Возможно, он и сумел бы уговорить солдат, однако зачинщики мятежа не дали ему это сделать. Оболенский просил Милорадовича уехать, но у графа не было пути назад, и тогда Каховский (из пистолета) и Оболенский (штыком в спину) нанесли ему тяжелые (смертельные) раны. При этом Оболенский крикнул, что Милорадович – предатель.

Вслед за Милорадовичем, внес свою липовую лепту и капитан Якубович. Он не упускал случая сыграть главную роль и, подобно Мюнхгаузену, постоянно перескакивал с одного ядра на встречное. Он вознамерился продолжить батеньковскую линию на переговоры с царем (или должен был разведать обстановку). Встретив Николая (который выводил на площадь своих преображенцев) Якубович заявил: «Я был с ними, но услышав, что они за Константина, бросил и явился к Вам». Вот в чем секрет обаяния Якубовича: не гнушаясь грубой ложью, он каждому говорил то, что от него хотели услышать. Бенкендорф был убежден, что Якубович хотел застрелить Николая, но не решился. После провала миссии Милорадовича, Якубович (как раскаявшийся мятежник) был самой подходящей кандидатурой для переговоров (посылать близких ему людей царь боялся). И Николай велел ему передать предложение мятежникам: вернуться в казармы в обмен на амнистию. Якубович вернулся к декабристам и сообщил им: «Держитесь, вас крепко боятся». Затем он пошел к Николаю и передал ему, что мятежники готовы признать императором только Константина. Николай велел Якубовичу разъяснить мятежникам позицию Константина. Якубович понял, что заигрался; его попытка усидеть сразу на двух стульях провалилась. Сначала он отказался возвращаться к мятежникам, а когда все же вернулся, едва не был убит: его метания всех разозлили. К тому времени на площадь уже пришли гренадеры Сутгофа (об этом ниже), и звезда Якубовича окончательно закатилась. Он отправился к умирающему графу Милорадовичу, но здесь ловить было уже нечего, и тогда Якубович стал разыгрывать роль жертвы, преследуемой мятежниками: поехал домой, заперся и вооружился…

Батеньков и Штейнгель так и остались в плену своих прожектов, но ничего не сделали для их реализации. Итак, представители умеренного крыла лишь сорвали план радикального крыла и ничего более не сделали (не считая неудачных переговоров Якубовича с царем; он хотя бы попытался что-то сделать). Вести переговоры с Николаем можно было только с позиции силы.

Между тем ситуация продолжала развиваться. Попытка мятежа в Измайловском полку не удалась. Измайловцы были готовы к выступлению; они ожидали либо подхода гвардейских матросов с Якубовичем во главе, либо выхода других полков. Но не дождались. И не нашлось лидеров, способных поднять знамя восстания… В итоге измайловцы нехотя присягнули Николаю, но оставались весьма ненадежны. Некоторые офицеры во время присяги кричали: «Ура, Константин!», но не призвали солдат к мятежу...

По соседству с Измайловским полком располагались казармы конно-пионерского эскадрона. Его командир, капитан М. И. Пущин (брат И. И. Пущина, одного из руководителей декабристов и друга А. С. Пушкина), состоял в тайном обществе, но был принят туда в пожарном порядке, всего за два дня до выступления. Он сделал хорошую карьеру и не был активным сторонником восстания. М. И. Пущин ставил выступление своего эскадрона в зависимость от действий Измайловского полка. Но так как измайловцы присягнули, выступление конно-пионерского эскадрона было теперь весьма затруднительно, и Пущин отказался от участия в мятеже. Это было чувствительным ударом для мятежников, которые оказались не только без артиллерии, но и без кавалерии, а она бы очень даже пригодилась для противодействия артиллерии царских войск... Таким образом, отказ Якубовича от взятых на себя обязательств привел к облому главной ветви плана мятежа.

А в Гвардейском экипаже тщетно ждали Якубовича. Младшие офицеры вовсю агитировали матросов. Экипаж был наэлектризован, но не хватало энергичного лидера. Командир бригады генерал С. П. Шипов стал проводить присягу. Возбужденные матросы отказались присягать. Ротные командиры требовали доказательства отречения Константина. Шипов арестовал ротных командиров и увел их в канцелярию. Однако матросы оставались в строю, их продолжали агитировать. И когда выяснилось, что роты Московского полка уже на площади, капитан-лейтенант Н. А. Бестужев (сам не являясь офицером Гвардейского экипажа) и его брат мичман П. А. Бестужев решились взять на себя руководство экипажем. Они освободили арестованных ротных командиров. Матросы стали брать боевые патроны. В это время с Сенатской площади донеслись выстрелы (салют мятежников поверженному Милорадовичу). Это произвело эффект детонатора. Петр Бестужев закричал: «Ребята! Что вы стоите? Это ваших бьют!», а Николай Бестужев скомандовал: «За мной! На площадь! Выручать своих!», и Гвардейский морской экипаж, с полным составом нижних чинов и большинством офицеров (1100 человек) побежал на площадь. Генерал Шипов предпочел не показываться на дворе, старшие офицеры экипажа сохранили нейтралитет.

Весьма остросюжетно развивались события в Финляндском полку, на который декабристы тоже возлагали надежды. Один из командиров батальонов полка (полковник А. Ф. Моллер) был членом тайного общества, но выступить отказался; его батальон нес охрану Зимнего дворца в ночь на 14 декабря. Другой командир батальона (полковник А. Н. Тулубьев) тоже состоял в тайном обществе; он также отказался выступать, узнав об отказе Моллера. Из офицеров Финляндского полка решительно был настроен лишь поручик А. Е. Розен, командир взвода. Он не смог предотвратить присягу полка, во время которой еще ничего не было известно о настроениях других полков. Уже после присяги Розен побывал на Сенатской площади, где стояли пока только роты Московского полка. Розен бросился обратно в казармы, где застал Тулубьева и других близких ему офицеров. Розен сказал им, что «все полки идут к площади и нам должно идти туда же». Тулубьев (уже зная о мятеже московцев) согласился, и Розен стал строить батальон. Но тут некстати примчались Рылеев и штабс-капитан Н. П. Репин (офицер Финлянд­ского полка, рапортовавшийся ранее больным). Возбужденный Репин крикнул Тулубьеву, что Милорадович убит. Шокированный этим Тулубьев приказал распустить батальон… А ведь выход финляндцев в этот момент мог бы создать решительный перевес сил у мятежников; можно было бы и Зимний взять (который тогда охраняли солдаты того же Финляндского полка). Как много иногда зависит от мимолетного настроения одного человека! Финляндский полк позже все же вышел из казарм, но уже для подавления восстания и без Тулубьева. Для последнего этот эпизод вполне мог окончиться и каторгой, но царь не хотел, чтобы в числе мятежников оказался еще один гвардейский полковник (кроме Трубецкого), и Тулубьева просто отправили в отставку. Моллера царь и вовсе простил.

Итак, из четырех гвардейских полковников – участников мятежа и их сторонников (Моллер, Тулубьев, Булатов и Трубецкой) на площадь не вышел никто…

И, наконец, последняя надежда мятежников: Гренадерский полк. Здесь главными декабристами были ротный командир поручик А. Н. Сутгоф и батальонный адъютант поручик Н. А. Панов. К моменту присяги еще не было известно о других полках, и лейб-гренадеры переприсягнули (хотя и весьма неохотно). Подпоручик А. Л. Кожевников призвал не присягать и был арестован. Но вскоре примчался корнет А. И. Одоевский и сообщил, что все полки уже на площади. Реакция Сутгофа была мгновенной. Он призвал свою роту к мятежу; вся рота тут же оделась, вооружилась и побежала за своим ротным на площадь, невзирая на попытки полкового командира Н. К. Стюрлера остановить их. Далее события приняли еще более драматический характер. После ухода роты Сутгофа Панов стал готовить к выходу остальные роты. Он был один, а против него – ротные командиры, батальонный командир и командир полка… А полковник Стюрлер получил приказ привести к императору полк. Вооруженные лейб-гренадеры строились во дворе. Панов ходил и говорил, что вот сейчас придут полки гвардейского корпуса и перебьют всех переприсягнувших... Полк был построен в колонну, и в этот момент с площади донеслись залпы: это мятежники отражали атаки кавалерии (об этом ниже). Панов, выхватив саблю, закричал: «Слышите, ребята, там уже стреляют! Побежим на выручку наших!» Тут же колонна (девять сотен штыков), опрокинув караул, бросилась в ворота и побежала к Неве. Старшие офицеры со Стюрлером во главе тщетно пытались их остановить. Клич «там наших бьют!» подействовал безотказно и наиболее эффективно, как и в морском экипаже. Как много значит решительный порыв, хотя бы и одного человека! В Измайловском и Финляндском полках именно этого и не хватило. Легкость, с которой удалось поднять лейб-гренадер на мятеж, во многом объяснялась тем, что после успешной переприсяги многие офицеры полка ушли в Зимний дворец на торжества.

Схемы выдвижения мятежных частей к Сенатской площади и их расположение на площади указаны в прилагаемых рисунках.

VI. Активное противостояние на площади

А тем временем на Сенатской площади завершалась расстановка сил. После неудачной миссии Милорадовича (около 12-20), на площадь стали прибывать войска, как к декабристам, так и к царю. События развивались весьма динамично, и ситуация непрестанно менялась, как результаты подсчета голосов в прямом эфире в ночь после выборов. И никто не мог предугадать, каковы будут итоги…

Фактически, на Сенатской площади происходило что-то вроде общегвардейских выборов царя, по понятиям военной демократии. Проводились и ложная агитация, и подкуп избирателей, был активно задействован административный ресурс, однако же большинство избирателей так и не понимало, о чем вообще идет речь и что стоит за громкими лозунгами и красивыми обещаниями... Ну, всё как обычно в наше время.

Преображенцы, конногвардейцы и кавалергарды (пехотный батальон и два кавалерийских полка) стали окружать восставшие роты Московского полка, имея подавляющее превосходство в силах. Мятежники, построившись в каре, ждали атаки. Но ее не было. Николай не был уверен ни в присягнувших ему войсках, ни в своих генералах. А на площади стал собираться народ. Его симпатии были очевидны: Николая называли самозванцем и угрожали «показать, как отнимать чужое». Царь всё никак не мог решиться на боевое столкновение и приказывал своим не стрелять без команды, даже в ответ на выстрелы мятежников. Знай об этом руководители мятежа, они, возможно, повели бы свои войска в атаку.

Примерно в 12-45 прибыла рота гренадер Сутгофа, совершенно свободно пройдя через окружение. «Блокировавшие» набережную конногвардейцы и преображенцы и не пытались им помешать. По воспоминаниям капитана Преображенского полка П. Н. Игнатьева, преображенцы лишь трогали сумки гренадер, набитые боевыми патронами, и шутили, что эти пули в них не попадут. Вот это сцена! Нарочно не придумаешь…

Настроение мятежников пошло вверх. Они ждали финляндцев. Но Тулубьев уже распустил выстроенный для движения на площадь батальон… Зато примерно к часу дня на площадь с развернутым знаменем вступил Гвардейский морской экипаж. Соотношение сил изменилось в пользу мятежников. А тысячи гвардейцев еще только подходили к площади, и было неясно, к кому они примкнут...

В этой ситуации Николай, наконец, приказал своей кавалерии атаковать мятежников. И в течение получаса, примерно с 13-30 до 14-00, было произведено несколько кавалерийских атак (здесь ход событий излагается согласно Я. А. Гордину [2]; по мнению же М. В. Нечкиной [3], атаки кавалерии были предприняты еще до подхода гренадер Сутгофа, когда на площади стояли одни лишь московцы). Однако результатом этих атак было лишь несколько раненных, да еще графский титул командира конногвардейцев А. Ф. Орлова. Дело не в том, что мятежники ожесточенно отстреливались, – наоборот, офицеры-декабристы давали команду стрелять либо в воздух, либо в лошадей, либохолостыми патронами, они не хотели проливать кровь кавалеристов, надеясь на их присоединение к мятежу. Декабристы выказывали свою готовность стоять до конца – и только. Но и бравые кавалеристы (участники Бородинской битвы!) совсем не желали рубать палашами мятежников (своих собратьев!), и всякий раз поворачивали обратно, даже не доезжая до каре. То есть лишь демонстрировали атаки, но не более. Позднее они оправдывались тем, что якобы палаши не были заточены. Можно подумать, речь шла не о подавлении мятежа, а о том, чтобы гладко побриться. Ну не хотели гвардейцы убивать друг друга, никак не хотели! Принял участие и народ: забравшись на крышу Сената, люди бросали в конногвардейцев камни и поленья; в конце концов, эскадроны были вынуждены отойти от Сената к набережной. Николай отказался от дальнейших атак, опасаясь, что кавалерия примкнет к мятежникам. Пеших гвардейцев он даже не посылал в атаку, боясь общей свалки с непредсказуемым исходом (заметим, что Бенкендорф в своих мемуарах назвал каре декабристов не мятежниками, а «лучшей в мире пехотой»). Приказав доставить сюда артиллерию, Николай решил съездить в Зимний дворец и посмотреть, как там его семья. Он собирался отправить семью в Царское Село под эскортом кавалергардов. Его ожидала весьма драматическая встреча…

К двум часам подошли и другие гвардейские полки (на сторону царя). Ненадежный Измайловский полк был поставлен в тылу. Финляндский же полк застрял на мосту. Пору­чик Розен сумел-таки остановить две с половиной роты и вывести их из повиновения, но дорогу преграждали карабинерский взвод и рота Преображенского полка. Провести солдат на площадь Розен уже не мог (путь был перекрыт), но он был уверен, что в случае атаки мятежников все же сумеет увлечь роты на прорыв…

И последний момент динамического противостояния (самый остросюжетный). Есть все основания полагать, что после отказа Якубовича взять Зимний дворец эта задача была возложена на лейб-гренадер. Булатов обещал возглавить мятежных гренадер, если они сами к нему выйдут, и некоторые надежды на него сохранялись. Местом встречи был, по-видимому, Мраморный дворец. По крайней мере, там их искал Булатов (якобы для того, чтобы предостеречь от мятежа, но скорее для того, чтобы возглавить их мятеж). Однако Сутгоф повел свою роту на площадь кратчайшим путем по Неве, считая свои силы слишком малочисленными для самостоятельных действий. Панов же повел лейб-гренадер не к Сенату, а именно ко Мраморному дворцу. Не найдя здесь Булатова, Панов направился опять же не на Сенатскую площадь, а к Зимнему дворцу и зашел к нему с тыла, где не было царских войск. Снаружи дворец охранялся караулом Финляндского полка. Сначала Панов пытался уговорить их примкнуть к мятежу или пропустить гренадер во дворец. Но, не получив согласия, повел своих гвардейцев напролом через ворота и ворвался во дворцовый двор. Небольшой караул удержать их не смог (да не очень-то и пытался). Но увы… Панов немного запоздал. Незадолго перед этим, дворец был взят под охрану гвардейскими саперами (тысяча солдат). Эта была единственная часть, на верность которой Николай мог положиться (он был ее шефом; потому-то он и поставил ее охранять дворец и семью). Саперы стояли в строю, готовые к бою. Силы сапер и гренадер были примерно равны, но саперы занимали более выгодное положение, а в тылу Панова была еще и полурота караула финляндцев… В этой ситуации Панов не имел шансов захватить дворец и, после мучительных колебаний, повел гренадер на Сенатскую площадь, на соединение со своими. Было около половины третьего; недавно закончились кавалерийские атаки мятежного каре...

Действовал ли Панов по новому плану руководителей мятежа (сковать у Сената правительственные войска и нанести удар с тыла по дворцу), или же его попытка захвата дворца была случайной импровизацией? Насколько серьезным было сопротивление караула финляндцев? И о чем он думал во дворцовом дворике? Это остается неясным… Сам Николай писал в своих воспоминаниях: «Ежели бы саперный батальон опоздал только несколькими минутами, дворец и все наше семейство были б в руках мятежников»… Вряд ли Николай в такой ситуации решился бы на использование артиллерии. А без артиллерии (как будет ясно из дальнейшего) у него не было шансов на победу. В эти минуты декабристы упустили отличный шанс…

На Дворцовой площади гренадер Панова перехватил Стюрлер и тщетно попытался отнять у них знамя. Но тут произошел куда более потрясающий эпизод. К Зимнему дворцу направлялся сам Николай с кавалергардским эскортом (он решил проведать, как там во дворце). Видя неорганизованную массу гренадер, он попытался выстроить их. Ему ответили: «Мы за Константина». Тогда Николай, по его воспоминаниям, махнул рукой на Сенатскую площадь, где стояло каре декабристов, и сказал: «Коли так – то вот вам дорога». Этот эпизод весьма популярен. Однако столь идиллическую роль Доброго Светофора Николай сыграл лишь в своих мемуарах. Панов же на допросе изобразил куда более прозаическую картину: «Встретив кавалерию, нас останавливающую, я выбежал вперед, закричал людям: “За мной!” и пробился штыками». Штыковая атака царского эскорта серьезно увеличивала вину Панова; с чего бы ему сочинять ее? А вот у Николая были веские причины приукрасить свою роль. Впрочем, адъютант Бенкендорфа вспоминал, что «государь приказал пропустить этих несчастных к мятежникам». Видимо, царь просто соизволил отступить...

К этому времени мятежники были уже окружены. Дорогу лейб-гренадерам Панова преграждали преображенцы, измайловцы и гвардейские егеря. Ударом во фланг они могли бы раздавить лейб-гренадер. Но они даже не попытались этого сделать, на глазах у командующего гвардейской пехотой генерала К. И. Бистрома, и беспрепятственно пропустили гренадер мимо себя. Полковой командир Стюрлер все еще шел за гренадерами и уговаривал их вернуться в казармы. Но на площади Каховский выстрелил в него, а Оболенский ударил шпагой по голове. После этого около 130 лейб-гренадер переметнулись на сторону царя (из них даже составили сводную роту)...

Таким образом, распространенные представления о том, что декабристы типа организованно вышли на площадь и тупо стояли, совершенно неверны. В действительности, события приняли столь динамичный и остросюжетный характер, что их участники сами едва успевали понимать, что происходит. Всё постоянно менялось, как в калейдоскопе. Одна эпопея поручика Н. А. Панова потянет на полнометражный триллер. Ход событий этого дня был закручен так, что создатели фильма «Союз Спасения» просто отдыхают…

Окончательная диспозиция войск на Сенатской площади представлена ниже согласно классической схеме Г. С. Габаева.

VII. Конец мятежа

И только в сумерки (после трех часов) события перешли в фазу пассивного противостояния (длившуюся всего-то час), как этого и хотели представители умеренного крыла. Смеркалось, холодало (восемь градусов мороза, сырой ветер). Расстановка сил окончилась (см. рисунок). Силы мятежников составили примерно 3100 штыков; им противостояло около 12 тысяч солдат (пехота, кавалерия). Иногда декабристов обвиняют в бессмысленном бездействии. Руководители восстания видели все свои беды в неявке диктатора Трубецкого на площадь. Дескать, не явился, не отдал нужных распоряжений… А что, собственно, могли предпринять мятежники? И какую чудодейственную команду мог им отдать Трубецкой? При таком соотношении сил (1 к 4), декабристам следовало держать оборону. Они и заняли хорошую оборонительную позицию. Можно было нанести удар свежими силами по Зимнему дворцу с тыла. Что и попытался сделать Панов…

Впрочем, соотношение сил – вопрос весьма условный. Особых симпатий к Николаю правительственные войска не испытывали. Измайловский полк можно было считать объективным резервом мятежников в тылу Николая. А на мосту еще стояли две роты возмутившихся финляндцев во главе с Розеном. Позади измайловцев стояли егеря Бистрома. О них стоит сказать особо. Командующий пешей гвардией генерал К. И. Бистром весь день вел себя довольно неоднозначно. Именно его адъютантами были Оболенский и Ростовцев, и трудно представить себе, чтобы он был не в курсе дела, что за люди к ним ходят и о чем ведутся разговоры. Ранее он был командиром лейб-гвардии Егерского полка, и полк был ему предан. Шефом полка был Константин, и полк был против переприсяги. И 14 декабря Бистром сделал все, чтобы оттянуть присягу егерей. Возможно, он вообще собирался вывести на площадь еще не переприсягнувший полк. И на Сенатской площади Бистром, вместо того чтобы принять командование всей пешей гвардией, стоял в тылу возле Егерского полка, позади ненадежных измайловцев. Отсюда он мог ударить Николаю в тыл либо взять Зимний. И за ним солдаты пошли бы; Бистром, генерал суворовской закалки, был обожаем гвардией. Но он откровенно выжидал, чем кончится дело. И если бы мятежники повели более активные действия, Бистром легко мог бы поставить Николая в безвыходное положение. Конечно же, нелояльное поведение Бистрома было замечено Николаем. В отставку Бистрома он не отправил, но звание генерал-адъютанта дал с большим опозданием, и лишь после ходатайства других…

Таким образом, если бы мятежники пошли в атаку, то могли бы рассеять часть верных царю войск, а другую часть присоединить к себе. Но, во-первых, они не знали ситуацию так, как она известна теперь. Во-вторых, посылать пешее каре против превосходящих сил и кавалерии было рискованно (мятежники утрачивали выгоды своей позиции и открыли бы фланги и тыл для атак). В этих условиях, им только и оставалось демонстрировать несокрушимую выдержку. Что они и делали. А смысл? Есть и смысл. Мятежники были уверены, что стоят за правое дело; в правительственных же войсках такой уверенности не было. Большинство гвардейцев присягнуло Николаю лишь потому, что не видело альтернативы. А теперь – вот же она, альтернатива: каре декабристов! Мятежники слали агитаторов к правительственным войскам, призывая присоединиться. И эти призывы воспринимались сочувственно. Весь вечер декабристы принимали гонцов, которые передавали: «Мы с вами, братцы, но боимся офицеров. Продержитесь до темноты, а ночью мы к вам перейдем». Симпатии народа также были не на стороне Николая. А народу на площади было много. Больше, чем нужно. Были, впрочем, дезертиры и у декабристов. Но было ясно, что время работает на мятежников, и что к утру соотношение сил изменится. Это хорошо понимал и Николай (который после подавления мятежа самым странным находил то, что его с братом не пристрелили по ходу дела). Поэтому молодой царь вынужден был вступить в долгие переговоры с мятежниками, как ни трудно ему это было, после столь неудачных кавалерийских атак.

Первым таким парламентером был командующий гвардейским корпусом генерал Воинов (именно в его присутствии Милорадович и заставил Николая отречься от престола). Но Воинов, в отличие от Милорадовича, агитировал мятежников вяло и неохотно; в конце концов, народ забросал его камнями. Следующим был митрополит Серафим, на которого возлагались большие надежды. Он стал уверять мятежников, что они выступают против Бога и церкви. Ему резонно возразили: «Какой ты митрополит, когда на двух неделях присягал двум царям? Поди, батюшка, домой, помолись за нас за всех, здесь тебе нечего делать!».

Мятежные моряки потребовали к себе великого князя Михаила Павловича. И, скрепя сердце, Николай был вынужден послать к мятежникам своего младшего брата. Однако переговоры не были ни успешными, ни настойчивыми. Оба Павловича, видимо, так и не поняли главного. Им казалось, что мятеж – это недоразумение. И стоит только объяснить мятежникам, что Константин действительно отрекся и переприсяга законна – так сразу всё и образуется. Однако солдаты желали услышать отнюдь не юридическую трактовку дела, а обещания улучшения своей жизни и сокращения срока службы. Мотив незаконной переприсяги сыграл важную роль в начальный момент, а потом на первый план вышло желание добиться чаяний о лучшей жизни, поэтому гвардейцы и мерзли на морозе, не желая безрезультатно возвращаться в казармы. Миссия князя Михаила закончилась тем, что поэт В. К. Кюхельбекер едва не застрелил его, но пистолет дал осечку. Затем опять приехал агитировать генерал Воинов, и опять безуспешно. В 1826 году он был снят со своего поста. Если бы царь хоть что-то пообещал типа реформ, и скостил срок службы лет на 5 хотя бы в гвардии, то дело, может быть, кончилось бы бескровно. Но Николай был готов лишь помиловать мятежников, и не более того. Ему удалось победить и продлить абсолютное самодержавие, но это была пиррова победа. В 1917 году Николай II проявил такое же тупое упрямство, и ему это обошлось гораздо дороже…

Между тем события вступали в решающую фазу. У мятежников возник кризис управления. Диктатор Трубецкой так и не явился, Рылеев после часу дня тоже куда-то пропал (искал Трубецкого или сам внутренне сломался). Булатов, кажется, собирался возглавить мятежников, но, придя на площадь и оценив соотношение сил, счел за благо остаться возле царя, с пистолетами под плащом (после мятежа он всё равно был арестован и покончил с собой в тюрьме). И тогда, в преддверии спасительной темноты, восставшие избрали себе нового диктатора: поручика князя Е. П. Оболенского. Из всех руководителей восстания он был единственным, кто не только стоял на площади до конца, но и вел себя весьма активно (руководство сначала предложили капитан-лейтенанту Н. А. Бестужеву, как старшему по званию и штаб-офицеру, но он отказался командовать на суше).

Было четыре часа дня. Московцы стояли на площади уже пятый час. Пообедать успели только лейб-гренадеры, пришедшие позже всех. Все замерзли и устали. Никто уже ничего не кричал, в воздух не стреляли. Осмелевшая полиция стала понемногу разгонять народ. Но, по свидетельству декабриста Д. И. Завалишина, народ требовал у мятежников оружия, обещая «весь Петербург перевернуть вверх дном в полчаса». Важный малоизвестный момент восстания [3]: предпринималась даже кавалерийская атака на «чернь», но она была отбита палками, досками и булыжниками. Вообще, популярное мнение, восходящее еще к Герцену, что якобы «декабристам на Сенатской площади не хватало народа», несостоятельно: народу было гораздо больше, чем нужно. Но декабристы менее всего хотели народного бунта; в этом они были классово солидарны с царем.

Мятежники чувствовали себя тревожно, однако их противники беспокоились еще больше. Темнота внесла бы решающее изменение в расклад сил, и все это понимали. Генералы И. В. Васильчиков, И. О. Сухозанет и К. Ф. Толь уговаривали Николая использовать артиллерию. За пушками послали уже давно, еще после неудачных кавалерийских атак. Генерал Сухозанет привез на площадь четыре орудия (под командованием поручика И. М. Бакунина) из пешей артиллерии (конных артиллеристов задействовать не получилось). Сложнее было с зарядами. Начальник артиллерийской лаборатории полковник Челяев при первых же выстрелах в городе запер ворота и отказался выдать заряды без письменного приказа. Но небольшой боезапас был доставлен вместе с орудиями, им-то и велась стрельба (впрочем, преобладает мнение, что орудия прибыли без зарядов).

Николай долго не мог решиться на картечь. Нельзя было предвидеть, чем это может кончиться. А вдруг присягнувшие ему войска взбунтуются, возмущенные артобстрелом своих товарищей? Или затаят ненависть, которая потом изольется новым заговором? Да и не хотел Николай проливать кровь своих подданных в первый же день царствования. Но вокруг бесновался народ, и царь боялся, что ночью «бунт мог сообщиться черни». Был послан последний парламентер, генерал Сухозанет. Он якобы обратился к мятежникам с призывом: «Ребята, пушки перед вами, но государь милостив – не хочет знать ваших имен и надеется, что вы образумитесь». Но его обозвали подлецом и прогнали...

У мятежников еще был последний шанс: атаковать и отбить пушки (расстояние до орудий не превышало сотни шагов). Конечно, они при этом попали бы под фланговые кавалерийские удары, но чем это хуже картечи? Однако никто не решился повести каре в последнюю штыковую атаку (хотя такие мысли высказывались). Видимо, декабристы до конца не хотели верить, что пушки начнут стрелять. Или надеялись, что измайловцы все-таки восстанут и захватят орудия с тыла. Новый диктатор Оболенский пытался созвать совещание (хотя диктатор – это командир, а не председатель совета; совещаться нужно было, когда его выбирали диктатором).

Из всех, кто вышел на площадь, Николай в наибольшей степени проявил способности лидера. Лично руководил войсками, хотя в их надежности не был уверен, и лишнюю кровь проливать не хотел.

Дважды Николай давал команду стрелять и дважды отменял ее. Наконец, отдал приказ и ускакал к Зимнему (видимо, сдали нервы). Поначалу выстрела не последовало. Канонир правофлангового орудия с ужасом твердил поручику И. М. Бакунину: «Свои, ваше благородие…». Из трех орудий было сделано шесть выстрелов картечью, и потом еще пущено три ядра. Потом дважды ударило четвертое орудие.

Боевые порядки мятежников были опрокинуты. Солдаты и матросы прыгали на лед Невы. Попытка Кюхельбекера повести повстанцев в штыковую атаку была запоздалой. Михаил Бестужев стал (под обстрелом!) строить московцев на льду, чтобы захватить Петропавловскую крепость (она могла стать базой), но и это было запоздалым решением: ядра пробивали лед, образовалась полынья, солдаты стали тонуть, и колонна рассыпалась, все бросились на берег...

Вот как сам М. Бестужев описывал последние минуты мятежа:

«Меня увлекла толпа бегущих солдат. Я забежал вперед.

– За мной, ребята! – крикнул я московцам и спустился на реку. Посередине ее я остановил солдат и с помощью моих славных унтер-офицеров начал строить густую колонну, с намерением идти по льду Невы до самой Петропавловской крепости и занять ее. Если бы это удалось, мы бы имели прекрасную точку опоры, куда бы могли собраться все наши и откуда мы бы могли с Николаем начать переговоры, при пушках, обращенных на дворец. Я уже успел выстроить три взвода, как завизжало ядро, ударившись в лед и прыгая рикошетом вдоль реки... Я продолжал строить колонну, хотя ядра вырывали из нее то ряд справа, то слева. Солдаты не унывали, и даже старики подсмеивались над молодыми...

Уже достраивался хвост колонны, как вдруг раздался крик:

– Тонем!

Я увидел огромную полынью, в которой барахтались и тонули солдаты. Лед, под тяжестью собравшихся людей и разбиваемый ядрами, не выдержал и провалился. Солдаты бросились к берегу и вышли к самой Академии Художеств.

– Куда же мы теперь? – спросил меня знаменосец...».

После этого наступил час полиции и мародеров: мертвых и раненых (кто не мог уйти) грабили дочиста и сбрасывали под лед… Даже у раненного генерал-губернатора Милорадовича стащили часы, орденские звезды и перстень (подаренный вдовствующей императрицей).

В заключение вспомним имена самых активных декабристских деятелей. Именно деятелей, а не мыслителей декабризма. Тех, кто, собственно, и провел восстание. Их портреты см. в доп. материалах.

Руководители: полковник князь С. П. Трубецкой; поручик князь Е. П. Оболенский; отставной подпоручик, правитель дел Российско-Американской компании К. Ф. Рылеев. Трубецкой разработал план восстания и сделал необходимые распоряжения. Но план обломался, и диктатор так и не вышел к мятежникам. Он вертелся вокруг да около и выжидал, не соберется ли на площади достаточно войск, чтобы можно было быть уверенным в успехе. Участвовать в деле, которое не приведет к успеху, он не хотел. Оболенский принимал активное участие в общем руководстве мятежом, но даже когда его выбрали диктатором, не смог дать делу новый импульс. Рылеев тоже активно суетился, но лидером не был. Фактически мятежные войска были без руководителя.

Младшие руководители: капитан А. И. Якубович и полковник А. М. Булатов. Якубович взялся поднять морской Гвардейский экипаж, Измайловский полк и взять Зимний дворец вместе с царской семьей. Он не сделал ничего, только мелькал на Сенатской площади в гуще событий, без толку. Булатов же должен был поднять лейб-гвардейский Гренадерский полк, но даже не явился на площадь, а остался в свите царя.

Командиры (это те, кто привел солдат на Сенатскую площадь).

Московский гвардейский полк: штабс-капитаны Д. А. Щепин-Ростовский, Михаил и Александр Бестужевы. Им было сложнее всего: они были первыми. Однако же они вывели на площадь пять рот (в составе около 700 человек). Самым активным был Щепин-Ростовский, который своей саблей отогнал командира бригады, командира полка и командира батальона. Но он был мятежником, а не революционером, ему не было дела до конституции, он лишь хотел посадить на трон Константина.

Морской Гвардейский экипаж: братья капитан-лейтенант Н. А. Бестужев, лейтенант А. П. Арбузов и мичман П. А. Бестужев. Они привели на площадь весь Гвардейский морской экипаж, с полным составом нижних чинов и большинством офицеров (1100 человек).

Гвардейский Гренадерский полк: поручики А. Н. Сутгоф и Н. А. Панов. Уже после присяги всего полка Сутгоф вывел на площадь свою роту, а Панов не только вывел весь остальной полк, но и чуть было не взял Зимний дворец со всей царской семьей (только что прибывший сапёрный полк помешал), а по пути на Сенатскую площадь «пробился штыками» через эскорт кавалергардов с царем во главе.

Гвардейский Финляндский полк. Поручик А. Е. Розен не смог поднять солдат на мятеж, но уже на мосту сумел-таки остановить две с половиной роты и вывести их из повиновения.

Ну и, конечно же, отставной поручик П. Г. Каховский. Вместе с Рылеевым он все утро объезжал полки, поднимая их на мятеж, всё время был на площади и лично принял участие в убийстве Стюрлера и Милорадовича.

Итак, главные командиры, которые привели солдат на площадь – это семь обер-офицеров и один штаб офицер; из них половина – братья Бестужевы (ну и семейка!).

К слову, именно Николай Бестужев заявил царю в ответ на обещание помилования в случае раскаяния: «В том-то и несчастье, что Вы всё можете сделать; что Вы выше закона! А мы желаем, чтобы впредь жребий Ваших подданных зависел от закона, а не от вашей угодности».

VIII. Кровавые итоги

Общий баланс погибших с обеих сторон подведен отчетом Министерства юстиции: «генералов – 1 [Милорадович], штаб-офицеров – 1 [Стюрлер], обер-офицеров разных полков – 17, нижних чинов лейб-гвардии Московского полка – 93, гренадерского – 69, [морского] экипажа гвардии – 103, Конного – 17, во фраках и шинелях – 39, женска пола – 9, малалетних – 19, черни – 903. Общий итог убитых – 1271 человек». Три четверти убитых – это чернь... И кто сказал, что декабристам не хватало народу?

Всего по делу о декабристах было привлечено к следствию 579 человек; из них 316 было арестовано и 289 признано виновными. Пятеро казнены, 124 отправлены в Сибирь на каторгу (45 человек получили по 20 лет или пожизненно), остальные 160 – главным образом разжалованы и переведены на Кавказ.

Рядовые участники мятежа в столице, поверившие обману своих командиров, были помилованы. Из солдат Черниговского полка, нарушивших присягу (принятую еще за несколько дней до мятежа), 120 человек подверглось жестоким физическим наказаниям; затем их и остальных (всего 877 человек) сослали в Сибирь. Но и из числа формально помилованных значительная часть (более тысячи) была отправлена в мясорубку Кавказской войны.

Будучи арестованы, декабристы вели себя по-разному. Одни – стойко, другие – насмешливо, третьи откровенничали. Главари мятежников недолго отпирались. Рылеев (которому царь пообещал прощение) уже вечером 14 декабря указал на Трубецкого, который многое «может пояснить и назвать главных». И князь Трубецкой, как образцовый штабист, составил «историю общества, различных его отраслей и список членов». В списке было шесть десятков имен, с прибавлением: «Кого не помню, должен знать Пущин». Историк М. П. Покровский признал, что «основной список заговорщиков был составлен по показаниям Трубецкого». Поэт А. И. Одоевский, накануне восстания твердивший: «Ах, как славно мы умрем!», после ареста сам рвался на допросы: «Я надумался... Вы найдете корень… Я донесу систематически… Ни одного не утаю… даже таких назову, которых ни Рылеев, ни Бестужев не могут знать». Николаю он тоже писал о необходимости исторгнуть из России «корень зла». Однако всё это не помешало Одоевскому провозгласить впоследствии из «глубины сибирских руд»: «Своей судьбой гордимся мы», «в душе смеемся над царями». Ох уж эти поэты! Вечно их куда-то заносит…

Следствие возглавляли генералы А. Х. Бенкендорф (курировал расследование Северного общества) и А. И. Чернышев (Южного). Своей злобной суровостью Чернышев вызвал общую ненависть всех декабристов, тогда как Бенкендорф своей снисходительностью и мягкостью снискал их симпатию. Вот и конкретные цифры: число освобожденных с оправдательными приговорами составило 24 из 89 у Бенкендорфа против 11 из 100 у Чернышева; из пяти казненных декабристов трое были подследственными Чернышева. Во время исполнения приговоров, декабрист Южного общества полковник П. В. Аврамов попросил разрешения передать брату свои новые золотые эполеты; Бенкендорф охотно отдал соответствующее распоряжение начальнику караула. Когда же майор Н. И. Лорер хотел передать свои эполеты одному унтер-офицеру, Чернышев приказал бросить их в огонь. Однако в советскую эпоху добрейший Бенкендорф был демонизирован (как шеф жандармов и начальник III отделения царской канцелярии). А ведь он покровительствовал и Пушкину, и Гоголю. Бенкендорф проигнорировал стих Лермонтова «Смерть поэта»; а когда Лермонтов всё же был сослан царем за это стихотворение в армию на Кавказ (по доносу бдительной дворянской общественности), Бенкендорф выхлопотал у царя возвращение корнета Лермонтова в гвардию (как личное для себя одолжение) и взял его на поруки. Лермонтов был даже произведен в поручики, но проштрафился на дуэли с Барантом. Чернышев же сделал отличную карьеру: 26 августа 1827 года был поставлен управлять военным министерством в должности товарища начальника Главного штаба и сохранял этот пост до 26 августа 1852 года. Этот бывший шпион и диверсант не уделял внимания развитию огнестрельного оружия, настаивал на том, что исход сражений решает холодное оружие и рукопашная схватка. И в итоге вооружение армии огнестрельным оружием оставалось практически неизменным с 1812 года, тогда как зарубежные армии перешли на капсюльные штуцеры. К Крымской войне армия оказалась абсолютно не готовой.

К главарям мятежа российская Фемида была необъективна. Сергей Муравьев-Апостол возглавил мятеж после присяги; ему рассчитывать было не на что. Но вместе с ним отправили на казнь Бестужева-Рюмина, его молодого и наивного помощника. Пестель и князь Трубецкой были главарями восстания; оба готовили его, и оба в нем не участвовали. Но Пестель даже не пытался поднять мятеж перед своим арестом, имея еще полк в своих руках, а Трубецкой отдал приказы к восстанию. Однако Пестеля повесили, а князя Трубецкого пощадили… На следствии Трубецкой пытался спасти свою жизнь, тогда как Пестель вел себя гордо. Раскаяние князю было зачтено, но большее значение, видимо, имели его знатное происхождение и придворная родня. А Пестель был выскочкой из низов… Рылеев был одним из руководителей восстания; Каховский призывал всех к мятежу и совершил два убийства; они оба были казнены. Князь Оболенский также руководил восстанием (как и Рылеев) и тоже убивал Милорадовича и Стюрлера (как Каховский). Он вдвое больше заслужил смертную казнь. Но был помилован (древний род Рюриковичей, большая знатная родня, с которой Николай не хотел портить отношения), хотя к Николаю ходила целая делегация генералов с требованием казнить Оболенского. Впрочем, Рылеева, кажется, обрекли на смерть по другой причине; Николай и хотел его помиловать, но вдовствующая императрица Мария Федоровна настояла на его казни. Возможно, Рылеев (как секретарь Российско-Американской компании) слишком много знал о ее связях с заговорщиками.

Главным мотивом обвинения была подготовка цареубийства. По этому поводу Павел Пестель сказал: «Я еще не убил ни одного царя, а среди моих судей есть и цареубийцы!». Имелся в виду член Комиссии генерал Голенищев-Кутузов, один из убийц Павла I… Многие из декабристов были осуждены за неосторожные слова, а не за реальные дела; однако же до конца заговор раскрыт так и не был. Показания против представителей высшей знати Николай I собрал в особую секретную папку, которую потом уничтожил.

Процедуру казни декабристов Николай расписал детально. Такова была мелочно-педантичная натура царя. Свои собственные похороны он расписал позднее столь же подробно.

Тем не менее, царь сделал некоторые выводы. Он использовал в своей политике заветы декабристов о необходимых реформах государственного управления. Он даже несколько раз пытался отменить в России крепостное право (это якобы вообще было его мечтой), но всё время что-то мешало: то восстание в Польше, то революции в Европе… Эту проблему он так и не смог решить и передал ее Александру II. В общем, Николай I оказался плохим политическим танцором… И его наследнику пришлось плясать на раскаленной сковородке…

В начале XIX века еще была возможность плавного смягчения крепостного права, надо было дать больше свободы крепостным, не отрывая их от земли. И Александр I, и Николай I эту возможность упустили. После Крымской войны уже поздно было что-то делать плавно, и проблема крепостного права была решена наполовину и наперекосяк: крестьянам дали свободу, но без земли. Это привело к значительному росту люмпен-пролетариата, который и явился тем динамитом, который взорвёт царскую Россию.

Заключение

Возникают естественные вопросы: почему всё-таки провалился мятеж, и была ли возможной победа декабристов? Только не нужно нести высокопарную чушь о том, что, дескать, «история не знает сослагательного наклонения». Такое мнение высказывают историки, для которых история – это всего лишь сборник летописей. Важным аспектом исторического знания является установление причинно-следственной связи между историческими событиями. И если мы понимаем эту связь, то должны уметь отвечать на вопросы, к каким последствиям привело бы изменение тех или иных причин.

Упрек советских историков декабристам («страшно далеко они от народа») несостоятелен. Народу на Сенатской площади было и так больше, чем нужно, но разжигание народного бунта не было целью декабристов и не могло быть. Декабристы вообще думали не о народе, а о державе (а некоторые пеклись и о себе; в случае удачи их вознесло бы вверх). Солдат же, которые доверили им свои жизни, декабристы и вовсе вывели на площадь, используя грязный обман. Вся операция мыслилась как широкий гвардейский переворот, и была задумана довольно неплохо. Если бы всё пошло так, как это распланировал штабист Трубецкой, мятеж имел бы успех. Для удачи не хватило немногого; осечка вышла с главными исполнителями: Якубовичем и Булатовым. Если бы в морской экипаж был направлен более ответственный офицер – всё могло окончиться по-другому. Но даже после того как с Якубовичем обломилась главная ветвь плана и вся операция пошла по линии стихийного гвардейского бунта – шансы на победу сохранялись. Конечно, выступать днем против превосходящих правительственных войск было бы и рискованно, и нецелесообразно. Следовало либо пассивно дожидаться темноты (когда расстановка сил изменилась бы), либо спуститься на лед Невы и укрепиться в Петропавловской крепости (которую и так уже занимали лейб-гренадеры). В отсутствии твердого руководства, ограничились пассивным вариантом. Активность проявил Николай, задействовав артиллерию. А задействовал ее он лишь потому, что подавить мятеж другими средствами (кавалерия, пехота) не было возможности. Именно в эти последние пять минут перед картечью и была решена судьба восстания. Мятежникам следовало устремиться вперед и отбить орудия у противника, не надеясь на то, что по ним не осмелятся стрелять из пушек. Конечно, повстанцы были бы тут же атакованы с флангов превосходящими силами. Но зная, какие настроения витали в правительственных войсках (а декабристы это знали) и учитывая неуспех предыдущих кавалерийских атак, можно было смело надеяться, что до избиения мятежников дело не дойдет. Всё смешалось бы в одну кучу, и образовалась бы бесформенная и неуправляемая толпа. Возникла бы свалка с непредсказуемым исходом, использовать против которой картечь было бы нельзя (и бесполезно, и опасно). В этой ситуации Николай и вся его свита полностью утратили бы контроль над ситуацией, и их превосходство в силах развеялось бы в ночной темени... Возможно, что именно тогда повернуть дело в нужную сторону смог бы Бистром, который имел и авторитет в гвардии, и полк под своим непосредственным управлением, и выгодную позицию в тылу.

О том, насколько малое значение в подобных мятежах имеет простой баланс сил, ясно из восстания на броненосце «Потемкин». Когда броненосец вышел навстречу правительственной эскадре, ему противостояло 5 броненосцев (не говоря уже о других кораблях). На близкой дистанции миноносцы легко могли пустить «Потемкина» ко дну за считанные минуты. А ведь жуткая смерть экипажей, заживо погребенных на потопленных при Цусиме броненосцах, была у всех на устах… А у «Потемкина» еще и были проблемы с управлением огнем (как это показал неудачный обстрел Одессы)... Однако же потемкинцы пошли в атаку не раздумывая. Дважды броненосец прорезал строй эскадры, угрожающе вращая башнями (и неизвестно, могли ли пушки из этих башен стрелять; корабль еще не прошел артиллерийских испытаний). Эскадра вынуждена была отойти. При этом еще один броненосец («Георгий Победоносец») остался с «Потемкиным»...

Таким образом, для успеха мятежа не хватило совсем немного – твердого оперативного руководства повстанцами. Рылеев повторял в те дни: «Тактика революций заключается в одном слове: дерзай!». Вот такого дерзкого лидера у декабристов Северного общества и не нашлось... В Южном обществе такие лидеры были.

Важно оговориться. Конечно же, автор отнюдь не имеет в виду с высоты своего теплого дивана задним числом поучать декабристов, как им следовало поступать в тот холодный ветреный день, который они и так провели на нервах. И уж конечно автор не мнит, что на их месте смог бы сделать больше. Просто автор хочет доказать, что весь этот мятеж отнюдь не был жертвой обреченных заранее. Нет, у декабристов были высокие шансы на победу. И хотя по ходу дела эти шансы неуклонно падали, даже после полной расстановки сил возможность победы всё еще оставалась. Всё решилось в последние пять минут... Ну что же, не получилось... А могло бы и получиться.

Вот что говорил в Сибири Е. П. Оболенский Е. И. Якушкину (младшему сыну декабриста И. Д. Якушкина):«За несколько месяцев до 14-го мои прежние убеждения начали уже колебаться. У меня явилось сомнение: хоть мы и убеждены, что стремимся к добру, но вправе ли мы насильно навязывать это добро народу. Ежели бы мы были выборные от народа – это было бы другое дело, но народ нас ни на что не уполномочил. Об этом мы обыкновенно и спорили с Рылеевым, – он доказывал, что это не только наше право, но и наша обязанность... В последний раз он был у меня 13-го... тут же был и Ф. Глинка; я помню, он спросил у меня: сделали ли мы какие-нибудь распоряжения, чтобы овладеть крепостью; я отвечал, что нет. Он настаивал в том, что это необходимо. И точно – Глинка был прав, ежели бы мы заняли крепость, 14-е могло бы кончиться совсем не так, как оно кончилось».

А вот что думал А. В. Розен: «Эта сила на морозе и в мундирах [каре декабристов] стояла неподвижно в течение нескольких часов, когда она могла взять орудия, заряженные против нее. Орудия стояли близко под прикрытием взвода кавалергардов, под командою члена тайного общества И. А. Анненкова. Нетрудно было приманить к себе лейб-гвардейский Измайловский полк, в котором было много посвященных в тайные общества».

Таким образом, сами декабристы видели и другой исход своего мятежа. Другой вопрос, что было бы после этого. Кровавая каша? Развал России? Конечно, неминуемыми следствиями успеха мятежа были бы внутренние смуты и ослабление внешнеполитического влияния России. Но, может быть, таким путем удалось бы избежать ужасов Гражданской войны столетием позже? Николай I еще сумел удержаться на троне, но не смог сохранить величие России на прежнем уровне, как ни старался. Поражение в Крымской войне – вот итог его царствования. Российское самодержавие изрядно прогнило, его падение было вопросом времени.

Еще раз предоставим слово Розену: «На упрек в употреблении для восстания и переворота военной силы, которая назначена на охранение и на защиту общественного спокойствия, замечу только, что к тому прибегли обдуманно для избежания междоусобной брани, для быстрого введения первоначального нового порядка. Напрасно много твердили и писали, что восстание 14 декабря осадило Россию назад на полстолетия и не позволило правительству привести в скорейшее исполнение свои благие намерения. Напротив того, оно было поводом к изобличению всех злоупотреблений старинных и новых, и вместе с тем последовавшее расследование заговора указало не только на язвы государственного устройства, но и представляло средства к вернейшему и скорому излечению. Новый государь в несколько месяцев узнал все состояние России лучше, нежели то удалось предшественникам его в десятки лет».

Действительно, у царя-победителя Александра было 10 лет после войны для исполнения «благих намерений». Но на практике всё свелось к организации военных поселений, запрещению всяких тайных обществ и разгону Семёновского полка. Какие же основания считать, что Николай бы преуспел больше в «благих намерениях»? Он даже армию не смог подготовить к Крымской войне.

В заключение немного от себя. Конечно, многие декабристы были наивными, но благородными мечтателями. Ну, если можно назвать благородными людей, которые обманом вывели солдат под картечь... Но дураков на Руси и так на рупь ведро, а вот людей благородных… Поэтому ошибки декабристов представляют куда больший интерес, чем глупости обычных дураков и подлости заурядных мерзавцев. Декабристы были не ангелами, но и не демонами. Они были всего лишь людьми, причем (что важно!) людьми своего времени, и судить о них нужно по меркам того века.

Следует оценить и такой момент, как роль кровопролитий. Этот аспект не привлекал к себе особого внимания. В советское время так и вообще считалось, что пролить кровь ради благой цели – это святое («дело верно, когда под ним струится кровь» – логика бандитов). Вспомним школьный хрестоматийный текст: «Пусть сильнее грянет буря!». Но всякая революция – это хирургическое вмешательство господа Бога в лечение больного общества, когда терапия уже бессильна. Представьте себе, как в операционную вламывается фанатик с горящими глазами и кричит хирургам: «Режьте глубже! Пусть сильнее хлыщет кровь!». Горько писать такое о Горьком. Быть может, пережив революцию и гражданскую войну, Алексей Максимович иначе стал воспринимать свой опус?

Но давайте вернемся к восстанию декабристов и рассмотрим этот вопрос (роль кровопролитий) без эмоций и сантиментов, а лишь с точки зрения «революционной целесообразности».

Генералитет, в своей массе, был против Николая. Генералы рассчитывали на возмущение офицерского корпуса. Но явная агрессивность декабристов отпугнула не только генералов, но и штаб-офицеров, а на нижние чины произвела нежелательное впечатление. Щепин-Ростовский, выводя роты Московского полка, ранил саблей двух генералов и полковника… Не слишком ли круто? Необходимости в этом не было: по воспоминаниям М. Бестужева, Фредерикс и так шарахнулся от пистолета, Шеншин уговаривал отдельную кучку солдат, а Хвощинский сам побежал прочь от одного вида сабли. И полковник Неелов, готовый встать в ряды мятежников хотя бы прапорщиком, в итоге оказался на другой стороне. Братья Бестужевы безо всякого кровопролития подняли на мятеж Гвардейский морской экипаж в полном составе (правда, и сопротивления они не встретили). Сутгоф и Панов, также не проливая крови, вывели на площадь лейб-гвардейский Гренадерский полк, игнорируя полкового командира Стюрлера, который плелся следом, пока не был убит Каховским и Оболенским; после этого свыше ста гренадер перешли на сторону царя… Милорадовича можно было свалить на землю и прогнать; но его убили. Узнав об этом, полковник Тулубьев (готовый вести на площадь батальон Финляндского полка) вернул солдат в казармы…

И это только факты, которые хорошо известны. А что творилось в душах штаб-офицеров и генералов при виде кровавой резни, которой они совершенно не предвидели и не хотели?.. Когда после подавления мятежа одни упрекали Николая в кровопролитии, другие напоминали им, что из ран Милорадовича тоже ведь не шампанское текло… Кровь, пролитая декабристами в процессе мятежа, пошла во вред их успеху. Не следует выдавать оголтелый экстремизм за благородный героизм. Куда большее значение для успеха имеют сосредоточенная решимость и согласованная организованность…

Еще один вывод, который можно сделать, – чистые дела не делаются грязными руками, а важные вещи нельзя поручать ярым болтунам. Пестель пытался использовать пройдоху Майбороду – и последний просто предал его, что привело к разгрому Южного общества. Трубецкой поручил Якубовичу важнейшее задание – и тот провалил всё дело...

И главный вопрос: а оно того стоило? Началось всё с интриги высокомерного генералитета, продолжилось заговором наивных мечтателей, а закончилось бестолковым и плохо организованным мятежом. В итоге: масса пролитой напрасно крови и отлучение от гвардии наиболее прогрессивных офицеров... Если не было твёрдой уверенности в главных исполнителях и надежной организации всего дела, то стоило ли начинать на авось? Пример Семёновского полка показал, что мирный протест ничего не даст, а устраивать народный бунт никто из декабристов не хотел (кроме Якубовича, который призывал к разгрому кабаков). После отказа Якубовича и Булатова от взятых на себя обязательств нужно было брать Петропавловскую крепость, и уже оттуда ограничиться протестом. Или же отказаться от мятежа. Впрочем, мы слишком смутно представляем, как вообще планировали руководители мятежа проводить восстание после того, как начальный план провалился. Факт, что мятеж оказался слишком плохо организован для верхушечного переворота, и недостаточно массовым для стихийного восстания и пассивного противостояния.