Музеум

Глава 1

... В народной памяти ещё не утонули гуситские восстания, которые сделали Чехию передовым европейским государством; волнения горняков на Кутной горе и вольница «чешских братьев». Но те времена прошли. Маленькая страна ещё толком не осознала, что австрийская кабала — это надолго.

Хватало собственных проблем. Жизнь менялась и менялась не в лучшую сторону. Можно было проснуться утром и узнать, что берна опять выросла. Магнаты скупали города десятками, сёла так и вообще шли на сдачу. Крестьяне рыли для панов бесконечные пруды. Дорожал хлеб. Для горожанина первое было в плюс, второе нет. Впрочем, на то время пришёлся расцвет пивоварения, а пиво способно примирить человека со многим.

Человек, о котором пойдёт речь, был обречён на крестьянскую долю, но счастливый случай вывел его в люди, то есть в столицу. А в итоге — в большой мир. Эпоха Великих географических открытий чуть не убила его страну, просто потому, что торговые пути стали преимущественно морскими, а серебро, которым издревле славилась Богемия, на других континентах оказалось дармовым. Эпоха Великих географических открытий чуть не убила его страну и стала смыслом его жизни.

1.

Карел по прозвищу Кулганек, что значит хромой, потому что родился с недоразвитой левой ногой, появился на свет на юге, в тихом местечке Велькославен — в семье мельника. Белёное медлительное чудовище с исполинскими облезлыми крылами стало его вторым домом, а мука не только покрыла всё в его мире, но и, казалось, забила до горлышка человеческое нутро. Иногда молчаливый задумчивый мальчик в ужасе просыпался ночью, потому что ему снилось, что он и есть — мука, из которой замесили тесто. Он беззвучно кричал, надрываясь в вязком крике, но большие руки, испещрённые чёрными трещинками, водружали его на противень, чтобы задвинуть в испепеляющую печь. Последнее, что мальчик видел перед пробуждением, была печная заслонка, отрезающая его от света и от жизни.

Всем вокруг было понятно, что хилый мальчишка не приспособлен для тяжёлого крестьянского труда, поэтому и родители, и братья, и даже единственная сестра относились к нему пренебрежительно. Кулганек обязательно бы зачах, если бы в один прекрасный день из самой Праги не приехал бы человек с невообразимо сложным именем — Даниил Адам Велеславин: учёный, переводчик, типограф.

Впрочем, всё это одиннадцатилетний паренек узнал позже. А тогда, прохладным весенним утром, он вздрогнул от окрика, потом чуть ли не полчаса путано рассказывал в окошко экипажа скрытому тенью и занавесями пассажиру, как обстоят дела в родном Велькославене, и наконец нёсся, рассекая ветер, чтобы рассказать старику о приезде сына. В тот момент он чувствовал себя очень полезным, ну прямо как марафонец, который несет весть об окончании войны.

Даниил Адам из Велькославена был без преувеличений человеком возрождения, оставаясь при этом чиновником от словесности. Возрождение в Чехии позже назовут — веком Велеславина. Сын мельника, получивший образование в Пражском университете, типограф, начинавший с простого ученика, а после издавший «Исторический календарь» и уникальный четырехъязычный словарь…

Адаму чем-то приглянулся худощавый молчаливый паренек, преследовавший его как тень всё время пребывания в родном Велькославене. Улыбаясь чему-то своему, столичный гость сообщил отцу Кулганека, что забирает паренька с собой. Избавлению от бесполезного рта родители очень обрадовались, не показывая, впрочем, вида, — чтобы благодетель вдруг не передумал.

2.

Многолюдье Праги Кулганека поначалу испугало. Он не мог понять, зачем все эти люди живут в такой тесноте. А ещё он практически ничего не понимал, потому что каркающая немецкая речь и латунная латынь слышались едва ли не чаще, чем родная и мягкая чешская. Впрочем, теснота очень часто сопровождается красотой. Деревенский паренёк, разинув рот, шатался по узким улицам и, казалось, впитывал в себя большой город, вдыхал его и ел, глоток за глотком. Громада Карлова университета примирила Кулганека с идеей тесноты и многолюдности.

А типография нового хозяина просто привела паренька в восторг. Огромное полутемное прохладное помещение с тяжеловесным дубовым потолком и высокими окнами, типографские станки, поразительно похожие на мельницы, ряды шрифткасс, то есть ящички, в которых хранятся рассортированные металлические буквы, тяжёлый запах бумаги и знаний. Здесь словно соединились все компоненты кулганековского призвания. Это и был настоящий дом. Паренёк сразу понял своего учителя, который за двадцать лет, проведённые на чужбине, лишь единожды приехал навестить родителей.

Учитель был человеком суровым и навязчиво назидательным. Помня, что сам выбился в люди во многом благодаря удачному браку — а он женился на дочери тогдашнего хозяина типографии, Мелантриха, «архитипограф» держал учеников в строгости, употребляя огромные усилия к укреплению своего и без того незыблемого авторитета. В случае с Кулганеком он, впрочем, дал слабину, научив паренька читать. Во многом потому, что ТАКОГО фанатически благодарного слушателя у него ещё не было — несмотря на долгие годы преподавания в университете и всенародное почитание. Работы у типографского подмастерья было не много, а очень много, и тяжестью своей она убивала саму возможность стремления к знаниям, но тем не менее любознательный паренёк, надсаживая глаза, раз за разом окунался в бескрайний книжный мир. По ночам.

Его захватили приключения и путешествия. Сначала он читал всё, что выходило в родной типографии. Потом книги вроде «Путешествия из Чехии в Иерусалим и Египет», перегруженные религиозными размышлениями, начали его утомлять. Но профессия позволила получить доступ ко всему, что выходило на чешском языке. Распалённое книгами воображение рисовало смертельные шквалы, удушающий штиль, битвы с индейцами и полные трюмы серебра и золота. А вот народный театр, который за сущие минуты разворачивался на пражских мостовых и радовал почтенную публику, собиравшуюся прямо на балконах, окнах и крышах, чтобы посмеяться, к примеру, над «Трагедией о мясопусте», наш герой не оценил, хотя эти многочасовые сборища обожала беднота и коллеги по цеху. Не потому, что он был умнее или образованнее их. Просто маленькая Богемия стала ему тесна. Он жаждал великих географических открытий.

3.

Однажды наш герой просто собрал немногочисленные пожитки и покинул типографию, Прагу и вообще Богемию, прихватив с собой только пару любимых книг. Обросший юноша с похудевшей котомкой и океанским ветром в голове через полгода объявился в Антверпене. Как? Просто шел на северо-запад, не разбирая дорог. Никакого языка, кроме родного, Кулганек не знал, поэтому после пересечения границы и не мог справиться насчет возможных маршрутов. Более того, он даже не осознавал, куда идет и куда хочет попасть. К морю, и этим все сказано.

Река Шельда с низкими болотистыми берегами, зубчатый замок Замок (Стен — по-фландрийски), с которого начинался Антверпен и придурковатый великан Антигон, с которого начинается Стен; крохотные лавочки колбасников и зеленщиков, самодовольные горожане в блузах-безрукавках, шароварах и сапогах — вся эта спокойная укорененность, приземленность людей, перед которыми только по праву рождения открыты захватывающие дух морские перспективы, не укладывалась у нашего героя в голове. О том, что главным для этих людей был не дух путешествий, а дух обогащения, Кулганек узнал позже. Первые годы он вел жизнь отброса, потому что сбережений не было, а языка он не знал.

Грязной поденной работы едва хватало на пропитание. Кулганек спал в заброшенной хижине на окраине Антверпена, а вечера проводил в порту, наблюдая величественную картину: огромный залив, в котором выстроились сотни грациозных парусников — от вертлявых каракк и изогнутых каравелл до громадных линейных кораблей. Море было как никогда близко и как никогда далеко.

Так бы и сгинул наш путешественник ни за фламандский ливр, если бы случайно не толкнул в порту богато одетого господина, который оказался купцом Гильденбрантом Фекингузеном. Ему бы пнуть оборванца, до этого коротко выругавшись, но что-то в Кулганеке привлекло торговца, как когда-то привлекло и Даниила Пражского. Так осуществилась мечта нашего героя — он стал матросом на новом корабле торгового товарищества братьев Фекингузенов.

Матросы грузили в городах Фландрии шерсть, вино, соль и пряности, чтобы продать в портах Восточной Балтики, и вернуться домой с пушниной и воском.

Плавания были утомительны и скучны, а матросы грубы и равнодушны, и наш герой затосковал по... книгам, где все было достаточно просто, чтобы быть интересным не только в воспоминаниях. Впрочем, несмотря на недостаток общения и изматывающую механическую работу, знание языка постепенно приходило.

Дела хозяина порой были достаточно деликатны и требовали его личного участия, поэтому иногда он поднимался на борт. В такие рейсы Кулганек активно искал встреч с мастером, который ненавидел, когда твердая почва уходит из-под ног и поэтому все плаванье откровенно мучился. Назойливый матрос с его чудовищным акцентом по крайней мере веселил дух и прогонял тревоги. Фекингузен раскатисто смеялся, когда жилистый парень, сидевший всегда чересчур прямо и не притрагивающийся к угощениям (ему их правда никто и не предлагал), горячо рассказывал об Энрике-Мореплавателе, Васко-де-Гаме, Колумбе и Магеллане.

- Магеллан? - переспрашивал мастер, жуя губу. - Чушь. Не слышал о таком. Купец?

Кулганек терпеливо рассказывал.

- Убит филиппинскими туземцами, в стычке? Глупо с его стороны.

И заливисто хохотал, вытирая о скатерть жирные руки.

4.

Однажды где-то в Балтийском море судно попало в шторм, который был не настолько крут, чтобы угрожать жизни, но достаточно силен, чтобы угрожать спокойствию. Вдобавок за борт свалилась дурно прикрепленная к палубе кулеврина, и это обстоятельство вкупе с новым приступом морской болезни привело хозяина в совсем уж дурные чувства. Он даже сделал запись в торговую книгу, которую доселе никогда во время плаванья не открывал.

Шквал, неспособный на убийство, меж тем решил прибегнуть к услугам посредника, а именно каменистой скалы, внезапно выросшей из тумана по правому борту.

- Открытия? - бушевал мастер через полчаса. - Вот тебе открытие! Чуть на тот свет не отправились. А сколько бы товара утопили? Да это просто смешно!

- Значит... Мы тоже первооткрыватели? - Кулганек пришел в восторг и даже чуть не потерял равновесие, когда палубу под скрип мачт ощутимо качнуло.

- Мне этого добра и даром не нужно, - проворчал хозяин. - Бери всё! Хочешь, твоим именем назову. Как там тебя? Кулганек? Остров Кулганека, ха-ха-ха. Первая морская колония твоей чудной страны, да.

Окрыленный новой забавой, Фекингузен даже не пожалел бумаги, чтобы запечатлеть на ней сей исторический факт и торжественно вручил патент первооткрывателю.

5.

- Ничего себе! Как здорово! - лохматый курносый паренек, наконец, оторвался от мятого расплывшегося бумажного полотнища. - Дед Карел, так это правда?

Изрытый оспой хромоногий жилистый мужчина улыбнулся и пожал плечами. О своей морской карьере он старался без нужды не вспоминать. За долгие годы на море он три раза чуть не умер от болезней и увечий, но судьба никак не компенсировала ему лишения. На родину герой вернулся таким же бедным, как и уходил.

В Праге ему делать было нечего — первый мастер давно умер — искать семью уже не было смысла, поэтому он осел в первом попавшемся на пути городке — Кутной горе. Однажды, обедая в трактире, Кулганек чем-то очаровал пожилую хозяйку, да так при ней и остался: то ли мужем, то ли приказчиком.

- А вот если бы собрать в одном доме вещи известного человека; для поученья и знанья, а?

- Это называется музеум, - ответил Кулганек, раскуривая обгрызенную матросскую трубку и ловя восторженные взоры паренька. - Диковины из чужих стран, чтобы кое-кто оставался в своей.

Заскорузлая рука ухватила пацана за нос и поводила из стороны в сторону. Тот заливисто рассмеялся.

6.

Горожане, посещавшие трактир «У слона», который держала вдова Водслонь, со временем заинтересовались комнатой, которая граничила с обеденной залой. На притолоке углем было начертано «Морские диковины Кулганека». Зардевшаяся от гордости вдова, охотно рассказывала, что и почему. Со временем за символическую плату любопытствующие кутногорцы могли изучать комнатку, переделанную из чулана. Там были выставлены атрибуты настоящей матросской жизни: сундучок, трубка, потрепанный костюм, несколько морских раковин, глиняная кружка и некоторые другие вещи, в том числе относительно экзотические сувениры. Жемчужиной коллекции, конечно, стал патент первооткрывателя. Не сказать, чтобы экспозиция блистала разнообразием, но неизбалованные богемцы хаживали сюда с удовольствием. Сам моряк, стеснявшийся внезапного внимания, прятался в это время на кухне.

Так на старость лет Кулганек получил толику хоть и не очень заслуженной, но славы. Через несколько лет после рождения музея, когда старческая немочь подточила его силы, а апоплексический удар, от которого он едва оправился, довершил начатое, разочарованная вдова предложила ему поселиться прямо в «музеуме» или проваливать вовсе, а юный смотритель лишь виновато развел руками.

Так богемский первопроходец стал живым экспонатом, и, честно говоря, со временем даже привык к людскому вниманию. Он медленно раскуривал трубку, копался в сундучке или занимался другими старческими делами, а в полуслепых глазах отражались моря и континенты, на которых он так и не побывал.

Так старик и жил, пока не помер прямо во время очередной экскурсии.