Обложка Месть Ольги.

Месть Ольги.

Драгомир Фримен

0% прочитано
Стандартный
Драгомир Фримен

Месть Ольги.

Пролог

Я шёл по полю, засеянному просом.

Под ногами ещё держался запах свежевспаханной земли — тот, что бывает только раз в году, весной, когда почва отходит от зимы и дышит сама, без человека. Но сейчас этот запах перебивал другой, тяжёлый и ржавый, и от него сводило скулы.

Молодая поросль была втоптана в землю, побита копытами и ногами. Где-то стебли просто лежали плашмя, где-то их вырвали с корнем, и чёрная земля торчала комьями, будто кто-то в ярости рвал её пальцами. Дождь прошёл совсем недавно, и земля ещё не успела высохнуть — она чавкала и оседала под моим посохом, оставляя глубокие, быстро наполняющиеся водой следы. Пахло прелой травой, сыростью и чем-то сладковато-тяжёлым, тем запахом, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз его почуял.

Вороны не боялись меня. Сидели прямо на мёртвых, важно переступали с лапы на лапу, каркая коротко и зло, будто спорили между собой, кому первому клевать. Когда я подходил ближе, они неохотно взмахивали крыльями и отлетали на несколько локтей, роняя чёрные перья, которые медленно опускались в грязь. Некоторые, склонив голову набок и косясь на меня жёлтым глазом, просто отпрыгивали в сторону, не желая расставаться с добычей дольше необходимого.

Ноги тонули в грязи, смешанной с кровью. Она была густая, тёмно-бурая, почти чёрная там, где уже свернулась, и каждый шаг давался тяжело — сапог будто прилипал к земле, а после отпускал с влажным, чмокающим звуком. Я слышал этот звук под собой снова и снова, и он казался мне отвратительнее любого крика.

Дружинники княгини лежали вперемешку с древлянами. Кто на спине, раскинув руки, будто в последний миг пытался обнять небо. Кто ничком, зарывшись лицом в истоптанное просо. Кто всё ещё крепко сжимал оружие — пальцы свело так, что меч пришлось бы вырубать топором, если б кто надумал его забрать. У кого-то лицо было спокойное, будто он спал и вот-вот проснётся от птичьего крика. У кого-то перекошено последним криком, застывшим на губах навсегда. На одного дружинника приходилось двое, а то и трое супротивников, тоже поверженных, — и от этого было видно, как он бился до последнего вздоха, не отступая. Добрая была сеча. Жадная. Земля не успела напиться и наполовину.

Я остановился над одним из них — молодым, почти безбородым, только над верхней губой темнел первый, ещё детский пушок. Глаза у него были открыты и смотрели в низкое серое небо с таким удивлением, будто он до последнего мгновения не верил, что это может случиться именно с ним. На его шее, на тонком ремешке, висел маленький бронзовый топорик — оберег Перуна. Я протянул руку и осторожно, двумя пальцами, закрыл ему глаза. Веки были ещё тёплыми.

— Что же ты наделала, Ольга… — тихо сказал я.

Голос вышел хриплый и глухой, будто застрял где-то в груди и продирался наружу через силу.

Снова род встаёт на род. Снова земля пьёт кровь, и никто не опустит меч, пока не станет поздно. Я стоял среди мёртвых, чувствуя, как холодный ветер тянет с реки и шевелит примятые колосья, и знал: это поле — только начало. То, что случится дальше, ещё не отболело даже в моей памяти, хотя память моя — долгая.

Глава 1. Весть.

Я вошёл в Киев на исходе дня.

Небо висело низко и тяжело, будто набухло дождём, но дождь всё не шёл — только влажный, душный воздух давил на плечи, как чужая ладонь. Дышать было трудно, словно сама земля затаилась в ожидании грозы, которая всё никак не решится разразиться.

Город встречал меня деревом и землёй. Сначала — низина у подножия Старокиевской горы. Здесь, где склон ещё только начинал подниматься, земля была сырой, местами раскисшей, и я чувствовал, как влага проникает сквозь кожу поршней. Узкая улица, скорее тропа, мощённая только в самых топких местах настилом из брёвен, отзывалась под ногами глухим стуком. По обе стороны стояли низкие дома. Стены из тонких сосновых и осиновых брёвен, крыши — из дранки и соломы, прижатые жердями. Дым тянулся из каждого двора тонкой сизой нитью, и от него слегка щипало глаза. Заборы — колья, переплетённые лозой. Где-то лаяла собака, где-то кудахтали куры, где-то стучал топор — размеренно, будто отсчитывал время, которого оставалось не так уж много.

Это был мир ремесленников и торговцев. Справа кузница: открытый навес, внутри багровый глаз горна, от которого веяло сухим жаром даже на расстоянии. Кузнец, голый по пояс, с чёрным от сажи лицом и блестящей от пота спиной, бил молотом по раскалённому железу — каждый удар отдавался у меня в груди коротким толчком. Рядом на земле лежали готовые наконечники копий, и от их вида у меня почему-то похолодело внутри, хотя тогда я ещё не знал почему. Запах горелого угля и раскалённого металла бил в нос, забивался в горло.

Чуть дальше — мастерская гончара. На длинных полках сушились горшки, миски, узкогорлые кувшины, тускло поблёскивая необожжённой глиной. Глина была всюду: на руках мастера, на полу, на детских лицах, которые выглядывали из-за плетня и тут же прятались, стоило мне повернуть голову.

А ещё — запах кожи, кислый и плотный. Дубильня стояла чуть в стороне, ближе к ручью. Мокрые шкуры висели на жердях, а под ними в чанах тёмная жижа медленно пузырилась, испуская пар. Двое мужчин с закатанными рукавами ворочали что-то длинными шестами, не поднимая головы, — работа не ждёт даже тогда, когда весь мир вот-вот перевернётся.

Люди здесь жили близко к земле. Женщины в грубых холщовых рубахах носили воду в деревянных вёдрах на коромыслах, и я слышал, как поскрипывает дерево на их плечах при каждом шаге. Дети босиком бегали между лужами, поднимая брызги и хохоча так, будто ничего дурного никогда не может случиться. У одного двора стояла телега, гружённая связками лыка. У другого — бочки с дёгтем, от которых тянуло горьким, вязким духом.

И над всем этим начинался подъём к теремам.

Склон полого уходил вверх. Там, наверху, за частоколом, виднелись тёмные громады княжеских теремов. Они казались совсем другими — выше, темнее, молчаливее. Снизу они выглядели почти неприступными, словно выросли из самой скалы, и, глядя на них снизу вверх, я почувствовал, как что-то в груди сжимается — предчувствие, которому я не смог бы дать имени, если бы меня спросили.

А внизу, у подножия, жизнь шла своим обычным, шумным, пахучим кругом: стук молотов, крики торговцев, лай собак, скрип ворот и тяжёлый запах человеческого жилья.

Я шёл дальше. Улицы были пусты, словно скоро что-то произойдёт. Люди смотрели настороженно и быстро проходили мимо, будто боялись лишнего слова, и в их быстрых, косых взглядах я читал то же самое, что чувствовал сам, — тревогу без имени, тяжесть без причины, которую ещё не назвали вслух.

Под ногами хлюпала грязь, холодная и цепкая. За спиной оставался нижний город — живой, тесный, дымный. Впереди, всё ближе, поднималась тишина княжьего двора.

Он стоял на самой высокой точке горы. Высокий частокол, толще человеческой руки, с заострёнными верхушками, а за ним — пространство, которое казалось почти пустым после тесноты посада. Здесь дышалось иначе — воздух был суше, холоднее, будто высота отрезала его от людской суеты внизу. Здесь было место власти.

Терема поднимались над землёй на высоком подклете, словно не хотели касаться грязи. Стены из мощных дубовых брёвен, плотно пригнанных, почти чёрных от времени и дыма. Углы украшены резными столбами: звериные морды, сплетённые змеи, геометрические узоры, которые в полуденном свете казались живыми — я невольно задержал на них взгляд, и на миг мне почудилось, будто вырезанные звери следят за мной в ответ. Крыши крутые, покрытые тёсом, местами уже посеревшим, местами ещё золотистым. На коньках — деревянные птицы, чёрные на фоне неба, застывшие, будто вот-вот сорвутся и улетят. Окна узкие, высоко поставленные, слепые для чужого взгляда.

Слева от главного терема стоял другой, пониже, но с каменным основанием. Камень здесь был редкостью, почти чудом. Серые, грубо отёсанные блоки, между которыми проглядывала глина. Это и был тот самый «терем каменный». О котором говорили в других городищах. Он казался чужим среди дерева — тяжёлым, вечным, словно выросшим из самой горы, и от одного взгляда на него мне стало не по себе, будто камень этот помнил больше, чем хотел бы рассказать.

Двор перед теремами был вытоптан до твёрдой земли. Здесь стояли кони княжеской дружины — крупные, светлогривые, с дорогой сбруей; один из них всхрапнул и переступил копытом, почуяв, должно быть, во мне чужого. У ворот двое воинов в кольчугах и шлемах, с копьями в руках. Они не двигались, только следили глазами — тяжёлыми, немигающими, и я почувствовал их взгляд на себе ещё до того, как подошёл достаточно близко, чтобы заговорить.

Воздух над двором дрожал от жара. Где-то рядом кто-то точил клинок тонким, протяжным звуком — шорк, шорк, — и от этого звука у меня по спине пробежал холодок, будто лезвие точили не по железу, а по моей собственной судьбе. Из открытых сеней терема доносился голос женщины — низкий, ровный, без спешки. Возможно, это была она. Княгиня.

Я остановился.

Передо мной был не просто дом. Это было место, где решалась судьба всей земли по обе стороны Днепра. Дерево, камень, дым и тишина, которую могли нарушить только приказы. И где-то там, за резными дверями, уже начиналась новая власть — жёсткая, внимательная и очень, очень долгая.

Один из дружинников узнал меня, сплюнул в сторону — не от злости, а от суеверного страха, чтобы не сглазить, — и буркнул:

— Опять ты, Вещий… Чего тебе здесь надо?

Я почувствовал, как в груди у меня что-то сжалось от тяжести того, что мне предстояло сказать, но голос вышел ровным.

— К княгине. Весть несу.

Стражник долго смотрел на меня, изучая моё лицо так, будто хотел прочесть по нему заранее, добрые вести я принёс или худые, потом кивнул другому. Меня пропустили, но повели не сразу к терему. Стражник молча шагал впереди, не торопясь, и я слышал за спиной звон его кольчуги при каждом шаге. Сначала через двор, где пахло конским навозом и дымом, потом мимо клетей и амбаров. У стен стояли женщины и молча смотрели мне вслед — я чувствовал спиной их взгляды, полные немого вопроса. Только когда я уже подумал, что сейчас стражник передумает и выставит меня за ворота, меня ввели в светлицу.

Светлица княгини Ольги была наверху, в самом тихом крыле терема. Здесь пахло иначе, чем внизу. Воском, сухими травами, льняным полотном и лёгким, едва уловимым ароматом мёда — этот запах на миг обманул меня покоем, которого в этих стенах не было и не будет.

Ольга сидела у окна, на скамье, покрытой медвежьим мехом. На ней была тёмно-синяя шерстяная свита с узкой серебряной каймой, волосы убраны под белый повойник. Свет падал на её лицо косо, и от этого оно казалось ещё бледнее — почти прозрачным. Рядом на полу играл Святослав, совсем ещё малый, с деревянным мечом в руках, и стук его игрушечного клинка о бревно был единственным звуком в комнате. Он поднял на меня глаза, задержал взгляд, будто запомнил, и снова принялся бить мечом по бревну — коротко, старательно, с той серьёзностью, с какой только дети относятся к игре.

Я остановился у порога. Не кланялся низко. Просто стоял, чувствуя, как тяжесть вести давит мне на грудь сильнее, чем усталость долгой дороги.

— Говори, Ведомысл, — кивнула мне и сказала Ольга.

Голос у неё был ровный, почти спокойный, но я уловил в нём едва заметную дрожь ожидания — ту, что появляется у человека, который уже чувствует беду, но ещё не знает её лица.

— Игорь мёртв, — сказал я. — И дружина его с ним.

Она не шевельнулась. Только пальцы на коленях медленно сжались до белизны — я видел, как побелели костяшки, как ткань свиты натянулась под её рукой.

— Как?

— Взял дань с древлян. Пошёл в Киев. Потом на князя и людей его напали. Дружину перебили. Игоря самого взяли.

— Как умер? — едва слышно повторила Ольга, и в этом коротком вопросе было больше боли, чем в ином долгом плаче.

— Разорвали. Меж двух берёз, — с печалью сказал я, и собственные слова обожгли мне горло, будто я сам держал в руках верёвку.

В горнице стало тихо. Даже ребёнок перестал стучать мечом — Святослав замер, глядя то на мать, то на меня, чувствуя, должно быть, кожей, что случилось что-то непоправимое, хотя разумом ещё не мог этого понять.

Ольга смотрела на меня. Лицо казалось спокойным, почти отстранённым. Глаза у неё были светлые и сухие. Потом она медленно встала — так медленно, будто каждое движение давалось ей через силу, — подошла к окну и долго смотрела наружу. На крыши, на реку, на низкое небо. Плечи её были напряжены, как у человека, который старается сдержать себя, и я видел, как вздрагивает край её свиты от едва заметной дрожи.

А потом она застонала.

Не громко. Сначала это был низкий, глухой звук, будто вырвался из груди против воли, будто что-то внутри неё сломалось и не могло больше держаться взаперти. Потом он вырос, стал хриплым, рваным, полным такой боли и такой злости, что даже мне, видавшему разное на своём долгом веку, сделалось нехорошо — по коже пробежал холод, а в ушах зазвенело от этого воя. Она схватилась руками за край окна, наклонилась, и вой вырвался уже свободно, долгий, тяжёлый, полный ненависти и горя сразу. Костяшки её пальцев на подоконнике побелели ещё сильнее прежнего. Святослав вздрогнул и прижался к стене, широко раскрыв глаза, крепче прежнего сжимая свой деревянный меч, будто он мог защитить его от того, что творилось с матерью. Он смотрел на неё, не понимая, но запоминая этот её порыв — я видел, как этот миг впечатывается в его детскую память навсегда, и от этого зрелища у меня самого сжалось сердце.

Когда вой стих, Ольга выпрямилась. Лицо её стало снова неподвижным, словно высеченным из камня, только глаза теперь были мокрые, красные и злые — и в этой перемене, в этом внезапном окаменении после бури, было что-то более страшное, чем сам плач.

— Я уже вдова, — сказала она тихо, но так отчётливо, что каждое слово било будто удар булавы. — Мой сын теперь без отца. Пусть и они узнают, каково это.

Я хотел сказать, что дух Игоря уже ушёл за огненную реку к дедам и что кровь, пролитая за кровь, лишь призовёт новые беды на род, — слова уже поднимались у меня в горле, — но она подняла руку, и я замолчал, чувствуя, как мои собственные плечи опускаются под тяжестью невысказанного.

Княгиня знала — Вещий просто так слов на ветер не бросает. Но ярость и долг мести в ней перевесили вещее слово.

— Ты принёс весть. Я слышала. Теперь иди.

Меня вывели тем же путём. Во дворе быстро темнело, и уже зажигали лучины — их неровный свет плясал по бревенчатым стенам, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Где-то за стеной неспокойно заржал конь, будто и он почуял перемену в воздухе. Святослав выбежал на крыльцо и стоял там, маленький, с деревянным мечом в руке, и смотрел мне вслед, пока я не скрылся за воротами. В глазах его было чистое, острое любопытство — без страха и без жалости, и этот детский, ничем ещё не омрачённый взгляд отчего-то показался мне тяжелее взрослой скорби.

Я шёл вниз по тёмной улице и чувствовал, как за спиной в тереме уже поднимается то, чего нельзя остановить — будто где-то там, наверху, уже разгорался огонь, которому суждено было гореть годами.

Я не ушёл далеко от града. Спустился к самому Днепру, где у причалов качались тяжёлые ладьи, и сел на вытащенную на берег корягу — она была холодной и влажной от вечерней сырости, и я почувствовал, как эта прохлада проникает сквозь одежду. Наверху, на горе, в тереме зажгли огни. Я видел, как к воротам один за другим съезжаются всадники. Старшие мужи, гридни, старые дружинники Игоря. Слух о смерти князя ещё не перешагнул бревенчатые стены, но воздух уже пропитался тревогой — я ощущал её почти физически, будто она имела вкус, горький и металлический, как кровь на языке.

Земля под ногами казалась тяжёлой, будто тоже замерла в ожидании. Я слышал её тихий, глухой гул — так гудит лесной бор перед бурей, птицы замолкают, а звери прячутся по норам. Боги молчали. Они дали людям волю, а люди снова выбрали кровь. Я знал, о чём сейчас говорят в горнице Ольги. О роде, о чести, о том, что если простить древлянам Игоря, завтра киевский стол растопчут печенеги или хазары. У них была своя правда. Страшная и прямая, как удар топора.

Но я видел и другое: как горели веси, как на пепелищах выли собаки над костями хозяев и как из года в год земля принимала молодых, которым ещё жить бы да жить. От этих воспоминаний у меня свело челюсти, и я закрыл глаза, чтобы не видеть их снова, хотя знал — они всё равно вернутся, стоит только опустить веки.

Завтра они соберут рать. Завтра потечёт река, которую не запрудишь плотиной.

Я закрыл глаза и впервые за много дней помолился — не прося богов о победе, а моля их даровать разум тем, кто завтра возьмёт в руки мечи и щиты. Но небеса молчали, и от этого молчания у меня заныло где-то глубоко под рёбрами, будто сама грудь моя стала пустым, гулким колодцем.

На Киев опускалась ночь. Дождь так и не пошёл, и над чёрной гладью Днепра висел сухой, застоявшийся зной. Над теремами и дворами стояла давящая тишина. В городе не жгли лишних огней, не стало слышно даже лая собак. Киев притаился. На Подоле затихли торговые ряды, в верхнем граде заперли ворота, а сторожевые огни над рекой горели тускло и неподвижно. Этот день уже не кончится просто так, и завтрашнее утро принесёт беду. Я поднялся от реки, чувствуя, как затекли колени от долгого сидения на сырой коряге, и побрёл к старой клети за городом, туда, где раньше держали сено. Идти было недалеко, и я знал, что завтра мне снова понадобятся силы.

Утро пришло серое и сухое.

Ночь не принесла дождя — только тяжёлую испарину над рекой и липкую тишину. Спать почти не пришлось: я ворочался на колком сене, а в голове всё стоял вой княгини, низкий, протяжный, будто льющийся из самого нутра. Стоило прикрыть глаза, и он звучал снова, будто застрял где-то внутри моего собственного черепа.

Едва рассвело, я снова вошёл в Киев.

Уже у самых ворот было шумно. Люди стояли кучками, говорили тихо, но зло, и в этом сдержанном гуле чувствовалась сила, готовая вот-вот прорваться наружу. Слово «Игорь» звучало часто. Слово «древляне» ещё чаще. Кто-то плевал через плечо, кто-то сжимал кулаки так, что белели костяшки. Весть расползлась быстрее, чем я думал.

Во дворе терема уже собрались старшие. Не все, но достаточно. Мужи в хороших одеждах, дружинники, тысяцкие, те, кто ходил с Игорем в прежние годы. Они стояли тесно, говорили громко, перебивая друг друга, и от их голосов, слитых в один тяжёлый гул, у меня заломило виски.

Я прошёл ближе к терему. Меня заметили, но не прогнали. Кто-то буркнул, сплюнув:

— Опять он…

Ольга вышла на крыльцо. Лицо у неё было бледное, глаза красные — видно, что она тоже не сомкнула глаз этой ночью, — но держалась она прямо, будто спина её была вырезана из того же дуба, что и стены терема за её спиной. Святослав стоял рядом, держась за её полу, и смотрел на взрослых широко открытыми глазами, в которых читалась смесь испуга и восторга перед этим множеством взрослых, серьёзных лиц.

Один из старших, широкоплечий, с седой бородой и жёстким лицом, шагнул вперёд, и половицы крыльца скрипнули под его тяжёлым шагом.

— Княгиня. Мы слышали. Игорь мёртв. Дружина лежит в земле. Долго ли нам терпеть? Соберём людей и пойдём на Искоростень. Пусть древляне ответят кровью за кровь.

За ним загудели и другие, и этот гул нарастал, как волна, готовая обрушиться.

— Сейчас! — Пока не опомнились! — Выжечь их гнёзда! — За Игоря!

Ольга молчала. Смотрела на них тяжёлым взглядом, будто взвешивала каждого из кричавших. Потом тихо сказала:

— Не сейчас.

Седой нахмурился, и я увидел, как на его лбу собрались глубокие складки.

— Как не сейчас? Они убили князя!

— Я знаю, кого они убили, — ответила Ольга. Голос у неё был ровный, но под ним слышалась та же злость, что вчера вырвалась воем — как раскалённый уголь под пеплом.

Мужи зашумели сильнее. Кто-то ударил кулаком по ладони с сухим, хлёстким звуком. Кто-то плюнул в пыль двора.

Я шагнул вперёд. Сердце у меня билось тяжело, но голос я заставил звучать негромко, чтобы услышали не ушами, а тишиной, которая должна была наступить вслед за моими словами:

— Кровь за кровь не вернёт мёртвого. Только наложит новую. У вас дома жёны. У многих — сыновья. Подумайте, кого вы оставите без мужей и отцов.

На меня посмотрели. Несколько лиц стало злыми — я чувствовал эти взгляды кожей, как жар от близкого костра.

— Молчи, старый, — буркнул седой. — Не твоё дело.

— Пусть говорит, — тихо сказала Ольга. — Он уже говорил вчера. Пусть доскажет.

Я посмотрел на неё, стараясь прочесть в её глазах хоть каплю сомнения, но нашёл лишь холодную, выжидающую твёрдость.

— Ты вдова. Это правда. Но если поведёшь людей войной, будет много новых вдов. И много новых сирот. Древляне не сдадутся. Они будут биться за свои дворы. А потом, даже если ты победишь, их дети запомнят. И через годы придут снова.

Ольга слушала, не отводя взгляда. Лицо её не дрогнуло. Потом она кивнула — коротко, понимающе, но почти равнодушно, — и от этого равнодушия у меня похолодело внутри сильнее, чем от любого крика.

— Я слышала. Теперь отойди.

— Он прав. Кровь не вернёт Игоря, — молвил старый, но еще крепкий тысяцкий из дружины Ольги, не побоявшись сказать поперек.

Ольга повернулась к собранию, потом снова глянула на меня. Голос её теперь звучал твёрже, будто она обращалась уже не ко мне, а к самой себе. — Если я не отвечу древлянам, княжеская власть закончится вместе с Игорем.

Я отступил в сторону, оглядываясь и высматривая лица, которых ещё не тронула жажда мести, но не увидел таких. Куда бы я ни посмотрел — всюду были сжатые челюсти, стиснутые кулаки, взгляды, обращённые на север, к древлянским лесам.

Старшие ещё какое-то время спорили, но уже тише. Ольга стояла на крыльце, держа Святослава за плечо, и смотрела поверх их голов — куда-то в сторону реки, будто уже видела то, что собиралась сделать. От этого взгляда, устремлённого в пустоту, у меня по спине пробежал холод.

Когда собрание стало расходиться, один из молодых дружинников, проходя мимо, толкнул меня плечом — не сильно, но так, чтобы я почувствовал, — и тихо сказал:

— Ещё раз сунешься — по роже получишь.

Я ничего не ответил. Лишь тяжело глянул на него, и в моём взгляде, должно быть, было что-то такое, отчего дружинник оробел и затерялся в толпе.

Потом я стоял у колодца — деревянный сруб холодил ладонь, когда я оперся на него, — и смотрел, как люди расходятся, как злость их не ушла, а только спряталась глубже, как уголь под золой. И понимал: сегодня они не пойдут. Но это не значит, что кровь не прольётся. Она польётся. Только позже. И уже по её воле

Глава 2. К древлянам.

Я провёл в Киеве ещё четыре дня.

Город гудел, готовясь к лихому. На улицах, в торговых и ремесленных рядах, у ворот — везде одно и то же: Игорь мёртв, древляне виноваты, кровь надо смыть. Уже готовили сбрую — я слышал, как скрипит кожа под руками мастеров, — точили топоры, и этот сухой, скребущий звук стоял над городом почти непрерывно. Кто-то просто сидел и смотрел на север, в сторону древлян, словно ожидая увидеть, когда покажутся враги, хотя до врагов было ещё много дней пути. Женщины стали молчаливее, я замечал, как они прижимают детей к себе чуть крепче обычного. Дети играли на улицах в сечу, размахивая палками вместо мечей, и в их звонком, беззаботном смехе было что-то, от чего у меня сжималось сердце.

Я спустился к реке ещё до полудня. Солнце пробивалось сквозь низкие облака неровными пятнами света, и вода под этим светом казалась то серой, то тускло-серебряной.

Вода шла тяжёлая, мутная после минувших недавно дождей. Ладьи стояли у причалов, покачиваясь на мелкой волне и поскрипывая натянутыми канатами. Двое мужиков молча смолили борт, и от их работы поднимался густой, дурманящий запах смолы, мешавшийся с запахом сырого ила. Я сел на ту же корягу и долго смотрел на воду. У воды всё казалось медленнее обычного. Даже чайки кричали реже, будто и они устали от тревоги, разлитой над городом. Я кинул в воду щепку. Она крутанулась и поплыла вниз, к югу. Туда, где когда-то ходили ладьи Игоря. Теперь пойдут другие, и от этой мысли у меня стало тяжело на душе.

Я ещё раз попытался пройти к Ольге.

У терема меня остановили сразу. Один из стражей, тот, что видел меня в первый вечер, покачал головой:

— Княгиня никого не принимает. Особенно тебя, Вещий.

Я не спорил. Понял: здесь мои слова уже ничего не изменят, и это понимание легло на плечи новой тяжестью, будто я нёс на себе весь груз того, что должно было случиться.

Чуть позже я стоял у торговых рядов, прислонившись к столбу, шершавому и тёплому от солнца. Двое купцов говорили негромко, но горячо, и я невольно прислушался.

— Соль уже по три куны за меру, — говорил один, широкий, с красным лицом. — Вчера была по две. — А железо? — спросил второй. — Наконечники вчера брал по четыре, сегодня уже по пять просят. — Потому что всем нужны. И кузнецы знают, что будут брать. — А меха? — Меха пока держатся. Но если дороги закроют — и меха прыгнут.

Краснолицый сплюнул, и плевок звонко шлёпнулся в дорожную пыль.

— Без князя всё дорожает. Печенеги почуют — и совсем плохо будет. — А древляне? — Древляне… Те, наверное, теперь и сами не знают, чего ждать.

Они заметили меня. Один чуть наклонил голову, второй сделал вид, что не видел. Разговор сразу стал тише, будто мой взгляд был способен подслушать что-то дурное. Я отошёл в сторону кузницы.

Цены росли. Значит, люди уже считали, что мир кончился.

У кузницы, где раньше ковали больше скобы и сошники, теперь лязгало железо почти без передышки — удар за ударом, гулкие, тяжёлые, будто отбивали счёт дням до беды. Кузнец, плечистый, с чёрным от сажи лицом, увидел меня и не поздоровался. Он ударил молотом ещё раз — искры брызнули веером и погасли на лету, — потом вытер лоб тыльной стороной руки, оставив на коже тёмный смазанный след, и сказал прямо:

— Опять ты ходишь.

Я остановился, поглядел на него, на его работу и кивнул.

— Хожу.

— Принёс весть — и ходишь. Будто мало тебе. Теперь весь город злится, а ты всё смотришь.

Он кивнул на наконечники копий, которые лежали рядом на земле, ещё тёмные от окалины.

— Вот что теперь куём. Ты, Вещий, слова любишь. А от слов-то что? Игорь мёртв. Дружина лежит. А ты всё про мир да про мир.

Я смолчал, чувствуя тяжесть его правоты не меньше, чем тяжесть собственной.

Кузнец плюнул в огонь — пламя зашипело — и снова поднял молот.

— Иди своей дорогой. Только не говори потом, что не предупреждали.

Он больше не смотрел на меня. Только бил по раскалённому железу сильно, коротко, злобно, будто каждый удар мог что-то изменить.

Я ушёл, чувствуя спиной жар от его горна ещё долго после того, как отошёл.

К вечеру четвёртого дня ко мне подошёл молодой дружинник. Не тот, что толкал плечом. Этот был ниже, с редкой бородой и усталыми глазами, в которых читалось что-то более глубокое, чем обычная тревога дня. Подошёл не сразу, сначала потоптался на месте, теребя пояс, будто стыдился того, зачем пришёл.

— Ведомысл… — сказал он негромко. — Ты ведь разный совет даёшь. Не только князьям?

Я кивнул.

Он оглянулся, нет ли кого рядом, и продолжил ещё тише, почти шёпотом:

— Жена у меня разродиться должна. Бабки говорят — всё ладно. А мне… неспокойно. Сны плохие. Будто ребёнок кричит, а я найти его не могу.

Он замолчал, глядя мне в ноги, и я видел, как дрожат его пальцы, сжимающие край рубахи.

— Скажи… будет жив?

Я посмотрел на него долго и вознёс прошение богам, чувствуя, как этот простой вопрос ложится на сердце тяжелее любых слов о войне.

Этот вопрос был проще и тяжелее всех разговоров о войне.

— Будет, — сказал я. — Если ты сам домой вернёшься.

Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на надежду, смешанную со страхом.

— А если не вернусь?

— Тогда пусть родичи позаботятся. Но ты вернись.

Дружинник кивнул несколько раз, будто убеждая сам себя. Он достал из-за пазухи два серебряных обломка, положил на ладонь — я видел, как блеснуло серебро в вечернем свете, — и протянул. Я взял не сразу. Поднял на него глаза.

— Бери, — негромко сказал он. — За слова.

Потом коротко поклонился и быстро ушёл, не оглядываясь, — только полы его рубахи мелькнули за углом ближайшего дома.

Я смотрел ему вслед и думал, что таких вопросов теперь будет всё больше. Не про князей и не про дань — про то, кто останется жив, а кто нет. И отвечать на них станет всё труднее.

На пятый день узнал, что на северо-запад собирается купеческий обоз. Шли к древлянам за мехами, мёдом и воском. Берут охрану, идут не спеша. Я пришёл к старшему купцу, человеку с редкой бородой и усталым взглядом, который смотрел на меня долго, будто прикидывал, стоит ли связываться.

— Возьмёте с собой?

— Ведомысл… Знаю тебя. Места много не займёшь, есть будешь своё. Поедешь.

Выехали на рассвете, когда воздух ещё хранил ночную прохладу и трава под ногами волов серебрилась от росы.

Обоз был небольшой: шесть телег, двенадцать волов, охрана из семи человек. Купцы везли соль, железо и сукно. Я шёл рядом с последней телегой, иногда садился на облучок, чувствуя, как деревянные доски врезаются в спину при каждом толчке. Купцы говорили о ценах, о печенегах, о том, что теперь, без Игоря, дороги станут опаснее. Охранники больше молчали, только поглядывали на лес, положив руки на рукояти мечей.

Первый день прошёл почти молча. Только к вечеру, когда разложили костёр и его тепло наконец разогнало вечернюю сырость, старший купец подвинул мне краюху хлеба и спросил:

— Ты к ним зачем идёшь, Вещий? После всего, что случилось.

— Говорить.

— О чём теперь говорить? Они князя убили. Киев этого так не оставит.

— Потому и надо говорить, — ответил я. — Пока ещё можно.

Он недоверчиво хмыкнул, покачал головой, но больше ничего не сказал, и мы оба долго смотрели на огонь, слушая, как трещат сучья.

На второй день к обеду один из охранников, широкий в плечах, с рубцом через бровь, поравнялся со мной, и я услышал скрип его кожаного пояса при каждом шаге.

— Слышь, старик. Говорят, ты Игорю когда-то служил.

— Было. Служил.

— И теперь к тем идёшь, кто его убил?

— Иду.

Он помолчал, потом плюнул в траву.

— Странный ты. Если б я был на твоём месте, сидел бы тихо. А то ещё и тебя прирежут заодно.

— Может и прирежут, — сказал я. — А может и послушают.

Охранник покачал головой и отстал, а я ещё долго слышал за спиной тяжёлый топот его сапог.

На третий день вечером, когда уже стемнело и костёр отбрасывал на лица оранжевые дрожащие тени, к нему подсел молодой купец, племянник старшего. Лицо гладкое, безусое, глаза быстрые, любопытные.

— Вещий, а правда, что ты в разные земли ходишь и везде тебя знают?

— Хожу. Кто знает, кто нет…

— А откуда ты родом-то?

Я посмотрел на огонь и надолго задумался, чувствуя, как далёкое прошлое отзывается где-то в глубине памяти смутной тенью.

— Уже и сам не скажу. Давно ушёл.

Молодой кивнул, будто понял что-то важное, хотя ничего не понял.

— А советы твои… они сбываются?

— Иногда сбываются. Иногда нет. Люди всё равно делают по-своему.

Он громко засмеялся, и смех его прозвучал неуместно ярко в тишине ночного леса.

— Тогда зачем говоришь?

Я не ответил. Только подбросил в костёр сухую ветку — она вспыхнула быстрым, коротким пламенем. Купец посидел рядом молча, потом поднялся, отряхивая колени.

Глянул сверху вниз.

— Дурное это дело, — и отошёл к телегам, оставив меня одного у затухающего костра.

На четвёртый день встретили небольшой обоз, шедший навстречу — из древлянских земель. Купцы остановились, перекинулись вестями, и в воздухе повисло напряжённое, но вежливое любопытство. Те, что ехали из Искоростеня, говорили осторожно: у них всё спокойно, но люди поговаривают, что Киев не простит. Один старый возница, глядя на меня прищуренными от солнца глазами, вдруг сказал:

— А ты Ведомысл, кажется, тот самый… Вещий. Я тебя три года назад у кривичей видел. Ты тогда про дождь говорил, что рано придёт. И точно — пришёл.

Я кивнул.

— Было.

— Ну и как, — спросил он уже тише, наклоняясь, так что я почувствовал запах пота и дёгтя от его одежды, — думаешь, война будет?

— Буде послушают — отодвинем беду, — ответил я.

Старик вздохнул, сжал рукой амулет, висевший на шее, прошептал что-то одними губами и погнал коней дальше, оставив за собой облако пыли.

На пятый день ещё издали мы увидели Искоростень.

Река Уж здесь петляла между гранитных скал, и город словно вырос из камня. Холм, уходящий обрывами прямо в воду, был окутан лёгкой дымкой утреннего тумана, которая медленно таяла на солнце. На самых высоких из скал стояли деревянные стены и валы. Они казались небольшими по сравнению с киевскими, но неприступными: с трёх сторон их защищала река и болотистые низины, с четвёртой — крутой подъём и глубокий ров, вырубленный прямо в камне.

Подход к городу шёл по узкой тропе вдоль берега. Здесь уже начинался посад. Дома стояли ниже, у самой воды и на пологих склонах. Низкие, приземистые, из толстых брёвен, часто полуземлянки с крышами, покрытыми дёрном и мхом. Дым стелился низко, почти не поднимаясь — лес вокруг был густой, тёмный, пахнущий сырой хвоей и прелой листвой, и этот запах был совсем иным, чем в Киеве, — более диким, более древним.

Это был другой мир, не похожий на киевский.

Здесь не было широких торговых улиц и чужеземных купцов. Здесь жили древляне — люди леса. Дворы огорожены высокими плетнями. В одном сушили сети, в другом дымились бочки с дёгтем, в третьем лежали штабеля дубовых брёвен. Женщины в домотканых рубахах с красной вышивкой носили воду из реки, и их взгляды, брошенные в мою сторону, были не столько враждебными, сколько настороженно-любопытными. Мужчины широкоплечие, бородатые, с тяжёлыми топорами за поясом. Глаза у них были настороженные, и я чувствовал, как эти взгляды провожают меня от самой окраины посада.

Над посадом, на главном городище, поднимался княжий двор Мала. Не такой высокий и богатый, как киевские терема, но крепкий, суровый. Стены из тёмного дуба, крыша крутая, покрытая тёсом. Перед воротами — частокол, а за ним — небольшое пространство, вытоптанное ногами воинов и копытами коней. Над воротами развевался простой стяг, хлопая на ветру с реки.

Воздух здесь был другим. Влажный, лесной, с запахом дыма, смолы и чего-то горьковатого — может, сушёных трав, может, старого мёда. Слышался далёкий лай собак, стук топора, чей-то низкий голос. И тишина. Та особенная тишина лесного города, где каждый шорох имеет значение, и я невольно ступал тише обычного, будто боялся нарушить эту хрупкую настороженность.

Искоростень не стремился казаться большим. Он был крепостью племени. Местом, где решали, платить дань или поднять оружие. Городом, который ещё не знал, что через год над ним поднимется чёрный дым, а стены его превратятся в уголь. От этой мысли, пришедшей ко мне уже здесь, у ворот, мне стало по-настоящему тяжело, будто я нёс это будущее знание камнем на груди.

Ворота были закрыты крепче обычного. Стража смотрела хмуро, неприветливо, сжимая копья чуть крепче, чем требовалось для простого разговора.

— Старый, с чем пришёл?

— Из Киева иду. К вашим старшим.

Меня провели в большую избу не сразу.

Сначала оставили у ворот — я стоял, слушая, как перешёптываются стражники за моей спиной, — потом пришёл какой-то молодой отрок, осмотрел меня с головы до ног недоверчивым взглядом и велел идти за ним. Мы прошли через двор, миновали несколько клетей и вошли в просторную горницу.

Горница была большой по меркам древлянского города, но тесной для стольких людей. Стены из тёмных, почти чёрных от времени и дыма дубовых брёвен. Потолок низкий, подпёртый толстыми столбами, между которыми висели связки сушёных трав, лучины и чьи-то старые щиты. На полу широкие половицы, местами стёртые до блеска, местами ещё шершавые. В углу пылала печь-каменка, огонь гудел, и жар наполнял комнату, обжигая лицо, стоило подойти ближе. Посередине стоял длинный дубовый стол, тяжёлый, поцарапанный, с пятнами воска и мёда. На нём стояли глиняные чаши, деревянные миски и один серебряный кубок, тускло блестевший в свете очага. В воздухе смешивались запахи: дым, воск, кожа, мёд, пот и что-то горькое — полынь или зверобой.

За столом сидели древлянские мужи. Одни старше, другие моложе. На стенах висели щиты, у дверей стояли копья. Разговор оборвался, едва я переступил порог, и десятки глаз обратились на меня разом — я почувствовал их тяжесть кожей.

Я узнал князя Мала.

Он сидел во главе стола, опираясь локтем на столешницу. Лицо у него было спокойное, почти неподвижное. Только глаза смотрели внимательно, с тем особым, оценивающим прищуром, каким смотрят люди, привыкшие решать судьбы других.

— Садись, Ведомысл.

Я остался стоять.

— Говори, — сказал Мал.

— Вы убили Игоря.

Никто не ответил. В тишине было слышно, как потрескивают дрова в печи.

— Убили, — наконец произнёс один из старших мужей, не отводя от меня тяжёлого взгляда.

— Киев уже знает.

— Знаем.

— Княгиня знает.

— Знаем.

— Тогда знаете и то, что будет дальше.

Молодой, сидевший ближе всех к двери, усмехнулся — коротко, дерзко.

— А что будет? Пришлёт Ольга своих мужей? Пусть приходят. Земля у нас не пустая, воины есть.

Кто-то за столом засмеялся, и этот смех, лёгкий и беспечный, показался мне страшнее любой угрозы. Я смотрел на них, чувствуя, как между рёбрами разливается холод.

— Вы думаете, Киев слаб?

— Без Игоря — слабее, — ответил другой. — А княгиня — женщина.

Князь поднял руку, и разговор стих мгновенно, будто по команде.

— Ты пришёл сюда нас пугать?

— Нет.

— Тогда зачем?

Я помолчал, собираясь с духом.

— Хотел услышать, зачем вы его убили.

В избе снова стало тихо. Мал долго смотрел на меня, потом откинулся назад, скрипнув лавкой.

— А ты сам не знаешь?

— Хочу услышать, что скажете вы.

Старый муж справа от Мала сплюнул в сторону, метко попав между половиц.

— Князь пришёл за данью.

— Это я знаю.

— Взял.

— Знаю.

— И ушёл.

— Так.

— А потом вернулся. Игорь вернулся за новой данью, — сказал Мал, и в его голосе впервые прорвалась глухая, застарелая злость. — Хотя первая уже была собрана. Решил, что ему мало.

— И вы решили, что можете отказать князю?

— Не князю. Человеку.

Я посмотрел на него.

Мал говорил спокойно, но теперь в голосе его появилась твёрдость, будто камень, лежавший на дне реки годами, наконец показался над водой.

— Мы платили дань. Год за годом. Отдавали мёд, меха, воск. Что требовали. Наши люди ходили с князем на войну. Наши сыновья умирали в его походах. И всё было мало.

— И потому убили его?

— Потому что он вернулся за тем, что уже взял.

— Можно было отказать.

— Отказали.

— А потом?

Мал снова долго молчал, глядя куда-то мимо меня, в стену, будто там, среди развешанных щитов, видел то злополучное утро заново. Старшие переглядывались, но не вступали.

— Потом полилась кровь.

Я оглядел сидевших за столом, вглядываясь в каждое лицо по очереди.

— И вы решили, что после этого Киев вас простит?

— Нет, — ответил Мал. — Мы решили, что больше не будем ждать, пока Киев решит нашу судьбу.

Эти слова прозвучали спокойно. И оттого были страшнее.

Я подошёл к столу и взглянул Малу в глаза, чувствуя жар очага сбоку и холод его взгляда напротив.

— Вы думаете, что теперь свободны?

Никто не ответил.

— Вы убили князя. Убили его людей. Теперь в Киеве сидит женщина, у которой погиб муж, и ребёнок, у которого больше нет отца. Что, по-вашему, она должна сделать?

— Оплакать его, — буркнул молодой.

Несколько человек усмехнулись, и этот смех снова резанул мне слух.

Я посмотрел на него как на неразумное дитя, чувствуя, как во мне поднимается что-то похожее на усталую жалость.

— А если не станет?

— Тогда будем биться.

— С кем?

Он нахмурился, будто вопрос застал его врасплох.

— С Киевом.

— А потом?

— Победим.

— А если нет?

Молодой промолчал, отвёл глаза.

— Вы можете победить первую рать, — продолжил я. — Можете убить десяток дружинников, сотню. Можете отбиться от княжеских людей у своих стен. Но если Ольга решит идти до конца, она приведёт столько, сколько соберёт со всех киевских земель.

Я обвёл взглядом мужей, задерживаясь на каждом лице чуть дольше, чем требовалось для простого разговора.

— И тогда гореть будут не только те дворы, где сидели люди, поднявшие руку на князя. Сгорят избы тех, кто вообще не держал меча. Погибнут женщины. Дети. Старики.

— И что ты предлагаешь? — спросил Мал, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на усталость.

— Не ждать. Послать к ней людей.

Он слегка нахмурился, сдвинув брови.

— С повинной?

— С миром.

Кто-то коротко рассмеялся, но смех этот прозвучал не так уверенно, как прежде.

— После того как мы убили её мужа?

— Именно после этого.

Смех стих окончательно.

— Что ей сказать? — спросил старый муж.

— Правду. Что Игорь пришёл за данью второй раз. Что древляне отказались. Что началась ссора. Что кровь пролилась. Что вы не хотите новой крови.

— И она поверит?

— Не знаю.

— Тогда зачем посылать?

— Потому что если не послать, она точно не поверит.

Князь смотрел на меня молча, и в этом молчании я чувствовал, как в нём борются гордость и трезвый расчёт.

Я продолжил, понижая голос:

— Послать к ней людей. Не с угрозой. С миром. Вернуть расположение Киева. Платить дань как прежде. Признайте её княгиней. Может, тогда удастся погасить злобу, пока она не выросла в кровавую сечу.

Снова раздался смех, короткий и злой. Люди начали высказываться разом, перебивая друг друга, и голоса их слились в раздражённый гул.

— Послов слать к бабе? — громко спросил один из мужей.

— Чтобы наш князь пошёл к ней после того, как мы убили её мужа? -вторил другой.

— Именно поэтому, — сказал я. — Потому что иначе она придёт сама. И придёт не с миром.

Мал долго смотрел на меня, и в его глазах я видел, как медленно созревает какая-то мысль — та, что мне сразу не понравилась, хотя я ещё не понимал почему.

— Предложим то, чего она лишилась — мужа из нашего рода, — сказал он наконец, и в горнице стало так тихо, что я услышал собственное дыхание. Потом он переглянулся со старшими. В глазах у него был не страх, а расчёт.

— Игоря не вернуть. Но княжеский стол не должен пустовать. Пусть Ольга станет моей женой.

В избе стало так тихо, что я услышал, как потрескивают лучины. Несколько мужей переглянулись. Теперь никто не смеялся. Мал медленно поднялся, опираясь ладонями на стол. Долго молчал. Потом спросил:

— Ты думаешь, она согласится?

— Другого пути я пока не вижу.

Мы помолчали. Он посмотрел на меня ещё несколько мгновений, изучающе, будто хотел найти в моём лице подвох, потом отвернулся.

— Иди.

Я повернулся к двери, чувствуя спиной тяжесть их взглядов.

У самого выхода услышал голос Мала:

— Ведомысл.

Я остановился, положив руку на дверной косяк.

— Если ты ошибся?

Я обернулся.

— Тогда погибнут те, кто пошёл за моим советом.

Мал нахмурился, и на его лице впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на сомнение.

— А если прав?

Я посмотрел на него.

— Тогда, может быть, кто-нибудь останется жив.

В избе стало тихо.

— Думайте быстро. В Киеве уже точат мечи.

Меня вывели, но из города я не ушёл. Остался. Жил у края посада, у старухи, которая когда-то слышала обо мне от сына-купца, — в её тесной, прокопчённой избе пахло сушёными грибами и старым деревом. Слушал, о чём говорят люди.

Говорили разное. Кто-то хвалился: «Киев теперь без князя — слаб». Кто-то хмурился: «Ольга не простая. У той бабы глаз тяжёлый». Молодые дружинники хотели биться, и я слышал, как они бахвалятся у костров, размахивая руками. Старики больше молчали, глядя в огонь так, будто видели в нём что-то, недоступное молодым.

В одно утро я вышел раньше, ещё до того как посад до конца проснулся. Двор Мала ещё только просыпался, но у ворот уже стояли трое старших. Говорили громко, жёстко, не замечая, что их слышно на весь двор.

— Послов слать после крови — стыд, — говорил широкий, с седой бородой. — Киев примет это за слабость.

— А рать сейчас собрать — глупость, — отвечал другой, сухопарый. — Пока послы едут, мы успеем людей созвать и стены проверить. Время купим.

Третий молчал, только плевал в пыль, скрестив руки на груди.

Мала ещё не было. Я прошёл мимо, будто не слышал. Но широкий меня заметил.

— А ты чего слушал?

Я остановился, чувствуя, как во мне поднимается спокойная, усталая твёрдость.

— Слушал, как люди свою смерть выбирают.

Он шагнул ближе, сжав кулаки, но сухопарый его удержал за рукав.

— Оставь. Пусть идёт. Он уже своё сказал.

Я ушёл. За спиной снова заспорили, но уже тише.

Под вечер я сидел у края посада, на бревне у плетня, чувствуя, как дерево холодит спину сквозь рубаху. Старуха, у которой я ночевал, дала краюху хлеба и ушла к соседям. Воздух стал сырым, от реки тянуло холодом. Подошёл старик. Тощий, с жёсткой седой бородой, в коротком кафтане. Сел рядом, не спрашивая, и я почувствовал запах дыма и лесных трав от его одежды.

Долго молчал. Потом сказал:

— Ты им про мир толковал.

— Толковал.

— Зря. Наши уже кровь почуяли. Молодые особенно. Им теперь только бы биться. А старые… старые помнят, как при Олеге было. Тогда тоже думали — отобьёмся.

Он достал из-за пазухи небольшой кусок вяленого мяса, отломил половину и протянул мне. Я взял, почувствовав, какое оно жёсткое и солёное на ощупь ещё до того, как откусил.

— А ты сам как думаешь? — спросил я.

Старик пожевал, выплюнул жилу в сторону.

— Думаю, послы доедут. А обратно… кто их знает. Ольга не Мал. У той нрав тяжёлый.

Он встал, отряхнул колени, и суставы его хрустнули в вечерней тишине.

— Ты хоть правду сказал. Это немало. Только правду теперь мало кто брать хочет.

И ушёл, не оглядываясь, растворившись в сумерках между избами.

Я остался сидеть. Мясо было волокнистое, и я жевал его медленно, глядя на первые звёзды, проступившие в разрывах облаков. Где-то за посадом лаяли собаки.

Утром у речных причалов собрался народ. Я пришёл посмотреть.

Готовили две ладьи. В них садились человек двадцать — не самые младшие, но и не самые старшие. Одеты чисто, при оружии, но без лишней брони. Лица серьёзные, и в глазах многих я читал не только решимость, но и плохо скрытую тревогу. Перед посадкой князь Мал вышел к ним, положив руку на плечо одному из старших, сказал коротко:

— Идите с миром. Говорите, как решили. И смотрите в оба.

Ладьи отчалили. Вёсла ровно зачерпнули воду, и я слышал их мерный плеск ещё долго после того, как ладьи стали маленькими тёмными пятнами на серебристой глади реки. Я стоял на берегу и смотрел, как они уходят вниз по течению — к Днепру, а дальше к Киеву.

«Может, хоть это поможет», — подумал я, чувствуя, как холодный ветер с реки треплет мою бороду, и в груди у меня, вопреки собственным словам, шевельнулось тяжёлое, недоброе предчувствие.

Глава 3. На перепутье.

Я ушёл из Искоростеня на другой день после того, как ладьи с послами Мала скрылись за поворотом реки.

Ждать — худое дело. Особенно тому, кто видит больше, чем следует. Знаешь, что кровь прольётся, а не знаешь, в какой день и на чьей земле. Это знание тяжелее незнания, и я нёс его в себе, как камень за пазухой, весь путь.

Ноги понесли меня не к Киеву. Не от страха. Просто хотелось ещё раз увидеть тех, у кого выбор ещё не отнят. У княжеского двора выбора уже нет. А у тех, кто пашет землю, чинит плуг или варит смолу, — ещё есть. И в этом незнании было что-то живое, что-то, за что стоило держаться.

Дорога вилась между лесом и полями. После ночного тумана трава промокла до колен, сапоги чавкали в чёрной сырой земле, и я чувствовал, как холодная влага проникает сквозь кожу и студит ступни. На сухих местах хрустели прошлогодние листья под ногами — сухой, ломкий звук, который отчего-то успокаивал. Лес здесь был редкий, с вырубками и полянами. Местами уже поднималась молодая рожь, местами ещё пахали волами, и я слышал издалека их низкое, натужное мычание. Пахло влажной землёй, прелой листвой и свежей стружкой, где кто-то обтёсывал брёвна, — этот последний запах, чистый и смолистый, будто напоминал, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Я шёл медленно. После Искоростеня тишина казалась особенно полной. Там воздух был тяжёлый от невысказанных угроз. Здесь — только земля, трава и редкий крик птицы, и от этой перемены у меня будто немного отпустило грудь.

На третий день вышел к небольшому граду. Стоял он на высоком берегу небольшой реки, окружённый частоколом и несколькими башнями. Башни были невысоки и скорее для дозора, чем для настоящей обороны. За стенами дымили печи, наверху виднелся двор старшего. Здесь жили поляне и северяне — люди, давно платившие дань Киеву и почти не помнившие врага у своих ворот.

Стражник у ворот посмотрел на меня без интереса, лениво облокотившись на копьё.

— Откуда?

— С севера.

— От древлян?

— От них.

Он сплюнул в сторону и махнул рукой:

— Проходи.

Город пах хлебом, свежеструганным деревом и спокойствием — этот запах спокойствия отличался от всего, что я видел в последние дни, так же сильно, как тишина отличается от бури. На площади женщины торговали луком и свежей рыбой, и их голоса, зазывающие покупателей, звучали почти весело. Мужик на телеге предлагал дёготь, громко расхваливая свой товар. Двое мальчишек гоняли гусей и орали так, будто от их крика зависела судьба всей земли, и их звонкий смех эхом отражался от бревенчатых стен.

У кузницы звенело железо — ковали не наконечники копий и не мечи, а скобы, ножи, сошники. Обычная работа. Хороший звук, лёгкий и мирный, совсем не похожий на тот тяжёлый, злой лязг, что стоял в Киеве. Кузнец ругался на подмастерье, тот смеялся, женщина звала мужа обедать, размахивая рукой от порога. Я стоял и слушал. Мир ещё не знал, что скоро ему придётся выбирать.

Приют дал старик, когда-то возивший меха в Киев, а теперь торговавший сушёной рыбой и солью. Принял без лишних вопросов, дал угол под крышей, краюху хлеба и миску горячей похлёбки, от которой поднимался густой, пряный пар.

— Ведомысл, — сказал он, припоминая, прищурив один глаз. — Вещий?

— Так кличут.

— Оставайся, сколько потребно.

Первый день я просто ходил по граду. Двое мужиков спорили о цене на соль, размахивая руками. Женщины у реки били бельё вальками, и звук этих ударов разносился по воде далеко окрест. Дети с деревянными палками изображали сечу, с восторженным визгом набрасываясь друг на друга. Крестьянин чинил плуг и ругался на треснувшую рукоять так складно, что я запомнил пару слов и невольно усмехнулся про себя.

Вечером старик спросил, подкладывая в очаг полено:

— Ну что, Вещий? Что увидел?

— Людей.

— Это и без тебя видно.

— Значит, день прошёл не зря.

Он хмыкнул и ушёл спать, оставив меня одного у затухающего огня.

На следующий день ко мне подошла женщина. Лет тридцати, руки в мозолях, под ногтями земля. В руках держала небольшой мешочек с травами, прижимая его к груди так, будто в нём было её единственное утешение.

— Ты правда знаешь, что будет?

— Нет.

Она нахмурилась, и в её глазах мелькнуло разочарование, смешанное с досадой.

— А почему тогда Вещим зовут?

— Знаю жизнь. Видел многое.

Она помолчала, теребя завязки мешочка, потом сказала:

— Муж мой кузнец. Хотят взять его в дружину. Говорят, княгиня людей собирает. Серебро обещают, добычу. У нас трое детей, а он хочет идти.

— Почему?

— Думает, так лучше.

— А ты?

— Хочу, чтобы остался.

— Скажи ему.

— Не послушает.

Я посмотрел на её руки, на мешочек, который она прижимала к груди, и почувствовал, как во мне поднимается тяжёлая, бессильная жалость.

— Если не вернётся — серебро вам пригодится.

Она ушла, не ответив, — только плечи её чуть опустились, будто под невидимой тяжестью. Я смотрел ей вслед и думал: раньше люди спрашивали о будущем из любопытства. Теперь — из страха. И это было хуже.

К вечеру в городе появились чужие. Двое всадников в коротких кольчугах поверх рубах. Оружие простое, но дорогое — я заметил, как блеснули на солнце начищенные умбоны их щитов. Они поговорили со стражей и проехали на площадь, и по тому, как расступались перед ними люди, было видно, что весть об их прибытии уже разнеслась.

На другой день их стало шестеро. Ходили по посаду, выспрашивали: сколько лет, есть ли оружие, кто умеет с луком, кто крепок в седле. Один сидел у кузницы и записывал имена на бересте, царапая по ней острым писалом.

Кузнец, заметив мой взгляд, сказал, не отрываясь от работы:

— Киевские.

— Вижу.

— Людей набирают.

— Куда?

— Куда ещё? Древлянам ответ готовят.

Он ударил молотом, и звон разнёсся по площади, заставив вздрогнуть ближайших зевак. Я видел, как дружинник остановил молодого парня — того, что утром стоял у реки, — и заговорил с ним. Парень отвечал неуверенно, переминаясь с ноги на ногу. Дружинник хлопнул его по плечу так, что тот пошатнулся:

— Хороший будешь воин.

Парень улыбнулся криво, будто ещё не понял, радоваться ему или бояться, и эта его растерянная улыбка отчего-то запомнилась мне надолго.

К вечеру набралось человек пятнадцать. Кто-то пришёл сам. Кого-то уговорили. Кого-то позвала жадность, кого-то — страх остаться в стороне. Когда все вокруг идут, трудно остаться одному.

Я снова увидел того парня, с реки, у ворот. Подошёл.

— Решил?

Он вздрогнул, будто я застал его врасплох.

— Да.

— Почему?

— Отец сказал: если Киев зовёт — лучше идти самому, чем ждать, когда придут за тобой.

— Мудрый человек.

— Ещё сказал: молодой — всё равно когда-нибудь воевать придётся.

— А ты что думаешь?

— Не знаю. Может, вернусь с серебром.

— Может.

Он помолчал, теребя ремень щита, потом тихо признался, не поднимая глаз:

— Боюсь.

— Это хорошо.

— Почему?

— Кто боится смерти — тот старается не умереть.

Парень кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность, прежде чем он ушёл к остальным.

Город уже был другим. Женщины по-прежнему ходили за водой, дети играли у плетней, рыбак ругался на мелкий улов. Но у ворот стояли киевские дружинники, и их оружие блестело на солнце — и от этого блеска весь город будто стал чуточку тише, будто затаил дыхание.

Через день пришёл обоз. Купцы привезли соль, воск и меха, а с ними — вести. Я стоял в стороне и слушал, пытаясь не выдать, как жадно ловлю каждое слово.

— В Киеве пока тихо.

— Тихо? Каждый день людей собирают.

— Не одну дружину — со всей земли тянут.

— Значит, война.

— А может, договорятся. Послы древлянские идут.

— После того как князя убили?

— Дань отдадут. Простит княгиня.

Первый купец посмотрел на второго, понизив голос:

— Ты Ольгу не видел.

— А ты?

— Видел. Не хотел бы я быть её врагом.

Разговор затих. Значит, послы дошли. Но что скажут люди Мала и что ответит она — я не знал. И впервые за долгие годы мне стало не по себе оттого, что не могу этого узнать — эта неизвестность давила сильнее, чем самое дурное предчувствие.

Вечером я пошёл к реке. Солнце садилось, вода стала чёрной, а небо над ней окрасилось в тяжёлый багровый цвет, будто отражая то, что творилось где-то далеко, в Киеве. На другом берегу горели редкие огни. Рядом сидел рыбак и чинил сеть, ловко пропуская узловатые пальцы между ячейками.

— Вещий, — сказал он, не поднимая головы. — Ты от древлян пришёл?

— От них.

— Там война будет?

— Не знаю.

Он отложил сеть и посмотрел на меня, прищурившись от последних лучей заходящего солнца.

— И ты не знаешь?

— Не всё мне открыто.

— А что открыто?

— Иногда вижу человека на перепутье. А куда он пойдёт — его дело.

Рыбак усмехнулся, качая головой:

— Значит, боги молчат.

— Или мудры. Если бы решали за нас — мы давно перестали бы быть людьми.

Мы долго сидели молча, глядя на тёмную воду, слушая, как она тихо плещет о берег.

Ночью я почти не спал. За стеной кто-то точил оружие: ровный звук — шорк, пауза, шорк, — и каждый раз, когда звук возобновлялся после паузы, я вздрагивал, будто это меня самого точили изнутри. Самый страшный звук не боевой клич и не стон раненого. А вот этот: кто-то рядом готовится к тому, чего ты ещё не знаешь.

Утром город проснулся как всегда. Куры рылись в грязи, кузнец разжёг горн, женщины пошли к реке. Только у частокола уже стояли киевские дружинники, а перед ними — новобранцы, неровным, ещё не привыкшим к строю рядом.

Я вышел на дорогу и снова нашёл глазами того парня. Он стоял в третьем ряду. Копьё казалось слишком длинным, щит — слишком тяжёлым, но тот держался прямо, стиснув зубы. Заметил меня и кивнул. Я ответил тем же, чувствуя, как в груди что-то тяжело оседает.

Дружинник крикнул. Ряд качнулся и двинулся вперёд, поднимая пыль под нестройными шагами.

Люди вокруг продолжали жить: торговались, носили воду, ругались из-за забора.

Война ещё не пришла сюда.

Но первые её люди уже уходили из ворот.

И от этого город казался мне теперь совсем другим. Я постоял, глядя им вслед, пока последняя фигура не скрылась за поворотом дороги, и понял: завтра и мне придётся выбирать дорогу. Потому что выбирать — это единственное, что остаётся человеку, когда боги молчат.

Глава 4. Яма.

Я вошёл в Киев на исходе третьего дня после того, как ладьи Мала должны были доплыть с послами.

Небо висело низко и серо, ветра не было. Воздух стоял густой, будто земля сама затаила дыхание. Ещё с переправы почуял перемену. Не в запахах — те остались прежними: дым, гнилая вода у причалов, лошадиный навоз. Перемена была в людях. Они двигались иначе. Быстрее и в то же время осторожнее. Глаза бегали. Голоса звучали приглушённо, будто каждый боялся, что его слова услышат не те уши, — и от этой всеобщей настороженности у меня по коже побежали мурашки ещё до того, как я узнал причину.

У ворот нижнего города меня остановили двое дружинников. Незнакомых. Молодые, крепкие. Смотрят строго, положив руки на копья.

— Кто такой?

— Ведомысл, — я оперся на посох, чувствуя, как гладкое дерево холодит ладонь, и глянул поверх их голов на терем.

Один сплюнул через плечо.

— Тот, который весть про Игоря принес?

— Тот самый.

Они переглянулись. Второй кивнул в сторону города:

— Проходи. Только не суйся близко к терему. Сегодня не день для твоих слов.

Я прошёл, чувствуя, как их взгляды провожают меня до самого поворота улицы.

Город гудел. Не громко — низко, злобно, как улей перед роением. На каждом углу кучки людей. Купцы, ремесленники, женщины, и даже подростки. Все говорили об одном и том же, и обрывки фраз долетали до меня со всех сторон, сливаясь в один тяжёлый, зловещий шёпот.

— Послов вчера скинули.

— Живьём. В яму.

— Как собак.

— Княгиня велела. Сама.

— И поделом. За Игоря!

Я остановился у кузницы. Тот же кузнец, что неделю назад ковал наконечники, теперь сидел на бревне и молча смотрел на остывший горн — впервые за всё это время я видел, чтобы огонь в его горне не горел. Когда увидел меня, поднял голову, и лицо его показалось мне разом постаревшим.

— Вернулся, Вещий?

— Вернулся.

— Слышал уже?

Он вытер руки о фартук, хотя те были чистыми, — этот бессмысленный жест выдавал его смятение сильнее любых слов, — и заговорил тише, будто боялся собственного голоса.

— Приплыли послы на ладьях. Ольга вышла к ним сама. Сказала: «Хорошо пришли. Но сегодня не могу вас принять как должно. Завтра окажу великую честь. А пока будьте в ладье, отдыхайте». Те обрадовались. Думали — правда честь. А ночью дружинники во дворе яму рыли. Глубокую. До утра копали. Наутро велела нести их прямо в ладьях. Подняли лодки на плечи, донесли до ямы и опрокинули. Землёй засыпали. Живых. А она стояла на краю и спрашивает: «Хороша ли вам честь?» А они уже и кричать не могли.

Кузнец замолчал. Его пальцы, лежавшие на колене, мелко дрожали. Потом добавил ещё тише:

— Некоторые говорят — правильно. Кровь за кровь. Другие молчат. Но глаза у них пустые. А дружина теперь на всех косится. Будто каждый второй — древлянин в чужой рубахе. — Кузнец тяжело вздохнул, встал, и суставы его хрустнули, и пошёл к горну, хотя тот и не думал разгораться. — Вот оно как, Ведомысл, бывает.

Я кивнул и пошёл дальше, вверх, чувствуя, как земля под ногами будто стала тяжелее, чем была ещё вчера.

Во дворе терема было тихо. Слишком тихо. Дружинники стояли у ворот плотнее обычного. Щиты наготове, копья в руках. Смотрели на каждого входящего так, будто ждали удара в спину. Меня узнали. Один буркнул:

— Опять ты. Не лезь сегодня. Княгиня никого не принимает.

Я не лез. Встал в стороне, у колодца, чувствуя прохладу дерева под ладонью, и смотрел.

Старшие мужи ходили группами. Говорили коротко, резко, и в их голосах слышалось не торжество, а нечто более тяжёлое, похожее на подавленное смятение. Один, седой, тот самый, что неделю назад кричал «сейчас!», теперь только качал головой и сжимал кулаки, глядя в землю. Другой, помоложе, говорил громче, будто пытался заглушить собственные сомнения:

— Она показала. Теперь древляне поймут, с кем имеют дело.

— Поймут, — ответил третий. — И соберут всех, кого смогут. Нам тоже надо готовиться.

Сборы уже шли. У амбаров грузили телеги, и колёса скрипели под тяжестью поклажи. Точили клинки — звук их точки разносился по всему двору, тонкий и назойливый, как жужжание осы. Сводили коней, которые всхрапывали и мотали головами, чувствуя общее напряжение. Воздух пах железом, потом и сдержанным страхом. Я увидел, как из терема вышел старый тысяцкий — широкоплечий, с длинной седой бородой, тот, кого ещё при Игоре звали Мудрым. Он остановился на крыльце, огляделся тяжёлым, усталым взглядом и тихо сказал кому-то из старших, стоявших рядом:

— Можно было иначе. Принять, выслушать, дань удвоить, людей взять. А теперь… теперь уже не остановить.

Ему ответили коротко и зло. Он только пожал плечами, ссутулился, будто разом постарел ещё на десяток лет, и ушёл обратно в терем. Значит, не один я говорил. И не один я остался неуслышанным.

Чуть позже на крыльцо вышла Ольга. Рядом держался Святослав — маленький, с деревянным мечом. Лицо у княгини было спокойное, почти каменное. Только глаза… глаза были такими, какими бывают у человека, который уже сделал то, чего нельзя отменить, — сухие, тёмные, глубокие, как та самая яма, что вырыли этой ночью. Она смотрела поверх голов, будто уже видела Искоростень в огне. Святослав смотрел на дружинников широко открытыми глазами, потом заметил меня и нахмурился — будто вспомнил что-то. Мать слегка коснулась его плеча, и они оба ушли обратно в терем, а я ещё долго стоял, глядя на опустевшее крыльцо.

Я закрыл глаза.

Сколько лет я хожу по этой земле… Сколько раз видел, как люди выбирают яму вместо стола. Как легче засыпать живого землёй, чем сказать: «Хватит». Как сладок вкус мести в первый миг — и как горек потом, когда кровь уже не смыть. Всё это проходило перед моим внутренним взором чередой лиц, имён, городов, которых давно нет, и от этой тяжести мне на миг стало трудно дышать.

Ольга могла принять послов по-настоящему. Могла выслушать. Могла даже ударить словами, но оставить живыми. Могла сказать: «Дань будет вдвое. И заложников дадите. И сын ваш будет служить при моём дворе». Могла переступить через боль. Через вдовство. Через то, что Игоря разорвали между берёзами.

Но не переступила.

Сначала велела ждать «великой чести». Потом велела нести их в собственных ладьях к яме. И засыпала два десятка человек. Не князя. Не тех, кто держал топор над Игорем. Простые мужи, которых послали говорить. Их жёны ещё не знают. Их дети ещё ждут. А земля уже приняла их. Я представил себе эти ожидающие дома где-то там, в Искоростене, тепло очагов, за которыми никто уже не сядет, — и от этой картины у меня свело горло.

Я открыл глаза. Вокруг продолжали говорить. Кто-то одобрял: «Вот так и надо. Женщина, а крепче многих мужей». Кто-то шептал: «Это только начало. Дальше будет хуже». Кто-то просто молчал и точил меч, не поднимая глаз.

А я думал о том, что человеческая душа — странная вещь. Она может любить, кормить голодного, плакать над мёртвым ребёнком. И в тот же час — засыпать живых землёй, потому что боль сильнее разума. Потому что месть кажется справедливостью. Потому что легче убить, чем простить.

Я видел это слишком много раз. У кривичей. У вятичей. У хазар. У печенегов. Везде одно и то же. Кровь зовёт кровь. И никто не останавливается, пока не останется кого убивать.

Можно было иначе. Можно было принять послов. Переступить через себя. Сказать: «Хватит». Но люди редко выбирают трудный путь, когда есть лёгкий — через яму.

Я поднялся от колодца, чувствуя, как ноют колени и спина от долгого стояния, и пошёл вниз, к реке. За спиной гудел город. Готовился. Точил мечи. Считал коней. Ждал приказа.

А наверху, в тереме, уже решали судьбы многих людей. Судьбы, которые уже нельзя будет изменить.

Я сел на старую корягу у воды, чувствуя привычную сырость дерева под собой, и долго смотрел, как Днепр несёт свои волны вниз, к югу. К морю. К местам, где кровь ещё не пролилась.

Но прольётся.

Ибо так устроена человеческая душа.

Глава 5. Баня.

Две седьмицы прошло с тех пор, как земля приняла древлянское посольство.

Все эти дни Киев жил слухом об этом. И слух рос, как снежный ком, катящийся с горы: сначала тихий шёпот у колодцев, потом громкие разговоры на торгу, потом — открытые споры у ворот терема. Одни говорили: «Так и надо. Кровь за кровь». Другие молчали, отводя глаза. Третьи хмурились, но молчали громче всех — а это всегда верный знак, что в душе у человека неладно.

Я опять ходил по городу, слушал и смотрел. Город готовился. Это было видно не столько по сборам — телеги, кони, точильные камни, — сколько по лицам. Люди стали резче. Голоса — громче. Руки — быстрее. Женщины реже выходили со двора, дети играли ближе к дому, старики сидели на завалинках и глядели в землю. И над всем этим висел запах железа — не тот, что от кузницы, а другой, будто сама земля пропиталась им.

На другой день я снова попытался пройти к терему.

Меня остановили у самых ворот. Дружинник, молодой, с белым шрамом через бровь, посмотрел на меня так, будто я был не странник с посохом, а враг, пришедший с мечом.

— Княгиня не велела пускать.

— Я не к ней. К тысяцкому.

— Тысяцкий занят.

— Я подожду.

Он усмехнулся, огляделся.

— Жди, Вещий. Только не здесь. Иди на торг, там тебя выслушают. Может, кто и послушает.

Я не пошёл на торг. Я сел на бревно у колодца, напротив ворот, и просидел там до темноты. Дружинники меня не гнали — им было всё равно. Но и не подходили. Я видел, как во двор терема один за другим въезжают всадники. Старшие мужи, сотники,, воеводы. Лица у них были тяжёлые, как камень. Говорили коротко, резко, будто рубили дрова. Я слышал обрывки фраз:

— …собирать со всех земель…

— …выступим…

— …древляне еще не знают…

Значит, первый шаг сделан. И сделан так, что назад пути нет.

На следующий день ко мне подошёл крепкий муж. Тот самый тысяцкий, которого звали Мудрым. Я видел его в тереме — широкоплечий, с длинной бородой, с глазами усталыми и умными. Он подошёл сам, без дружинников, опираясь на палку. Остановился рядом, вздохнул тяжело, будто нёс на плечах невидимый груз.

— Здравствуй, Вещий.

— Здравствуй, Мудрый.

Он усмехнулся — криво, без веселья.

— Все меня так зовут. А я вот не знаю, что мудрого сделал.

— Ты говорил против.

— Говорил. Да разве ж это помогло?

Он сел рядом, кряхтя, и долго смотрел на ворота терема. Потом заговорил тихо, будто сам с собой:

— Я Игоря знал двадцать лет. Ходил с ним и на хазар, и на печенегов, и на греков. Вместе ели, вместе спали, вместе кровь проливали. Он был… не самый умный князь. Жадный. Славу любил. Но он был свой. И вот его нет. А вместо него — кровь.

Он замолчал, и я видел, как дрогнули его плечи.

— Ты знаешь, что она сделала? — спросил он.

— Слышал. — хмуро ответил я.

— Нет. Не знаешь. Ты слышал, что говорят. А я видел. Я стоял у ямы, когда их туда опрокинули. Они кричали. Сначала громко. Потом тише. Потом земля стала падать, и они замолчали. А она стояла и смотрела. И лицо у неё было… — он замолчал, подбирая слово, — … Спокойное. Она смотрела как их заваливают землей. Пусть, мол, насытятся.

Я почувствовал, как у меня свело челюсти.

— Я тогда подумал: это конец. Не древлянам — нам. Потому что если мы можем это сделать с послами, которые пришли с миром, то что мы сделаем с теми, кто придёт с мечом? Что мы сделаем друг с другом?

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видел в Киеве уже давно — не злость, не страх, а настоящее, глубокое отчаяние.

— Ты можешь её остановить?

— Нет.

— Я так и думал.

Он поднялся, опираясь на палку, и пошёл прочь. Я смотрел ему вслед и думал: вот человек, который всю жизнь держал меч, а сейчас не может сделать ничего, кроме как уйти с опущенной головой.

Утром город узнал, что Ольга отправляет гонца к древлянам.

Я стоял у кузницы, где кузнец — тот самый, знакомый мне — снова разжёг горн и ковал что-то длинное и тонкое. Он не сказал мне ничего. Просто кивнул в сторону ворот. Я повернулся и увидел, как из терема выходит молодой дружинник в лёгкой кольчуге, с сумкой через плечо. Он сел на коня и поехал вниз, к реке, к перевозу. За ним смотрели десятки глаз. Кто-то плевал вслед, кто-то молился богам, кто-то просто молчал, сжав кулаки.

Я пошёл за ним до перевоза. Не для того, чтобы остановить — я знал, что не остановлю. Просто хотел увидеть, как он уедет. Молодой дружинник стоял у воды, ждал лодки. Я подошёл близко, настолько, что он меня заметил. Обернулся.

— Чего тебе, старик?

— Куда едешь?

— К древлянам. С миром.

— С миром?

Он усмехнулся.

— Княгиня велела передать: пусть пришлют послов. Знатных. Богатых. Лучших мужей. Чтобы честь ей оказать и дань принести.

Я смотрел на него и чувствовал, как во мне поднимается чтото тяжёлое, глухое.

— Ты знаешь, что она сделала с первыми послами?

Он отвёл глаза.

— Знаю.

— И всё равно едешь?

— Я дружинник. Мне приказано.

— А если они тебя убьют? Как вы убили их?

Он молчал долго. Потом сказал тихо, почти шёпотом:

— Тогда, может, я буду первым, кто умрёт за мир.

Паром подошел. Он завел коня, сел сам и лодка отчалил. Дружинник не оглядывался. Я смотрел, как его фигура уменьшается, растворяясь в серой глади Днепра, и думал: вот человек, который знает, что едет на смерть, и всё равно едет. Потому что приказ. Потому что так надо. Потому что кто-то должен быть первым.

На седьмой день я снова попытался говорить.

Я пошёл на торг, где собиралось больше всего народа. Встал на бревно у края площади, чтобы видели, и заговорил. Не громко — так, чтобы слышали те, кто хотел слышать.

— Люди киевские. Вы готовитесь к войне. Это ваше право. Но подумайте: если вы пойдёте на древлян, они пойдут на вас. А потом придут печенеги. Потом хазары. Потом кто-нибудь ещё. И так без конца, пока не останется никого, кто помнит, за что началась эта кровь.

Люди остановились. Некоторые слушали. Некоторые смотрели с презрением. Один мужик, широкий, с красным лицом, шагнул ко мне и сказал громко:

— А ты, старик, что предлагаешь? Простить? Забыть?

— Не забыть. Не простить. Но остановиться. Пока есть кого останавливать.

— Остановиться? — Он засмеялся, и смех его был злой, как лай. — После того, как они нашего князя разорвали? После того, как его дружину перебили? Ты не киевский что ли? Ты чей?

— Я ничей. Я Вещий.

— Вещий… — Он сплюнул. — Ходит тут, каркает. Беду накликаешь.

Толпа загудела. Я видел лица: одни злые, другие испуганные, третьи — пустые. Никто не встал на мою сторону. Никто не сказал: «Подождите, может, он прав». Все молчали или кричали. И в этом молчании было больше страшного, чем в крике.

Я сошёл с бревна и пошёл прочь. В спину мне летело что-то — не камни, но слова, которые бьют больнее камней.

Вечером того же дня я сидел у реки, на своей коряге. Вода была чёрная, небо — серое. Рядом со мной сидел рыбак — тот же, что и раньше, — и чинил сеть. Мы молчали долго. Потом он сказал:

— Слышал, как ты на торгу пытался говорить?

— Было. — негромко ответил я опустив глаза, и глядя на воды Днепра.

— Зря ты это. Они сейчас как звери. Кто не с ними — тот против них.

— Я не против них. Я против того, что они делают.

Он посмотрел на меня, прищурившись.

— А какая разница?

Я не ответил. Потому что в этот раз не знал, что сказать. Он был прав. Для толпы разницы не было. Для толпы был только свой и чужой. А я был чужой.

Через три дня пришла весть: гонец вернулся.

Он приехал на закате, усталый, с загнанным конём. Я видел, как он проехал через город — прямо к терему. Люди смотрели ему вслед. Кто-то крикнул:

— Ну что? Придут?

Он не ответил. Только пришпорил коня.

А наутро город узнал: древляне согласились. Пришлют послов. Знатных. Богатых. Лучших мужей. Чтобы честь оказать и дань принести.

Я стоял на торгу, когда это объявили. Люди слушали, и на лицах у них было разное: у кого-то — злорадство, у кого-то — недоумение, у кого-то — страх. Я слышал, как один купец сказал другому:

— Что-то тут не так. Не стала бы она просто так их звать.

— А что? Может, вправду мириться хочет.

— После ямы?

Купец покачал головой и отошёл. Я смотрел ему вслед и думал: вот человек, который понял. Но таких было мало. Большинство верило — или хотело верить, — что княгиня просто хочет показать свою власть. Что она примет послов, возьмёт дань и отпустит. Что всё образуется.

Я чувствовал, что не образуется. Но молчал. Потому что говорить было некому.

Послы прибыли через четыре дня.

Я видел, как их ладьи подходят к причалу. Две ладьи, полные людей. Гребцов, воинов и мужей. Не простых — знатных. Я различал их по одежде: дорогие меха, серебряные гривны на шеях, оружие с позолотой. Они стояли на носу, гордые, уверенные. Они не знали, что ждёт их в Киеве. Они думали, что едут на переговоры. Что Ольга испугалась и хочет мира.

Они не знали, что первые послы уже кормят червей.

Их встретили на берегу. Дружинники в кольчугах, с копьями, стояли полукругом. Послы сошли на землю — важно, не спеша, — и один из них, высокий, с седой бородой, заговорил:

— Мы пришли по зову княгини Ольги от князя Мала. Принесли дань. Хотим говорить о мире.

Дружинник, старший, кивнул.

— Княгиня ждёт вас. Просила передать: прежде чем говорить, окажет вам честь. Велит истопить баню. С дороги — оно дело хорошее.

Послы переглянулись. Кто-то улыбнулся. Кто-то кивнул с довольным видом. Баня — это честь. Это уважение. Это значит, что их принимают как дорогих гостей.

Я стоял в стороне, у причала, и смотрел. Я видел, как они идут — гордые, уверенные, — и чувствовал, как у меня внутри всё сжимается в тугой комок. Я не знал, что будет. И не мог ничего сделать. Не мог крикнуть. Не мог остановить. Потому что меня никто не послушал бы.

Я не пошёл за ними. Дружинники стояли вокруг, не подпуская никого. Остановился поодаль и слушал.

Баню топили на берегу, чуть в стороне от причала. Низкая изба, сложенная из толстых брёвен, с маленькими окнами и низкой дверью. Из избы валил густой дым, и я чувствовал запах берёзовых дров — чистый, смолистый.

Послы вошли в баню. Я слышал их голоса — смех, шутки, довольные восклицания. Они снимали одежду, вешали оружие на стены. Я слышал, как они говорят о том, какая честь оказана им, как хорошо, что Ольга образумилась, как они вернутся домой с миром и расскажут всем, что киевляне не так страшны, как о них говорят.

Потом дверь бани закрыли. И дружинники заперли их снаружи.

Я услышал, как что-то тяжёлое привалили к двери — бревно. Потом дружинники отошли. Один из них, тот, что был старшим, подошёл к стене бани и поднёс факел. Я видел, как пламя лизнуло сухое дерево. Изба вспыхнула быстро — сухое бревно жадно приняло огонь, и стены затрещали, будто живые. Чёрный дым повалил густыми клубами, тяжёлый, едкий, он стелился низко над землёй и поднимался к небу тяжёлым столбом, затмевая звёзды. Зарево разгорающегося пожара залило двор багровым светом: языки пламени лизали крышу, вырывались из оконных проёмов, и в этом рваном свете всё вокруг казалось кровавым и чужим. Жар бил в лицо даже на расстоянии, а в треске горящего дерева слышалось что-то похожее на короткий, обрывающийся крик.

Из бани доносились крики.

Сначала непонимающие. Потом громче. Потом полные боли. Потом всё смешалось в один сплошной, страшный вой. Я слышал, как они бьются в дверь. Как зовут на помощь. Как кричат, что горят, что задыхаются, что не могут выбраться. Огонь гудел. Все громче. Из щелей валил густой, чёрный дым.

И потом — тишина. Только треск огня и гудение пламени.

Я стоял и смотрел. Огонь поднимался всё выше, охватывая баню целиком. Я чувствовал жар на лице. А внутри у меня было холодно. Так холодно, как не бывало, наверное, никогда.

Дружинники стояли вокруг и молчали. Некоторые смотрели на огонь. Некоторые — в землю. Я видел на их лицах разное: у кого-то — мрачное удовлетворение, у кого-то — пустоту, у кого-то — что-то похожее на ужас, который они прятали глубоко внутри. Никто не сказал ни слова. Среди них стоял и тысяцкий Мудрый. Жевал губами, прикрыв глаза. Потом махнул рукой, и десяток дружинников ушли в сторону реки.

Ладьи стояли у причалов, когда это случилось.

Гребцы сидели в ладьях — усталые после пути, кто дремал, облокотившись на весло, кто тихо переговаривался, кто встревоженно поглядывал на тёмный берег и зарево пожара. Но никто не ждал беды. Киев принял послов с честью, значит, и им пока ничего не грозит.

Дружинники подошли без огней и без крика. Только шорох ног по сырой земле и короткий, сухой лязг — когда клинки вышли из ножен. Первый упал, так и не успев поднять голову: удар пришёлся в основание шеи, тихо, почти беззвучно. Второй дёрнулся, но уже чужая рука зажала ему рот, а нож вошёл под рёбра. Третий успел только широко раскрыть глаза — и всё.

Ладьи качнулись от резких движений, но вода глушила звуки. Кровь стекала по бортам тёмными струйками и растворялась в чёрной глади Днепра. Через несколько мгновений всё было кончено. Ни крика, ни стона. Только запах крови и сырого дерева, да лёгкий плеск, когда тела сдвинули ближе к корме, чтобы не было видно с берега.

Дружинники вытерли клинки о плащи, молча развернулись и ушли в темноту. На причале снова стало тихо — будто ничего и не было.

Потом к бане пришла Ольга.

Она вышла из темноты — я не заметил, откуда. Встала в стороне, сложив руки на груди, и смотрела на огонь. Лицо у неё было спокойное. Спокойное, как у человека, который делает то, что должно. Глаза — сухие, тёмные, глубокие. Она смотрела на горящую баню, и я видел в её взгляде не злость, не ненависть — а что-то более холодное. Расчёт. Твёрдость. Уверенность в том, что делает.

Огонь трещал. Что-то внутри бани рухнуло — с грохотом, с искрами. Ольга не вздрогнула. Только чуть плотнее сжала губы.

Я не выдержал. Я подошёл к ней. Близко, настолько, что дружинники напряглись, но не остановили. Я встал рядом и посмотрел на неё. Она не повернула головы. Смотрела на огонь.

— Зачем? — сказал я. Тихо. Так, чтобы слышала только она.

Она молчала долго. Потом ответила — ровно, без выражения:

— Они убили моего мужа. Разорвали его между берёзами. Как собаку.

— Эти — не убивали. Эти пришли с миром.

— Они — древляне.

— Они — люди.

Она наконец повернула голову. Посмотрела на меня. И в её глазах я увидел то, чего не видел раньше: не безумие, не ярость, а холодную, твёрдую, как камень, решимость.

— Ты думаешь, я не понимаю, что делаю? — сказала она. — Думаешь, мне легко?

— Не знаю. Но знаю, что это — только начало.

— Да. Начало. И я не остановлюсь, пока не закончу.

— А когда закончишь?

Она отвернулась. Снова посмотрела на огонь.

— Когда их не останется.

Я молчал. Смотрел на неё и чувствовал, как во мне что-то рушится. Что-то, что я берёг долгие годы — вера в то, что человек может остановиться. Может выбрать. Может переступить через себя.

Она не переступила. Она выбрала.

И я не мог её осуждать. Потому что понимал — слишком хорошо понимал. Понимал её боль. Понимал её злость. Понимал, что Игоря не вернуть. Понимал, что если она простит — её не поймут. Что если она остановится — её сочтут слабой. Что она делает то, что делали до неё сотни князей и княгинь, царей и вождей. То, что делают все, когда боль сильнее разума.

Но понимать — не значит принимать.

Я отошёл. Дружинники смотрели на меня настороженно, но не трогали. Я пошёл прочь, вдоль берега, чувствуя, как за спиной всё ещё трещит огонь и поднимается дым — чёрный, густой, пахнущий смертью.

Утром город встретил меня гулом.

Люди уже знали. Слух разнёсся быстро — как огонь по сухой траве. На торгу, у колодцев, у ворот — везде говорили об одном. И говорили разное.

— Слышал? Сожгла.

— Всех?

— Всех. Знатных. Богатых.

— Так им и надо.

— Да, но… это как-то…

— Что? Правильно! Они нашего князя убили!

— Но они пришли с миром. С данью.

— А первые тоже с миром пришли. И что?

Я шёл через толпу, и слова били меня со всех сторон. Я видел лица — злые, испуганные, равнодушные. Кто-то смеялся. Кто-то молчал, глядя в землю.

Я остановился на середине площади. Встал, опираясь на посох. И заговорил.

— Люди киевские! — Голос мой был хриплый, но громкий. — Вы радуетесь. Вы думаете, что это — победа. Но это не победа. Это — начало конца.

Толпа затихла. Люди повернулись ко мне. Я видел их лица: недоумение, злость, любопытство.

— Вы сожгли послов, которые пришли с миром. Вы засыпали землёй тех, кто принёс вам дань. Вы думаете, что древляне этого не запомнят? Вы думаете, что их дети не вырастут с мыслью о мести? Вы думаете, что кровь, которую вы пролили, не позовёт новую кровь?

Кто-то крикнул из толпы:

— Замолчи, старик! Не твоё дело!

— Моё! — Я ударил посохом о землю. — Потому что я вижу дальше вас. Я видел, как горели города. Я видел, как выли собаки над костями хозяев. Я видел, как дети оставались без отцов, а жёны — без мужей. И всё это — из-за такой же мести. Из-за такой же крови.

Толпа загудела. Кто-то двинулся ко мне. Я видел злые глаза, сжатые кулаки. Но я не отступил.

— Вы можете меня прогнать. Можете убить. Но правда останется правдой. Вы начали войну, которую не сможете остановить. И когда она вернётся к вам — а она вернётся, — вы вспомните мои слова. Но будет поздно.

Меня схватили за плечи. Кто-то толкнул. Я упал, больно ударившись о землю. Посох отлетел в сторону. Надо мной стояли люди — злые, разъярённые. Один замахнулся.

— Стой!

Голос был резкий, властный. Толпа расступилась. Я увидел дружинника — того самого, со шрамом через бровь. Он стоял, положив руку на меч, и смотрел на толпу.

— Не трогать. Княгиня велела: кто тронет Вещего — ответит головой.

Толпа замерла. Люди переглянулись. Потом медленно, нехотя, стали расходиться. Дружинник подошёл ко мне, помог встать. Посмотрел в глаза.

— Иди отсюда, старик. Пока цел. Здесь твои слова не нужны.

Я поднял посох. Отряхнул одежду. Посмотрел на него.

— Спасибо.

— Не меня благодари. Княгиню.

Он кивнул в сторону терема и ушёл. Я стоял один на опустевшей площади, чувствуя, как болит ушибленное плечо, и смотрел наверх, на тёмные громады теремов. Там, наверху, в светлице, сидела женщина, которая только что сожгла двадцать человек. И она запретила меня трогать.

Я не знал, что это значит. Милость? Расчёт? Или что-то другое?

Я пошёл вниз, к реке. Сел на свою корягу. Долго смотрел на воду. Днепр нёс свои волны — медленно, спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто не было ни ямы, ни бани, ни криков, ни дыма. Река была равнодушна. Как и земля. Как и небо.

Только люди не были равнодушны. Люди помнили. Люди мстили. Люди убивали.

И я сидел на берегу и думал: что я могу сделать? Что я могу изменить? Я — старик с посохом. Я — Вещий, которого никто не слушает. Я — чужой в этом городе, в этой земле, в этом времени.

Но я всё ещё был жив. И пока я жив — я мог говорить. Мог свидетельствовать. Мог помнить.

Я закрыл глаза и увидел лица. Тех, кого сожгли. Тех, кого засыпали. Тех, кто ещё жив, но уже мёртв внутри. И лица тех, кто ещё не родился — детей, которые вырастут с мыслью о мести. Они придут. Через год, через десять, через сто. Они придут и сделают то же самое. И никто их не остановит.

Потому что так устроена человеческая душа.

Над Днепром поднималась луна — бледная, холодная. Вода блестела серебром. Где-то далеко, на другом берегу, горел костёр. Я смотрел на него и думал: вот и всё. Вот и всё, что я могу.

Но я ошибался. Это было не всё.

Потому что на следующий день придет весть: Ольга отправляет новое посольство к древлянам. С требованием: приготовить мёд и брагу, собрать лучших мужей, устроить пир. Она придёт с дружиной. Она хочет почтить память Игоря. Она хочет мира.

А я стоял на берегу и смотрел, как ладьи уходят вниз по течению. И чувствовал, как во мне что-то умирает. Что-то, что я берёг долгие годы.

Вера в то, что человек может остановиться.

Я открыл глаза.

Я не спал в ту ночь.

Сидел у реки, слушал, как плещет вода, как кричат ночные птицы, как где-то далеко лают собаки. Думал. Вспоминал. Всё, что видел. Всё, что знал. Всех, кого потерял.

Я вспомнил Игоря. Не князя — человека. Как он смеялся, как пил, как хвастался своими походами. Как он был жаден — да, жаден. Как он вернулся за второй данью, хотя мог остановиться. Мог сказать: «Хватит». Но не сказал.

Я вспомнил древлян. Тех, что убили его. Тех, что разорвали между берёзами. Они тоже могли остановиться. Могли просто отказать. Могли выгнать. Но не выгнали. Убили.

Я вспомнил Ольгу. Молодую, красивую, с ясными глазами. Как она смотрела на Игоря. Как она любила его. Как она теперь мстит за него.

И я понял: все они — и Игорь, и древляне, и Ольга — делали одно и то же. Выбирали кровь. Выбирали месть. Выбирали яму вместо стола.

И я не мог их осуждать. Потому что понимал. Слишком хорошо понимал.

Но я мог помнить. Мог свидетельствовать. Мог рассказать тем, кто придёт после, — если кто-нибудь придёт, — что было иначе. Что можно было остановиться.

Я поднялся. Взял посох. Пошёл в город.

Утро было серое, туманное. Днепр дымился. Город просыпался медленно, нехотя, как будто не хотел просыпаться. Я шёл по улицам и смотрел на людей. Они спешили по делам. Торговались. Ругались. Смеялись. Жили.

Они не знали, что будет дальше. Не знали, что Ольга уже готовит новое посольство. Не знали, что скоро придут древляне — с мёдом и брагой, с лучшими мужами, — и что их ждёт.

А я знал. И молчал.

Потому что говорить было некому.

Я дошёл до терема. Остановился у ворот. Дружинники посмотрели на меня, и скрестили копья. Я стоял и смотрел наверх. На окна светлицы. Там, за этими окнами, сидела женщина, которая уже не остановится. Которая будет идти до конца. Которая сожжёт, засыплет, убьёт — всех, кого сможет.

И я не мог её остановить.

А над Киевом поднималось солнце — красное, как кровь.

Глава 6. Тризна

Меня не выпустили.

Я понял это ещё до того, как успел сделать шаг к воротам. Дружинник — тот самый, что спас меня от толпы, — стоял у калитки, прислонившись плечом к столбу, и смотрел на меня без всякого выражения. Он не держал руку на мече. Просто стоял. Но стоял так, что мне было не пройти.

— Княгиня велела передать, — сказал он ровно. — Ты остаёшься при нас.

Я посмотрел на него. Потом — назад, на терем, на узкие слепые окна светлицы.

— Надолго?

Дружинник пожал плечами.

— А если я уйду?

Он не улыбнулся и не нахмурился. Просто чуть отвёл глаза — в сторону, к амбарам, где грузили телеги, сплюнул.

— Тогда я пойду за тобой. И верну.

Мы постояли молча. Я смотрел на его лицо — молодое, крепкое, со шрамом, который шёл через бровь и терялся у виска. Шрам старый, побелевший. Он получил его давно и, наверное, не в бою.

— Как звать тебя?

— Ратибор.

— Ратибор, — повторил я. — Ты знаешь, куда собирается дружина?

— Знаю.

— Знаешь, зачем?

Он помолчал. Потом сказал — тихо, так, чтобы не слышали другие:

— Не спрашивай больше. Мне сказано — я делаю.

Я кивнул. Больше мы в тот день не разговаривали.

Меня поместили в клети у самого частокола — не тюрьма, но и не гостевой покой. Солома на полу, лавка у стены, узкое оконце под потолком, забранное не решёткой — просто щель между брёвнами. Пахло мышами и старой пылью. Ратибор спал у двери, на войлоке, положив под голову седло и не снимая меча. Иногда он просыпался ночью, выходил, возвращался. Я слышал, как он точит нож — коротко, размеренно, шорк, шорк, — и этот звук напоминал мне тот, что я слышал в первые дни после вести о смерти Игоря. Только теперь он был ближе.

Утром я вышел во двор и увидел, как снаряжают ладьи. Их было всего три. Дружинников садилось много: человек полтораста. Взрослые мужи, отборные, бывалые воины. Явно из тех, кто знал и ходил с Игорем. Заметно что шли не все, кто хотел. Молодые оставались в Киеве — держать город, стеречь стены. У причалов стоял шум, но не тот весёлый, что бывает перед походом. Голоса были грубые, негромкие, взгляды — жесткие, хмурые. Грузили бочки с мёдом и брагой, и я смотрел, как их катят по сходням, и чувствовал, как внутри у меня всё сжимается.

Мёд и брага. Для тризны. Для гостей.

Ольга вышла к ладьям перед полуднем. На ней была тёмная одежда, без украшений, только серебряная гривна на шее. Лицо спокойное. Глаза — сухие. Она обошла дружину, оглядывая каждого, и я видел, как люди под её взглядом выпрямляются, подбираются, будто она проверяет не снаряжение, а готовность. Потом она подошла ко мне.

Ратибор стоял в двух шагах, глядя прямо перед собой.

— Ты идёшь с нами, — сказала Ольга. Не спросила. Не приказала.

— Я бы и так пошёл.

— Знаю. Поэтому и беру.

Она смотрела на меня долго. И в этой долгой паузе я вдруг увидел её лицо без брони — усталое, постаревшее за эти недели, с тенью под глазами, которую не мог скрыть даже ровный свет. Она не спала. Может, не спала так же, как я, из-за раздумий и мыслей. Может, стояла над ямой и над баней и видела во сне то, что видела наяву.

— Ты хочешь что-то сказать, — проговорила она.

— Хочу.

— Говори.

Я смолчал. Слова, которые поднимались во мне — о детях, о вдовах, о том, что кровь позовёт кровь, — я уже говорил. В горнице, на площади, на торгу. Говорил и видел, как они отскакивают, не задевая. Говорить снова было бы не честно — ни перед ней, ни перед собой.

— Ничего, — сказал я. — Уже было все сказано.

Она едва заметно кивнула. И в этом кивке было что-то, чего я не ожидал: не торжество, не холод. Понимание. Она знала, что я не стану повторяться. Знала, что я всё вижу — и всё равно иду.

— Тогда садись в ладью, — сказала она и отвернулась.

Ратибор поднял мою суму, взял посох и пошёл за мной. Он не толкал меня. Просто шёл сзади, и этого было достаточно.

Днепр был спокоен. Вёсла опускались ровно, вода плескала под бортами, и ладьи шли по середине — мимо низких берегов, мимо селений, где на нас смотрели с берега молчаливые люди. Я сидел на корме, глядя на воду, и Ратибор сидел рядом, не глядя на меня. Просто смотрел вперёд.

— Ратибор.

— Что?

— Ты был когда-нибудь на тризне?

Он помолчал.

— Был. По отцу.

— Как это было?

Он подумал. Потом сказал:

— Пили. Плакали. Пели. Жгли костёр. Хоронили.

— Что ты чувствовал?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом отвернулся к воде.

— Что он ушёл. Что мне осталось жить. Что надо жить.

Я не стал спрашивать больше. Он ответил честно. Честнее, чем я ждал.

Шли целую седмицу. Ночевали на берегу, у костров, и дружинники говорили мало. Кто играл в кости, кто чинил кольчугу, кто-то просто лежал и смотрел в небо. Ольга сидела у своего костра, отдельно, и никто к ней не подходил — кроме старого тысяцкого Мудрого, который сел рядом и говорил что-то тихо. Я видел их лица в свете огня: её — неподвижное, его — тяжёлое, будто высеченное из камня. Ольга что-то сказала ему, и взгляд тысяцкого стал настороженным и непонимающим. Он заспорил с ней тихо. Но Ольга прервала его. Тысяцкий сплюнув, ушел к дружинникам.

Я посидел немного и подошёл к её костру. Ратибор пошёл было за мной, но я остановил его взглядом. Он остался в стороне.

— Княгиня.

Она подняла глаза.

— Что?

— Я хочу знать одно. Эти люди, что придут на тризну, — они придут с мёдом и брагой. Они принесут дань. Они будут кланяться.

— Будут.

— Ты уверена, что делаешь то, что должно?

Она смотрела на меня без злости. Просто смотрела.

— Я уверена, что делаю то, что могу.

— Разница есть.

— Есть, — согласилась она. — Но не для меня.

Она отвернулась к огню. Я постоял ещё немного и ушёл к своему костру. Ратибор ждал меня там. Он ничего не спросил. Только положил мне на колени краюху хлеба и протянул кусок вяленого мяса. Я взял. Мы поели в тишине, глядя на всполохи костра.

К Искоростеню подошли на осьмой день, к полудню.

Я узнал эти места сразу. Тот же холм, уходящий обрывами в Уж, те же стены, тот же частокол. Но теперь всё было иначе. Посад стоял с открытыми воротами. На берегу, у пристани, толпились люди. Древляне вышли встречать ладьи — с хлебом, с мёдом, с поклонами. Я видел их лица: у кого-то настороженные, у кого-то довольные, у кого-то — с надеждой. Они думали, что мир заключён. Они думали, что Ольга пришла с честью, чтобы почтить память Игоря и принять их поклон. Они не знали, что первые послы кормят червей, а вторые — сгорели живьем в бане.

Ладьи причалили. Ольга сошла на берег первой. Она держалась прямо, шла медленно, и я видел, как древляне расступаются перед ней — кто с уважением, кто с опаской. Старший из встречающих, седой, с длинной бородой, шагнул вперёд и поклонился низко.

— Княгиня. Мы ждали тебя. По слову твоему собрали мёд и брагу. Лучшие мужи наши придут на тризну. Почтим память князя Игоря.

Ольга кивнула.

— Хорошо. Я вижу, вы чтите слово.

Седой выпрямился, и я заметил, как в его глазах мелькнула радость — короткая, тёплая, как у человека, который боялся худшего и получил лучшее. Он ничего не знал.

А потом он спросил. Осторожно, но с той надеждой, которую не смог скрыть:

— А где же наши послы? Те, что поехали к тебе с миром? Мы ждали их вместе с тобой.

Ольга посмотрела на него. Ровно. Без тени сомнения.

— Они прибудут позже, — сказала она. — С дружиною мужа моего.

Седой кивнул. Улыбнулся — открыто, облегчённо. И я увидел, как эта улыбка передалась по толпе: люди переглядывались, кивали, кто-то даже хлопнул соседа по плечу. Они поверили. Они хотели поверить.

Я стоял в стороне, у сходней, Ратибор стоял передо мной, не пуская вперед. Я посмотрел на Ольгу. Она не обернулась. Она смотрела на древлян — на их лица, на их надежду, на их радость. И лицо у неё было спокойное. Спокойное, как в тот вечер у бани.

Тризну устроили на другой день, за стенами Искоростеня, на широком лугу у реки. Древляне пришли с мёдом и брагой — много, больше, чем нужно для одного пира. Они принесли еду, привели лучших мужей, поставили столы под открытым небом, разожгли костры. Всё было как должно: почтение, щедрость, скорбь по убитому князю. Я видел, как они стараются. Видел, как они кланяются Ольге, как говорят ей слова утешения, как смотрят на неё с той смесью страха и уважения, с какой смотрят на победителя, который согласился на мир.

Дружинники Ольги стояли поодаль. Они держались наготове, но не в открытую. Просто стояли, как стоят на пиру. Пили. Ели. Смеялись. Я смотрел на их лица и видел то, чего не видели древляне: собранность. Ровные плечи. Руки, которые не тянулись к чаше так, как должны были тянуться на пиру. Взгляды, которые иногда, коротко, скользили по сторонам — считали.

Ратибор стоял в шаге от меня. Он не пил. Он внимательно смотрел за древлянами, и за мной.

— Ратибор, — сказал я тихо.

— Что?

— Ты знаешь, что задумала Ольга?

Он помолчал. Потом сказал:

— Знаю.

— И что?

— Не твое дело, Вещий — грубо ответил он. — Я дружинник. Приказано.

Я замолчал. Больше говорить было нечего.

Пир шёл своим чередом. Древляне пили — сначала сдержанно, потом всё смелее. Мёд и брага лились рекой, и я видел, как развязываются языки, как разглаживаются настороженные лица, как люди начинают смеяться и хлопать друг друга по плечам. Они поверили. Они поверили окончательно. Ещё немного — и они забудут, зачем пришли. Останутся только хмель, песни и чувство, что страшное позади.

Ольга сидела во главе стола. Она пила мало — я видел, как она подносит чашу к губам и не отпивает. Рядом с ней сидел старый тысяцкий. Он тоже не пил. Они переглядывались редко, но каждый раз — как люди, которые понимают друг друга без слов.

Потом Ольга поднялась. Гул за столом стих. Древляне повернулись к ней. Она подняла чашу.

— За Игоря, — сказала она. Голос у неё дрогнул. Один раз. Коротко. Я услышал это — и, наверное, услышали ещё несколько человек. Потом она справилась с собой. — За князя, которого вы убили. За мужа, которого я потеряла. За отца, которого потерял мой сын. Пейте.

Древляне подняли чаши. Кто-то закричал что-то одобрительное. Кто-то заплакал — пьяно, некрасиво, но искренне. Они пили. Они пили за Игоря, за мир, за то, что кровь больше не прольётся.

Я сидел в стороне и смотрел на них. И видел, как Ратибор, стоявший рядом, медленно, почти незаметно, положил руку на рукоять меча.

Пир шёл дальше. Древляне пьянели. Их становилось всё меньше — не по числу, а по тому, сколько из них ещё держались на ногах. Скоро самые крепкие остались сидеть, облокотившись на столы, а остальные лежали на траве, кто на спине, кто лицом вниз. Мёд сделал своё дело быстро и уверенно.

Тогда Ольга встала второй раз. Она не поднимала чашу. Она просто посмотрела на своих дружинников и тысяцкого. Тот махнул рукой.

И дружина двинулась.

Я не видел первого удара. Я видел только, как что-то блеснуло у костра — коротко, будто искра, — и как один из древлян, сидевший у стола, вдруг осел, уронив голову на столешницу. Потом ещё один. Потом ещё.

Я повернул голову.

Дружинники шли между столами — спокойно, без спешки, как будто делали обычную работу. Один из них, пожилой, с седой бородой, поднял меч над спящим древлянином. Я видел, как блеснуло лезвие в свете костра. Я видел, как древлянин открыл глаза — пьяные, мутные, ничего не понимающие. Я видел, как он попытался поднять руку, в попытке остановить лезвие.

Я не помню, как оказался рядом.

Помню только, что мои пальцы сжались на запястье дружинника — на том самом, с мечом. Рука была горячая, потная, напряжённая, как канат. Я держал её и чувствовал, как бьётся жила — быстро, ровно, без сомнения.

— Остановись, — сказал я. Голос вышел хриплый, чужой. — Что ты делаешь? Он спит. Он пьян. Он тебе не враг.

Дружинник посмотрел на меня. Бывалый ветеран, видевший не одну смерть. Глаза ясные, но пустые. Он не злился. Он делал то, что считал должным.

— Уйди, — сказал он ровно.

Я не отпустил.

Тогда он дёрнул рукой — резко, сильно. Я не удержался. Меня качнуло, повело в сторону, и я схватился за край стола, чтобы не упасть. Чаша опрокинулась, мёд потек по столешнице, липкий, тёмный. Древлянин, которого я хотел спасти, уже лежал лицом вниз. Клинок вошёл ему под лопатку — я не видел, когда. Может, пока я держал дружинника за руку. Может, пока падал.

Я выпрямился. Хотел шагнуть ещё раз — к другому, к следующему, — но чья-то рука легла мне на плечо. Тяжёлая. Крепкая. И удержала на месте.

Ратибор.

— Не надо, — сказал он тихо.

Я обернулся. Он стоял рядом, и лицо у него было белое — я видел это даже в свете костров. Но рука не дрожала. Он держал меня так же ровно, как держал бы щит.

— Ратибор, — проговорил я. — Ты видишь, что они делают?

— Вижу.

— Тогда отпусти.

— Не отпущу.

Я рванулся. Он не пустил. Он держал меня не грубо — просто плотно, как держат человека, который может упасть. И в этом было что-то, от чего у меня внутри всё оборвалось: он не злился. Он даже не боялся. Он просто знал, что делает.

— Это не твоё дело, — сказал он. — Приказано. Стой и не мешайся.

— Приказано убивать спящих?

— Приказано убивать за князя Игоря, — повторил он. И в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то, чего я не слышал раньше — не твёрдость, не покорность. Усталость. Глухая, как камень на дне. — Не лезь, старик. Тебя не тронут. Стой здесь. Со мной.

Крики начались не сразу. Сначала было тихо — только стук, глухой, мокрый, как будто рубили дерево. Потом кто-то закричал — высоко, страшно, — и этот крик разорвал ночь, как рвётся натянутая ткань. Другие подхватили. Пьяные, они не могли ни встать, ни убежать. Они падали под столы, пытались ползти, хватались за ноги дружинников, просили, плакали. Дружинники не слушали. Они делали своё дело — молча, размеренно, без злобы. Как мясники.

Ратибор держал меня за плечо, пока у костров кричали. Пока кто-то пытался ползти, и его догоняли. Пока один древлянин, совсем молодой, вскочил на ноги — пьяный, шатающийся — и побежал к реке, и двое дружинников пошли за ним, не торопясь, как идут за собакой, которая всё равно не уйдёт далеко. Я слышал, как его догнали. Я слышал, как он кричал. Потом перестал.

Я стоял и смотрел. Ратибор стоял рядом и не отпускал моё плечо.

Когда всё стихло, он разжал пальцы.

— Иди, — сказал он. — Теперь можно.

Я посмотрел на него. Хотел сказать что-то — злое, горькое, — но не нашёл слов. Он смотрел на меня без вины. Без оправдания. Просто смотрел, как человек, который знает, что сделал, и не ждёт, что его простят.

— Ратибор, — сказал я.

— Что?

— Ты видел, что я пытался.

— Видел.

— Ты остановил меня.

— Остановил.

Я замолчал. Он тоже. Мы стояли молча друг напротив друга. И в этой тишине я понял, что не могу его ненавидеть. Как не могу ненавидеть Ольгу. Как не могу ненавидеть древлян, убивших Игоря. Все делали то, что считали нужным. Все стояли на своём. И все — все — были правы по-своему.

Только мёртвым от этого не легче.

К утру всё было кончено.

Луг у реки был усеян телами. Я не считал. Я просто стоял и смотрел — на столы, перевёрнутые, с разлитым мёдом и брагой; на костры, погасшие, чёрные; на дружинников, которые молча обходили тела, проверяя, не остался ли кто живой. Некоторые из них были забрызганы кровью — не своей. Они вытирали лица, руки, оружие. Никто не говорил. Никто не смеялся. Только глухой стук — когда тело оттаскивали к реке.

Ольга стояла в стороне. Она смотрела на луг, и лицо у неё было спокойное. Спокойное, как вчера. Как позавчера. Как тогда, у бани.

Я подошёл к ней. Ратибор пошёл было за мной, но я остановил его. Он остался в стороне.

— Княгиня.

Она повернула голову ко мне. Ее лицо осунулось, взгляд был уставший.

— Ты сделала то, что хотела.

— Да.

— Теперь они поймут.

— Да.

— И придут.

— Придут, — согласилась она. — И мы их встретим.

Она смотрела на меня, и в её глазах не было ни торжества, ни сомнения. Только усталость. Глубокая, как река.

— Ты хотел что-то сказать, — проговорила она. — У ладьи. Ты не сказал.

— Не сказал.

— Скажи сейчас.

Я молчал. Смотрел на неё и думал: что я могу сказать? Что она сделала зло? Она знает. Что кровь позовёт кровь? Она знает. Что дети древлян вырастут с мыслью о мести? Она знает. Она всё знает. И всё равно делает. Потому что не может иначе. Потому что если остановится — её не поймут. Потому что боль сильнее разума.

— Я хотел сказать, — проговорил я медленно, — что ты уже не остановишься.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Нет, — сказала она. — Не остановлюсь.

Я кивнул. Отвернулся. Пошёл прочь — к берегу, к воде, к тому месту, где стояли ладьи. Ратибор пошёл за мной. Он не спрашивал, куда я. Просто шёл сзади.

У самой воды я остановился. Обернулся. Посмотрел на луг, на тела, на дым, который всё ещё поднимался над кострами. Посмотрел на Ольгу — далекую, маленькую, неподвижную.

Потом посмотрел на Ратибора.

— Ты видел все, — сказал я.

Он кивнул.

— Запомни, — сказал я. — Ты видел. Когда-нибудь кто-нибудь спросит тебя, что было здесь. Скажи правду. Всю.

Он смотрел на меня молча. Потом сказал:

— Скажу.

Я отвернулся. Посмотрел на воду. Днепр шёл спокойно — как всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто не было ни пира, ни крови, ни мёртвых на лугу.

Но кровь была. И она не смылась.

Над рекой поднималось солнце — серое, тусклое. Где-то за лесом, далеко, уже собирались те, кто узнает о том, что случилось. Они придут. Через месяц, через год. Придут с мечом. И тогда всё начнётся по-настоящему.

Я сел на камень, торчащий из песка — мокрый, холодный, — и закрыл глаза.

Так началась война.

Глава 7. Пепел

Ладьи ушли до рассвета.

Я стоял у самой воды и смотрел, как их оттаскивают от берега. Сначала послышался скрип дерева, потом глухие удары вёсел о борта. Дружинники работали молча. Никто не кричал, никто не торопил гребцов. Ладьи одна за другой отходили от берега, и тёмные силуэты медленно растворялись в густом речном тумане.

Ольга уходила вместе с ними.

Я видел её на средней ладье. Она стояла на корме, прямая, неподвижная. Рядом находился Мудрый. Он что-то говорил ей, наклонившись ближе, но княгиня не отвечала. Смотрела на берег. На луг, где лежали убитые мужи древлян.

Вчера здесь пили мёд. Поднимали чаши за Игоря. Говорили о мире.

Теперь всё это осталось позади.

Я долго смотрел вслед ладьям, пока они не скрылись за поворотом реки. Потом ещё некоторое время стоял неподвижно, слушая, как вода плещется о берег.

Я остался.

Не потому, что мне было некуда идти. И не потому, что надеялся что-то исправить. Просто не мог уйти, оставив их лежать здесь.

Первый свет пришёл серым, неохотным. Туман начал подниматься, и поле постепенно открывалось передо мной. Перевёрнутые столы, поломанные скамьи, разбросанная посуда. Мёд растёкся по земле и смешался с грязью. Угли в кострах ещё тлели, ветер поднимал над ними лёгкий пепел.

И тела.

Их оказалось больше, чем я думал ночью.

Древляне лежали вразброс, там, где их застали мечи дружинников. Кто-то упал возле стола, кто-то — у костра, кто-то успел добежать до края поля, но так и не добрался до леса. У одного молодого древлянина глаза были широко открыты. Он смотрел в небо с таким удивлением, словно до последнего мгновения не верил, что смерть может прийти к нему.

Я знал некоторых из них. Не по именам — по лицам. Вчера они сидели за столами, смеялись, спорили, передавали друг другу чаши. Один, седой, с длинной бородой, особенно радовался, когда Ольга приняла древлянских послов. Я помнил, как он говорил соседу, что теперь всё наладится.

Теперь он лежал мертвый, среди таких же несчастных.

Я опустился на землю возле него. Не знал, что сказать. Да и кому? Мёртвому? Богам, которые не пожелали вмешаться? Самому себе?

Ветер шевелил примятую траву. Где-то за рекой кричала птица. Мир просыпался, словно ничего не случилось.

Потом я услышал собак.

Они лаяли где-то за холмом, надрывно и зло. Вскоре послышались человеческие голоса. Сначала далёкие, потом всё ближе. Люди шли со стороны Искоростеня. Мужчины, женщины, старики. Некоторые бежали, другие торопились, не разбирая дороги. Впереди шли несколько молодых воинов с копьями.

Первый из них остановился на краю луга.

Он смотрел на тела, не двигаясь. Сделал несколько шагов вперёд, потом вдруг закричал:

— Убили! Всех перебили!

Люди бросились к погибшим.

Кто-то упал на колени, кто-то переворачивал тела, звал по имени. Женщина подбежала к одному из мужчин и принялась трясти его за плечи, будто хотела разбудить. Потом увидела его лицо, закрыла рот ладонями и завыла.

Другой древлянин, седой и крепкий, опустился возле погибшего юноши. Взял его голову на руки и долго смотрел на лицо. Потом прижал к себе и закрыл глаза.

Женщины плакали. Мужчины молчали или кричали от ярости. Один из них бил кулаками по земле, другой стоял над телом, не в силах пошевелиться.

Я видел, как двое мальчиков, лет десяти, не больше, стояли возле убитого мужчины и держались за руки. Один из них что-то шептал, но второй не отвечал. Они смотрели на отца и, кажется, ещё не понимали, что он уже никогда не встанет.

Я отвернулся.

Не потому, что не мог смотреть. Просто знал: если задержу взгляд, запомню эти лица навсегда.

— За ними! — вдруг закричал кто-то. — Догнать! Пока не ушли далеко!

Несколько молодых мужчин бросились к реке. Кто-то хватал оружие, кто-то звал коней. Другие побежали вдоль берега, надеясь найти лодки.

— Они уже далеко! — крикнул им вслед старик.

— Тогда догоним берегом!

— Лесом пойдём! Через верхний брод!

Я видел, как они торопились. Как спотыкались на мокрой земле, как кричали друг другу, как хватались за копья и луки. В их лицах была такая ярость, что я не стал их останавливать.

Да и что я мог сказать?

Что ладьи уже скрылись за поворотом? Что погоня, скорее всего, ничего не даст? Что Ольга успеет добраться до своих прежде, чем они найдут её?

Они и сами скоро это поймут.

Несколько всадников всё же ускакали вдоль берега. Остальные продолжали собираться у воды. Но вскоре стало ясно, что догнать ладьи не получится. Река была широка, течение быстрое, а леса и болота тянулись вдоль берега. Древляне возвращались по одному и по двое, злые, бессильные, с пустыми руками.

Те, кто остался, принялись убирать погибших.

Их стаскивали в одно место, узнавали своих, накрывали лица плащами. Кто-то прикатил повозки, кто-то рубил жерди для носилок. Работа шла тяжело. Люди то и дело останавливались, потому что среди мёртвых находили знакомые лица.

Я подошёл к одному из тел. Молодой древлянин лежал на боку, поджав руку под грудь. На виске запеклась кровь. Вчера он сидел неподалёку от меня, смеялся и хлопал по плечу соседа, пролившего мёд.

Я наклонился, чтобы помочь поднять его.

— Не тронь.

Я выпрямился.

Передо мной стоял мужчина лет сорока, широкоплечий, с короткой бородой. На щеке у него была свежая грязь.

— Я хотел помочь, — сказал я.

— Помощь твоя нам не нужна.

Он посмотрел на меня внимательнее. Потом лицо его изменилось.

— Ты Ведомысл?

Я не ответил.

— Вещий, значит. — Он сплюнул на землю. — А говорил, что знаешь, как лучше.

Он отвернулся и принялся поднимать тело вместе с другим древлянином.

Я отошёл.

Мал появился ближе к полудню.

Я заметил его не сразу. Он шёл через поле медленно, не глядя по сторонам. За ним следовали двое воинов и несколько старших мужей. Князь остановился возле нескольких тел, лежавших рядом. Долго смотрел на них, потом опустился на одно колено и коснулся рукой плеча одного из погибших.

Я не знал, кто это был. Родственник? Дружинник? Просто человек, которого Мал знал много лет?

Князь поднялся. Лицо его было серым, глаза покраснели. Он не плакал. В его взгляде было что-то более тяжёлое, чем слёзы.

Мал оглядел поле. На повозки, на людей, на тела, которые ещё оставались на земле. Потом заметил меня.

— Ведомысл.

— Князь.

Он подошёл ближе. За ним остановились трое старших. Один держал топор так, будто ещё не решил, для чего он ему сейчас нужен.

— Ты ещё здесь.

— Здесь.

— Почему?

Я посмотрел на поле.

— Не мог уйти.

Мал горько усмехнулся.

— Не мог уйти? А когда советовал нам слать послов, мог? Когда говорил, что надо искать мира, мог?

Я промолчал.

— Ты говорил, что надо послать людей к княгине. Что можно договориться. Что она должна принять наши слова, нашу дань. Ты говорил, что кровь ещё можно остановить.

— Говорил.

— И мы послушали тебя.

Он сделал шаг ближе.

— А теперь вот. — Мал обвёл рукой луг. — Вот что вышло из твоего мира. Где мои люди, Ведомысл? Те, что ушли первыми? И те, что потом? Она говорила — они прибудут с её дружиной. Где они?

Я поднял глаза. Смотрел прямо на него.

— Первых засыпали живыми в яму, — сказал я. Голос вышел хриплый, но ровный. — Во дворе терема. Ночью вырыли. Наутро принесли в ладьях и опрокинули. Она стояла на краю и спрашивала, хороша ли им честь.

Лицо Мала окаменело.

— Вторых сожгли в бане, — продолжил я. — На берегу Днепра. Заперли, подожгли. Потом перебили гребцов в ладьях. Тихо. Чтобы никто не услышал.

Один из старших шагнул ближе ко мне. Его топор дрогнул в руке.

— Ты знал…

— Знал, — ответил я. — Видел. И не мог остановить. Как не смог остановить и это.

Мал молчал. Долго. Потом тихо, почти шёпотом:

— Ты пришёл к нам и говорил о мире. А сам уже знал, что она делает с послами?

— Когда я приходил к вам в тот раз — не знал. И всё равно говорил вам правду: если не послать, она придёт сама. И придёт не с миром.

— Ты мог сказать!

Я сделал шаг вперёд. Посох глухо стукнул о землю.

— Я сказал всё, что мог и знал. Вы слушали только то, что хотели слышать. Вы думали, что можно убить князя, а потом торговаться. Думали, что женщина испугается. Или простит. Или купится на стол и на ваше предложение.

Я замолчал.

Мал ждал, что я скажу ещё что-нибудь. Может быть, начну оправдываться. Может быть, стану просить прощения. Но в этот раз я больше не знал, что ему ответить.

— Ты знал, что она так поступит? — спросил он наконец.

— Нет.

— Не знал?

— Нет. Я думал, что она примет послов. Думал, что можно будет договориться.

— И ошибся.

— Ошибся.

Мал отвернулся и несколько мгновений смотрел на реку.

— А теперь что? — спросил он. — Теперь ты скажешь, что не виноват? Что не хотел чтобы лилась кровь?

— Я не стану говорить, что не виноват. Но и не стану говорить, что виноват во всём.

Он резко повернулся.

— Игоря убили вы. — повторил я.

Мал замер. За его спиной один из старших шагнул вперёд, но князь остановил его движением руки.

— Он сам пришёл за тем, что ему не принадлежало! — произнёс Мал. — Мы уже отдали дань. Он вернулся за новой. Что нам оставалось? Снова отдавать? Снова терпеть?

— Я не был на вашем совете, князь. Не знаю, что вы там решили и какие слова говорили друг другу.

— Мы отказали ему в дани!

— Нет, Мал. Вы убили его. Разорвали между берёзами. Это не одно и то же.

Мал стиснул челюсти.

— Ты думаешь, мы не знаем, что сделали?

— Думаю, вы знали и тогда. Знали, что убиваете князя. Знали, что Киев не оставит это без ответа. Знали, что за его смерть придётся платить. Вы могли искать другой выход. Могли отказать ему, могли спорить, могли послать людей раньше. Но вы решили иначе.

— А ты советовал нам идти к ней! — голос Мала сорвался. — Ты говорил, что можно всё уладить. Что она примет наши слова. Мы поверили. Отправили послов. И после она устроила тризну и перебила тех, кто пришёл почтить память её мужа. И теперь ты говоришь мне, что мы сами во всём виноваты?

— Я этого не говорил.

— Но думаешь!

— Я говорю, что вы убили Игоря, — в который раз повторил я князю, словно дитю малому. — А теперь пришла расплата за ваше решение.

Слова повисли между нами.

Я видел, как Мал борется с собой. Он хотел ответить, хотел найти слова, которыми можно было бы оттолкнуть от себя эту правду. Но за его спиной лежали мёртвые. И никакие слова уже не могли их поднять.

— Ты говорил о мире, Ведомысл, — произнёс он тише. — А привёл нас к этой бойне.

— Я хотел, чтобы её не было.

— Мало хотеть. Ты ведь знал, что она не простит. Знал, что будет кровь.

— Думал, — кивнул я.

— И всё равно советовал посылать людей.

— Я советовал попробовать. Я не обещал, что получится. Не говорил, что она забудет смерть мужа. Я надеялся, что разум ещё может взять верх над гневом. Что она увидит, сколько крови принесёт война. Что сумеет остановиться.

Я помолчал.

— Я ошибся в ней.

Мал смотрел на меня, не мигая.

— А в нас? — спросил он. — В нас ты не ошибся?

Я не ответил сразу.

— Не знаю, — сказал я наконец. — Может быть, и в вас тоже.

Он отвернулся. Посмотрел на поле, на людей, которые продолжали собирать погибших.

— Мы убили её мужа, — произнёс он твердо, принимая правду. — Мы разорвали его между берёзами. Как собаку. Мы думали, что так будет лучше. Что покажем Киеву, что нас не запугать. Что после этого с нами будут считаться. — Он говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — А теперь наши дети будут расти без отцов. Наши жёны будут ждать тех, кто не вернётся. Наша земля будет гореть.

Он замолчал.

Ветер донёс до нас женский плач. Где-то неподалёку нашли ещё одного погибшего.

Мал посмотрел в ту сторону.

— Сколько их было? — спросил он.

— Не знаю.

Он снова повернулся ко мне.

— Ты хотел мира. А теперь посмотри, что осталось от твоего мира.

— Вижу.

— Тогда уходи.

Я не сразу понял его слова.

— Что?

— Уходи с нашей земли. Здесь тебе больше нечего делать.

— Мал...

— Не называй меня так, будто мы с тобой побратимы. Ты пришёл к нам с советами. Говорил, что знаешь княгиню, что можно найти к ней путь. А теперь посмотри, куда этот путь привёл.

Он указал на погибших.

— Мы сами решали, что делать с Игорем. Мы сами отправили послов. Но ты тоже был здесь. Ты говорил, что можно избежать крови. А теперь она льётся повсюду. Уходи, Ведомысл. И не возвращайся.

— Я могу помочь. Похоронить. Собрать тела. Хоть что-нибудь сделать.

Мал посмотрел на меня с такой усталостью, что я пожалел, что вообще произнёс эти слова.

— Помочь? Ты уже помог. Хватит.

Один из старших шагнул ко мне и взял за плечо.

— Уходи Вещий. Нет больше места тебе здесь.

Мал кивнул.

— Проводите его. И смотрите, чтобы он больше не возвращался.

Двое воинов подошли ко мне и взяли под локти. Не грубо, но крепко.

Я посмотрел на Мала. Он уже отвернулся и говорил с кем-то из старших. Больше он на меня не взглянул.

Меня повели через луг. Люди расступались, пропуская нас. Женщины смотрели с ненавистью. Мужчины — с презрением. Кто-то плюнул мне под ноги. Кто-то выкрикнул вслед что-то злое, короткое, как удар.

Я не оборачивался.

Мы прошли мимо повозок, на которые укладывали тела. На одной лежали двое мужчин, накрытые одним плащом. Рядом женщина держала за руку мёртвого мальчика. Она что-то говорила ему, тихо и быстро, словно боялась, что он не успеет услышать. Я не разобрал слов.

У края посада один из воинов толкнул меня в спину.

— Дальше сам.

Я остановился.

— Куда идти?

— В Киев. К своим.

— А если я захочу вернуться?

Молодой воин посмотрел на меня.

— Тогда не дойдёшь до города.

Старший, с густыми усами и шрамом над бровью, ничего не сказал. Только отвернулся и пошёл обратно.

Я остался один.

Дорога на Киев была длинной.

Сначала она шла вдоль реки, потом уходила в лес. Земля после ночной сырости была мягкой, местами сапоги вязли в грязи. Я шёл медленно, опираясь на посох. За спиной оставались Искоростень и люди, которые ещё недавно принимали меня за своего. Теперь они прогоняли меня с земли, на которой я надеялся помочь им избежать беды.

Я не знал, сколько прошёл. Солнце поднялось высоко, потом стало клониться к западу. Я остановился у ручья, напился воды и сел на поваленное дерево.

Руки дрожали.

Я посмотрел на них. Старые руки. В морщинах, в тёмных пятнах, с выступающими жилами. Сколько раз они держали меч? Сколько раз поднимали человека с земли? Сколько раз указывали дорогу тем, кто спрашивал совета?

Когда-то я думал, что с годами начинаешь лучше понимать людей. Что опыт учит видеть дальше, чем другие. Что можно, если не остановить беду, то хотя бы отвести её в сторону.

Но что толку в опыте, если каждый раз люди выбирают то, чего ты боялся?

Я вспомнил Игоря. Не князя — человека. Его смех, его голос, его тяжёлую руку на плече. Подумал, как он возвращался за данью, хотя мог остановиться. Мог сказать: «Хватит». Но не сказал.

Вспомнил древлян. Они тоже могли остановиться. Могли отказать ему, могли выгнать, могли искать другой путь. Но решили, что смерть князя станет ответом на его жадность.

Вспомнил Ольгу. Как она смотрела на Игоря. Как кричала, когда узнала о его смерти. А потом её лицо стало холодным. Она могла остановиться. Могла принять послов, могла отказаться от мести. Но решила иначе.

И Мал. Он тоже мог выбрать другой путь. Но теперь стоял среди своих погибших и видел перед собой только войну.

Каждый сделал свой выбор.

И каждый теперь должен был жить с его последствиями.

Я ведь не приказывал древлянам убивать Игоря. Не приказывал им отправлять послов. Не приказывал Ольге сжигать людей. Каждый из них сам принимал решение. Но я был рядом. Я говорил. Они слушали. И мои слова тоже стали частью того, что привело их на это поле.

Можно было сказать, что я хотел мира. Что пытался уберечь людей. Что не знал, на что способна Ольга.

Всё это было правдой.

Но мёртвым от правды не легче.

Я поднялся и пошёл дальше.

Лес постепенно редел. В просветах между деревьями виднелись поля, небольшие селения, дым над крышами. Где-то кричали дети, где-то стучал топор, где-то женщина звала скотину. Жизнь продолжалась. Люди пахали землю, чинили изгороди, готовили еду, спорили из-за скотины и думали о завтрашнем дне.

Они ещё не знали, что случилось у реки.

Не знали, что княгиня возвращается в Киев. Не знали, что древляне уже оплакивают погибших и точат оружие. Не знали, что скоро их привычная жизнь может закончиться.

Но весть пойдёт быстрее меня. Она перебежит через поля, проскользнёт между избами, доберётся до Киева раньше, чем я успею туда прийти. Одни будут говорить, что Ольга отомстила за мужа. Другие — что древляне получили заслуженное. Третьи станут считать погибших и искать среди них своих.

А потом начнут точить мечи.

Я остановился на вершине невысокого холма. Внизу лежала дорога, уходившая на восток. За лесами, за полями был Киев. Там меня знали. Там меня, может быть, ещё ждали.

Я посмотрел назад.

Далеко, за деревьями, лежал Искоростень. Там оставались Мал и его люди. Они собирали мёртвых, оплакивали родных и уже думали о том, как ответить на случившееся.

Я не мог их винить. Но и оправдать не мог. Как не мог оправдать Ольгу.

Я долго стоял, глядя на лес, за которым скрывался город. Мне казалось, что я всё ещё слышу голоса на поле. Женский плач. Крики мужчин. Скрип повозок, на которые складывали погибших. И голос Мала, произносящий: «Ты хотел мира. А теперь посмотри».

Я опустил голову и снова взялся за посох.

Когда-то мне казалось, что события можно повернуть, как лодку на течении. Не остановить реку, не заставить её течь вспять, но хотя бы немного изменить направление. Теперь я понимал, как мало значат усилия одного человека, когда другие уже решили, куда плыть.

Но разве это означало, что не нужно было пытаться?

Я не знал.

Впереди был Киев.

Позади — земля, на которой мне больше не были рады.

А между ними — дорога, по которой я шёл один. И где-то там, впереди, уже начиналась новая война.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге