Мистерии

Глава 1

Прекрасна и жива.

Разумеется, жива.

О, призывное объятие рук! Бросить, бросить грубый инструмент; упасть на колени, ползти - ах! трение кровоточащих колен о мраморную крошку; выпятить обветренные губы, коснуться босой пятки, покрыть дрожащими поцелуями!

О, рёв жертвенного быка в загоне! Переливчатый смех гетеры! Страстный шёпот горячей волны! Упиться, упиться всяким новым звуком; дать разуму вдохновиться, насытиться в этот чарующий миг отдыха!

Из каменной арки вид на серый песчаный пляж, усеянный скользкими водорослями; ухватить, ухватить его краем глаза, пока целуешь ноги Праматери; пока крикливая чайка - голодный вопль, нырок, плеск, биение пойманной рыбы в окровавленном клюве - не исчезнет в небе вновь; пока волны прибоя, расплавленный металл вечернего моря, не отхлынут назад по мановению могучей длани Нептуна… Страсть и жизнь в каждом движении, и шёпот воды: скоро, скоро, скоро…

У ног твоих, Праматерь, извиваться и пресмыкаться, вот величайшее благо. Всякий миг жизни истратить на служение и почитание, на тяжкое бдение под звёздами, и забыть сон, забыть друзей, забыть человеческую речь, покуда в мраморе не проступит жизнь, покуда при одном взгляде не станет ясно - руками творца правил не сам творец, но богиня, влекомая его жаждой и голодом, его свершившимся, обретенным наконец в полной мере талантом.

Сидеть, сидеть в ночи, и в трепетании свечного пламени ловить улыбку высеченного в камне прекрасного лица…

Живого и прекрасного лица.

Прекрасного и живого.

***

Возьмите плоды моих трудов, возьмите, ничего мне за них не надо. Год я бьюсь над камнем; ладони грубеют от прикосновений к нему, и губы оплавляются ветром, сохнут и трескаются; и лохмотья хитона уж обнажают проступающие рёбра… для неё всё, для Праматери, и для вас, братья и сестры, моё великое племя!

Возденьте руки и падите на колени, иерофант с иерофантидой, святое от святого, великое от великого, в полуденном жаре потупите взоры, внемлите! Чудится вам тот же дивный шёпот, что и мне? Слышится ли тугой скрип рвущейся земли, откуда проступает, дрожа, желанный всход - дитя бурого невзрачного семени? Сочно, сочно наливается его тщедушное тело, тело неокрепшего юнца, необученного воина, неоскверненной девы; и первые листья с хрустом пробивают броню стебля, устремляясь ввысь - атланты, протягивающие ладошки, дабы удержать стопы Гелиоса, когда он изволит сойти с колесницы на землю...

На землю, тобой благословленную, Праматерь!

Скорбно, скорбно мне!

Не оттого, что умолкла смеющаяся беспрестанно гетера, и не оттого, что плод трудов моих - лучший, лучший, с каждым новым циклом всё более совершенный! - опускается на дно; морской гад обвивается вокруг мраморных грудей, и стайка крабов прячется в недвижных кудрях - одному ли мне чудится, словно под толщей воды волосы твои вправду развеваются и оживают? Нет, все это видят, все поражены и покорены; да, это я, это мой гений создал что-то из ничего - но никакого бахвальства! Гордость не есть гордыня, а я горд, истово, яро горд за своё детище… Хоть и сам я - детище, детище того, чей образ - детище моего гения; а вправе ли я называть это творение… своим? Что во всём этом труде было исконно моего?.. От этих ли раздумий мне скорбно? Или волна всеобщего горя захлестнула меня; все эти люди, собравшиеся на берегу, застывшие, как бронзовое воинство, ожидающие чего-то - они ли заразили меня скорбью и грустью, печалью по исчезнувшей во мрачных подземельях юной дщери?

Омовение рук и ног в солёной воде; облегчение для исцарапанных коленей, исцеление для лопнувших мозолей; мольбы иерофанта, черпающего ладонями воду… Смотреть, ловить каждый жест, каждое слово; бурая от палящего солнца кожа иерофанта, его отсутствующий, поражённый благочестием взгляд, и прогнувшаяся в пояснице спина; его вскрики: "Деметра! О, Деметра!", и сладкий отзвук их в собственной голове. Шлепки ссохшихся ладоней по водной глади, и хвосты сирен, призывно машущие из-за полуденной дымки, там, где небо и море сходятся воедино так, что линию меж ними не различить человеческому глазу… Окунуться в спасительную прохладу; обрывки старого хитона уплывают вдаль - да пожрёт их хищный левиафан; задержать дыхание, вот так… Так хорошо. Спокойно. Гул в ушах… Если открыть глаза, то вода окажется почти прозрачной - видно утонувший плод трудов моих, и глаза её смотрят не осуждающе, но влюбленно и благосклонно; плыть к ней, широко разводя руки и ноги, плыть, невзирая на присосавшуюся к колену миногу, невзирая на стайки любопытных рыбок и озорного дельфина, стрекочущего где-то наверху, над водой. Последний взгляд, последнее прикосновение, последнее желание - и обратно к берегу, где взволнованные лица и расспросы, где протянут белоснежное одеяние и утрут разгоряченное лицо, где уже поймана и разделана жертвенная свинья, и дым от костра щекочет ноздри…

Тёплая ладонь иерофанта на плече; шлёп-шлёп, неторопливое перебирание ногами в сторону всеобщего гульбища, где крики, смех и стоны, где множество людей собралось для трапезы, после которой - путь, долгий путь к вопросам и ответам, долгий поиск и обретение; перекличка чаек над головой, и лепестки китовьего хвоста вдали, и шумный всплеск вздымающихся из-под воды людских голов - всё это останется в моей памяти, всё это есть часть ритуала, восхваления, очищения тела и души.

Чище ли прочих моя душа?

Бросить… бросить пустое…

Идти и праздновать. Впереди долгий путь.

***

Сон вижу.

Усталая Праматерь на моих коленях. Руки мои воздеты; можно ли коснуться, можно ли притронуться к священному телу? Не иссохнут ли они в тот же миг?

Прикусывает губу, глаза щурятся; её хитрость и настойчивость против моих беспомощности и смиренности.

"Будь что будет, - её слова. - А на следующий цикл увидимся вновь. Я взойду".

"Как же?".

"Твоими руками взращен будет мой образ. Руками прочих - мои деяния".

И щурится, и улыбается, и запах от неё такой приторно-сладкий, как от спелой дыни. А вкус губ - не успел опомниться, как впилась в губы! - суть сок граната, и не оторваться… глаза закрыты, и кружится голова, унося в далёкие дали...

Утром - на четвереньках из тутовника, где спал; дорога уж вскипает от движения, всё идут и идут, посвящённые и непосвящённые, молодые и зрелые, мужи и девы, и нет им конца. Бывал ли среди них кто-то столь же близок к Праматери, как я? Упивался ли важностью момента в той же мере? В той же - навряд ли. А вот в иной…

Вот бык - жирное, холеное туловище, гора взбитого сочного мяса, ещё живого и трепещущего. Под слоем жира и мышц - бьющееся сердце, заблаговременно посвящённое Праматери, и никому иному. Пред быком сидит девочка; она помнит быка телёнком, его голову она качала на коленях у костра в поле, вязала на шею льняные повязки и рассказывала истории о богах, к коим он вознесётся в услужение. И бык слушал, и укреплялся в своей судьбе, и не сопротивлялся, когда их с девочкой разлучили. И на то Её воля, Её желание… Ныне меж ними деревянные прутья клетки, но погляди-ка под иным углом, и вот они уже снова в объятиях, и резвятся в поле, и так сразу не поймёшь, это осталось в былом, или последует когда-нибудь… с иным быком и иной девочкой, но та же история, та же сладость взросления и те же слёзы разлуки, и то же предвкушение великой жертвы на плодородной земле…

Или вот вино: пузатые бочонки, наполненные до горлышек амфоры, осушенные каменные чаши и блеск многих и многих оттенков; не амброзия, но равноценная ей замена на людской земле, и те же чувства, те же ощущения приносит она испившему. Помню, помню вскрики гетер, резвящихся в огромных чанах, давящих крупные сладкие ягоды босыми ногами, и рабов, крутящих тяжёлые колеса, отжимающих сок и отделяющих его от мякоти с костьми; но вино для мистерий - не чета вину для каждодневных возлияний. Вакх свидетель тому, и он же - распорядитель пития; ни глотка без веления бога празднеств! А кто запрет нарушит, быть тому непосвящённым отныне и до самой кончины, а худшего наказания и не сыскать, пожалуй…

Всё лучшее и особенное для наших мистерий, во имя Праматери движемся мы по пыльной дороге, смеёмся и ругаемся, и чтим, и славим; и в пустыне по правую руку ищем вечно молодой лик Озимандиса, а в море по левую руку провожаем невидимые паруса улиссовых кораблей, и сами плывём, и плывём, и улыбки не сходят с лиц - так нужно, так правильно, так было когда-то с Праматерью, и будет с нами… Богов деяния же обновляются деяниями людей; вспоминаю я свой сон, и понимаю, что был он лишним тому доказательством…

***

Мне больше ведомо, чем прочим.

Плывут лица вокруг, я не могу разобрать ни дороги, ни стен, и если бы не вечная моя спутница, юная гетера, моя муза и страсть, я бы упал наземь и заплакал в бессильной грёзе; веди коридорами, подземельями, уж в который раз!

По обе стороны от меня тоже идут люди. Приветственный взмах ладони слева, угрюмый кивок справа - чего ждут они от откровения? Стучат ли их сердца, как стучит моё? А в головах - лики Деметры и Персефоны, или всё то же, гадкое, земное?… Так я без слов, я мыслями, слышите - мыслями! - обращусь к вам, дорогие мои спутники; не внемлите желаниям и слабостям, сегодня время силы, время знания, время душевного расцвета! Не смотри вверх, и вниз не смотри - что ты увидишь внизу, кроме собственных босых ног, вяло переставляемых по храмовой плитке? Вперёд, задерите головы, выставьте подбородки, глазами сверкните и - внимайте!

Я Аид узрел.

Оно мёртвое.

Белые жирные черви, копошащиеся во внутренностях сгнившей заживо овцы. Клочок неба безлунной ночью - чернота в черноте. Остановившийся взгляд любимой матери. Катапульта, запускающая груду камней в жилой район полуразрушенного города. Море, покрывшееся коркой льда. Вспухшее брюхо источенной паразитами рыбины. Гангрена на пальцах плотника. Горящий корабль посреди бескрайнего океана. Вой собаки в помойной яме. Безумец с факелом, вбежавший в библиотеку. Диадема, упавшая с окровавленной головы. Подведенный живот оголодавшего ребенка. Удар зубилом по лицу прекрасной статуи. Железный бык и три скрюченных узника внутри. Огненные потоки с вершины священной горы. Топор врага в двери родного дома...

Оно холодное.

Поцелуй изменщицы, наслаждающейся неведением мужа. Объятия воды, принявшей утопленника. Предсмертная судорога нищего, валяющегося в грязи. Заморозки, побившие долгожданный урожай. Созерцание в отражении ручья своего лица, изъеденного язвами. Огромная волна, летящая к прибрежному селению. Голова Колосса Родосского, опустившаяся на самое дно. Сырое дерево, неспособное разжечь пламя и согреть продрогшего путника. Занесённый над увечным первенцем кузнечный молот. Крик выпи на болоте в полнолуние. Стремительно пустеющие погреба осаждённого города. Миг страха в глазах схваченной ястребом мыши...

Оно чужое и невозможное.

Неуемные пожары во садах Семирамиды. Боевой слон с охваченными огнём бивнями. Многоглавая Гидра, поджидающая в дремучих топях. Сполохи убийственных молний, летящих с вершины Олимпа. Соитие с обольстительницей-Афродитой в облике юной гетеры. Ревущий Кракен, отбивающийся от полчищ левиафанов в глубинах морей. Хохочущие кариатиды на носах военных кораблей, отправляющихся на верную погибель. Спартанские горбуны, сбрасывающие со скалы здоровых младенцев. Ядовитая слюна Цербера, стерегущего заветные врата. Мучения Кроноса в самых потаённых недрах Тартара. Медленно растущее безумие Навуходоносора. Призраки мертвецов вокруг Галикарнасского мавзолея. Одуревший от боли, ослеплённый циклоп, размахивающий бревном. Гигантский нарцисс, подле которого рыдает одинокая нимфа...

Но вот же, вот оно… Сквозь пьяную пелену я вижу, и все видят - является она, пропавшая дщерь, подымается по массивным каменным ступеням, вырубленным в гранитном полу, откуда-то из Аида. Вид её ужасен, но всё расплывается, и мы покорены, все до единого сражены - чудо, чудо наяву!.. Мы подхватываем её под руки, я и иерофант, и ведём к выходу, а за нами следует разгоряченная толпа. Я горд, безумно горд! Избранный ваять мать спасённой, достоин я её придерживать за холодное и мягкое плечо, и целовать длинные пальцы, поднимаемые ею в знак доброй воли… Спасение, спасение и возрождение грядут!

Грядут, грядут, и славится Праматерь!

***

Длинноногий, атлетичный, белокурый виночерпий! Юноша! Любовь своей матери, гордость своего отца, вожделение всех богов! Прыгни, прыгни ещё раз, приземлись в рыхлый песок, прокатись по нему загорелым телом - все члены и мускулы напоказ - смеясь, вернись к столам, разлей вино по чашам. Первым поднеси свою к губам, сделай страстный глоток, одари наблюдателей подъемом и резким спуском выпирающего кадыка! Разве не видишь, о юноша, как смотрим мы на тебя? Нет зависти в этих взглядах, а есть лишь восторг, пьяный восторг оттого, что когда-то и мы были такими же. Мы тренировались и боролись на песке и в воде, мы метали копья и правили колесницами, мы прыгали через костры и бегали быстро, как горные лани! Тебе кажется, что смотрим мы на тебя, но нет, не беспокойся так, смущённый юноша - мы смотрим сквозь, смотрим на отражение себя в твоих чудесных глазах, ведь так мы можем вернуться в былое, в наши прожитые годы… Не отходи от стола, сядь же с нами! Мы под дланью дионисовой - я самолично изваял Диониса в мраморе много лун тому назад, и знаю, какую чудесную тень даёт эта протянутая в благосклонном жесте ладонь! Здесь, с нами, тебе не грозят ни голод, ни жажда, ни солнечные удары; ты в безопасности, так сядь же, услади наши усталые взгляды, выпей ещё вина! Ручаюсь, такого не пил ты до сей поры…

Тарелка с фруктами, выбирай любой; хочешь, я расскажу тебе о чудесных плодах, назову их по именам, укажу пальцем на деву, что обмыла и возложила каждый плод на блюдо; а захочешь знать больше - я отведу тебя в чудесные сады Таврики и покажу все деревья, усыпанные спелыми фруктами! Захоти - и получишь! Быть может, боги надоумят тебя позировать для изваяния Аполлона; ведь ты - его обличье в мире людском, его отражение на земле, и я безудержно влюблён в твою красоту, мне нужно запомнить её всю, чтобы когда-нибудь повторить…

Пальцы, прекрасные гибкие пальцы на яблоке! Яблоко, яблоки! Плоды раздора, твёрдые, но сочные, противоречивые и оттого сладкие; не из-за яблока ль пал Илион?.. Груши, надутые, точно мешочки с песком, но тающие в руках; не сжимай их сильно, юноша, не то плод превратится в кашицу и утечет из пальцев… Апельсин, хруст его плотной кожуры, когда ты разрываешь плод пополам - капли сока катятся по смуглой груди… Смоква, изжелта-лиловая, как летний закат; хватай скорее, пока всё не съели наши старики, эти седые баловни… Гранат, сотни алых зёрен, собери их с моей сморщенной ладони, разжуй, проглоти; улыбнись терпкости и в то же время сладости, засмейся, возьми ещё…

Пение, многоголосое пение отовсюду; девы пляшут у пылких костров, блестят их юные глаза. Хватают за узловатые руки сидящих едоков, вытаскивают их в круг, принуждают исполнить какой-нибудь затейливый танец, и смеются, и смеются, когда едок валится в песок и сам заходится хохотом. И меня тащат, и меня! Смотри, юноша, слушай! И пою, и извиваюсь в танце под дионисовой дланью; знаю, кому посвящаю всё это, знаю - и потому пою громче и танцую быстрее, забывая, кто я, стар или молод, мужчина или женщина; сегодня я един в ритуале, един в поклонении, един во всём… Я ещё станцую, не закрывайте мне рот чашей с вином и не сдерживайте моих движений братскими объятиями; я слишком немногое изобразил собою, нужно больше!.. Эх! Юноша - длинноногий, атлетичный, белокурый виночерпий - налей мне ещё немного, сорванец, распутник… Кто там? Кто правит ночью? Дионис? Ты ль улыбаешься мне в темноте? Колышутся ветви бересклета… Подниму кубок… Тебе, Дионис… И Ей… Вам, боги…

***

"И ты один достоин, - говорит. - Не медли".

В мою ладонь кладёт наточенный кинжал. Толпа застыла, все молчат в смирении. Повёрнуты все головы ко мне; я взгляды их ловлю легко и точно, как сорванные ветра дуновением изящные цветочные венки, и на душе спокойно, так спокойно, так спокойно…

Прохладна ночь, идут мистерии к концу, и шаг последний остаётся мне и прочим. Один лишь взгляд меня пугает и тревожит; бык жертвенный привязан, дым с ноздрей; копыто бьётся о сырую землю; земля та алчет пропитаться кровью, во имя плодородия и жизни, но объясни попробуй это ты быку!

Такая честь - быть избранным - я говорю, и руку, где кинжал, кладу быку на холку, и обнимаю, точно друга, точно брата; никто не должен умирать в обиде, ни зверь, ни человек, ни даже древо; тебя же сохраню в своей я памяти, и в камне изваяю, коль на то мне сил подаст великая Праматерь. И, словно восхитившись обещанием, бык подаётся сам на острие; я провожу рукой легко и плавно; и медленно, на босу ногу льётся кровь, густая, тёмная и с вьющимся дымком - она горячая, хоть набирай корыто и падай, окунайся, наслаждайся; всё кончено, и туша валится на бок, но я в глазах застывших вижу одолженье: возьми меня всего, используй дар мой, ты печень вынь и спрячь, и как останешься один, задай вопрос свой - я дам ответ тебе, людской мой брат.

В дурмане пылкой страсти я взрезаю тугую шкуру и пускаю руку внутрь, трепещущие органы минуя, ищу средь них один-единственный, что дан мне в любезный дар; уж подошли иерофант и служки, и режут плоть, кладут её в горшки; на ужин будет сытное жаркое, но я не голоден - мой голод столь иной, что не могу я думать о желудке и насыщении его, оно неважно; вот печень, и я прячу её прямо под сердцем, унося за груду сена, и в поле средь распаханной земли из белоснежного хитона вынимаю, как будто не быка то была печень, а моя собственная, прямиком из чрева.

Вопрос задай, мне молвил бык в предсмертной своей агонии. Кладу ладонь на печень, ощупываю, думаю, гадаю; вопрос один, волнует он не только лишь меня - что будет, как душа покинет тело? а если по-иному, есть ли жизнь… за гранью смерти?..

***

Проходит утро в мольбах, и процессия движется обратно. Я в окровавленном хитоне во главе. Под руку меня держит любимая гетера; справа - любезный юноша-атлет, что согласился быть изваянным во мраморе по подобию Аполлона…

Зелёный проклюнувшийся росток мне был ответом на новое утро.

Один росток на целом вспаханном поле.

Вечное возрождение. Вечное служение. Вечное повторение. Вот для чего живу я.

Вот для чего творю.