Mene. Tekel. Fares

Пролог

Взвешен, измерен, посчитан.

Глазом монаршим и гласом придворным.

Оценен. И признан неподъёмным.

Оговорён, закован и сожжён.

Вавилон поглотила тёмная и душная месопотамская ночь. Только царский дворец не спал: много света и шума веселья, что будоражили округу. Этой ночью сын халдейского царя Набонида, именуемый Валтасаром царствовал вовсю - устроил для своих вельмож грандиозный пир. Напившись вина, он повелел слугам доставить золотые и серебряные чаши, которые его предок Навуходоносор некогда похитил из Иерусалимского храма и осквернил языческим употреблением. Из святых принадлежностей приближенные владыки пили вино. Во время попойки собравшиеся льстецы без устали восславляли царя, ставшего царём после исчезновения, потерпевшего воинское поражение от Кира, царственного отца:

- Велик царь Валтасар! Он – солнце Вавилонии.

- Непобедим царь Валтасар! Он – лев Вавилона.

- Царь Валтасар подобен звёздам! Его богатства неисчислимы.

- Плодовит царь Валтасар! Его гарем велик и прекрасен.

Они пьяными голосами вещали здравницы с низких лежанок, а вино лилось на дорогие одежды. Красные пятна были подобны свежей крови. Перебравшие хмельного опрожняли свои желудки здесь же, свесивши головы вниз. На самом пике разгульного времяпрепровождения, под громогласные возгласы придворных и их дребезжащий от хмеля смех, произошло невероятное. В смрадном воздухе появилась серая кисть гигантской руки, начертавшая на известковой стене непонятные, огненно-красные знаки. Они, как горящие пауки, то сближались, то расползались в разные стороны, делая надпись живой – превращая символы в слова.

Невозмутимый до этого Валтасар не на шутку испугался, его охватила сильная дрожь, а затем пробил холодный липкий пот. От этого видения веяло смертельной опасностью и тревогой. Царь Вавилона немедленно призвал к себе ворожей и гадателей, чтобы те прочли и истолковали написанное.Тому, кто справится с этим, владыка пообещал большую власть и целое богатство в придачу. Но никто из пришедших не смог ни прочитать, ни, тем более, растолковать значение послания. Тогда царю напомнили о пленнике - иудее из Иерусалима по имени Даниил, который в своём народе слыл известным мудрецом и пророком.

- Это приговор Господа для тебя и таких, как ты, халдейский царь. Людей, что живут во грехе язычества и поклоняются лишь обладанию деньгами и сокровищами, проводя праздную и никчемную жизнь в богатстве и роскоши, - так начал свою речь иудейский пророк. – Потому Бог и обращается к повелителю неверяющих в него на языке торговцев. Ведь звон весов и серебра вам ближе и понятней, чем глас Божий…

Здесь Даниил, развернувшись лицом к собравшимся и подняв обе руки в жесте почтения к Всевышнему, продолжил:

-Там на арамейском написано следующее. Мене, мене, текел, упарсин! И это означает: мера, мера, шекель и ещё полмеры, - теперь Даниил опустил руки и протянул обе ладони к царю Валтасару, словно что-то взвешивал. – Вес твоей жизни и твоего государства, царь, настолько лёгок, что на шекель цены, нужно добавить ещё четверть от имеющегося. Такой товар не покупают, даже за бесценок. Его берут даром. Те, кто выше, проворнее, хитрее и сильнее. Ты не привык делиться и теперь будешь делим сам, как и твой народ, твоё царство, весь твой халдейский род…

- Ты издеваешься над повелителем Вавилона, грязный и ничтожный иудей? – голос Валтасара грянул, подобно грому. – Тебя казнят тот час же, глупый инородец. Я никому и ничего не должен. Слышишь! Ни шекель, ни полшекеля. Весь мир должен мне!

На несколько мгновений склонив голову, тем самым укоротив гнев Валтасара, Даниил продолжил:

- Господь всевозможно исчислил, а сделав так, переосмыслил значимость твоего царства для всего Божьего света, царь Вавилона. Потому и решил положить ему конец! Взвешен, измерен, посчитан в достоинствах и ты сам, владыка Вавилонского царства. В итоге, найден слишком легковесным, потому и незначительным. Душе твоей, Валтасар, гореть в огне, а владения твои будут обретены и разделены другими властителями – персами и мидянами. Вот-вот царь Кир Ахеменид придёт за тобой, презренный тиран моего народа.

К Даниилу уже спешили царские стражники, но он успел поведать толпе окружающих:

- Ждите! Наступит время, когда в Иерусалим войдёт новый царь из наших, верных Богу, людей. Великий и непобедимый! Его прозовут Давидом. Для защиты Святого Города он возведёт нерушимую крепость, которую назовёт Акра, что значит Крепость Сиона или Защитница Храмовой горы. Горе тому, кто нарушит её покой, свободу и целостность! Горе и тому, кто покусится на сам Иерусалим!

Сильный удар по голове прервал слова пророка, и стража потащила его бесчувственное тело в темницу.

- Завтра я его казню на глазах всего Вавилона. Нет, лучше брошу в клетку со львами. Завтра! - заключил раздосадованный царь. – А сейчас подайте мне холодного вина! Вина мне, нерадивые слуги!

Но завтра для Валтасара не наступило. В ту самую ночь в Вавилон проникли войска Кира Великого под началом его военачальника, предателя Вавилона - Угбару. И Валтасар был жестоко убит. Так Вавилон перешел к персам, а пророчество Даниила исполнилось. И с тех пор оно витает над землями Востока. От Тигра и Евфрата до самого моря, от Иерусалима – до Тира, Сидона, Бейрута и Триполи. С тех самых пор – до времён пришествия Полумесяца и Креста, а может быть и дальше. Ведь, чтобы уловить суть происходящего в настоящем, нужно изрядно покопаться в прошлом. Христиане уйдут, но палестинским войнам так и не будет конца.

Часть 1. Mene. Мера прочности

Пусть вражья рать стоит горой, И смертный час не за горами. Пусть это наш последний бой, Но правы – мы. И Бог наш – с нами.

(В.Заславский. «1291. Падение Акры»)

I

Сороковой день сарацинского Апокалипсиса в Акре. Почти две недели шестьдесят восемь средних и четыре больших камнемётных машины султана Халила аль-Ашрафа, сына Калауна аль-Мансура творили Ад на палестинской земле. Отец, преклонный старец на Коране поклялся извести христиан из своих владений и сравнять Акру с землёй.

От постоянного грохота стенобитных орудий напрочь закладывало уши, а неприступные стены крепости давали трещины, которые день ото дня становились всё длиннее и шире. Многочисленные подкопы кренили каменную преграду из стороны в сторону. Неутолимая жажда, горячий солёный пот, кровь, вездесущая каменная пыль, мешающая дышать и видеть врага.

Нежданно наступил срок, когда стены не выдержали, а в проломы хлынули потоки султанских воинов, несущих страх, горе и гибель всем живым: не только защитникам Акры, но и её оставшимся жителям. Везде царило сарацинское безумие. Смерь, одна смерть кругом – мучительные стоны умирающих, перемежающиеся с довольными голосами победителей, добивающих раненых врагов и преследующих мирных жителей. Мир совсем забыл о милосердии, потому что под палящим восточным солнцем люди обратились в кровожадных зверей. Вонь от разложения мертвых тел, бурый от крови песок и развалины некогда нерушимых стен. Так теперь выглядела величественная Акра – звезда Иерусалимского королевства, последний оплот креста на Латинском Востоке.

Господь, казалось, навсегда отвернулся от своих воинственных слуг. Ни одна вылазка осаждённых не увенчалась значительным успехом – ни с моря, ни с суши, ни днём, ни ночью, потери же оказались невосполнимыми – ряды крестоносцев таяли, а помощи ждать не приходилось. Даже прибытие короля Иерусалимского и Кипрского Генриха II, сопровождаемого небольшим войском, ничего не изменило – перелома в осаде не случилось. Через неделю пассивного пребывания в цитадели король вместе с братом, коннетаблем Амори де Лузиньяном отозвали свои войска, погрузились на корабли и покинули Акру. Генрих польстился на обещание султана о возобновлении переговоров по бескровной сдаче города после ухода киприотов, но тот с обещанным не спешил.

Оставшегося крестоносного воинства хватало лишь на защиту стен. Из дюжины рыцарских орденов в указанный день Акру защищали только три – остальные рассеялись, потеряли погибшими множество братьев, став совершенно небоеспособными, или покинули крепость, спасая свои жизни и добро, не думая о защите христианских ценностей в Палестине. Люди, осенённые крестом, оставались людьми и поступали, как все обычные люди в моменты опасности.

Словами и увещеваниями проповедовать веру в Христа стремились многие – храмовники надёжно защищали паломников и христианских миссионеров на Святой земле. А вот пролить свою или чужую кровь ради защиты идеалов Господа способными оказались немногие. Но время проповедей прошло, потому что настало время крови – выбора между жизнью и смертью. И эту жизнь стало нужным отстаивать мечом, а не молитвой.

Всё это время осаждённые пытались покинуть умирающий город и старания эти часто венчались успехом. Но с падением стен королевского сектора в городе началась настоящая паника - жители со всех концов Акры бросились в гавань, чтобы сесть на корабли. Немногочисленные и неширокие улицы города, направленные к морю, не смогли вместить весь поток беженцев – случилась дикая давка, в которой были затоптаны многие – старики, женщины, дети. Мамлюки, завидев такое скопление народа, ударили с соседних улиц, уничтожая бегущих стрелами и копьями. Видя это истребление мирян, на помощь им пришли госпитальеры и тевтонцы – пять десятков добровольцев, что погибли все до одного. До самой гавани добрались лишь полторы сотни беглецов. И тут на море разыгрался шторм, разметавший и частью потопивший лодки с мирным населением, а корабли спасения были вынуждены отойти в спокойные воды. Корыстный рыцарь Рожер де Флор смог обманом завладеть одним из кораблей, и попытался воспользоваться ситуацией, чтобы заработать деньги, которые он вымогал со знатных дам в обмен на их спасение. Храмовники расправились с сребролюбцем, сбросив того в море, а на корабле вывезли на Кипр своих раненых. Патриарх Иерусалимский, престарелый Николай, пытался достичь кораблей на рейде, но погрузил на свою лодку столько беженцев, что лодка утонула, а вместе с ней погиб и он сам.

Сорок дней - второй месяц осады крепости, второй месяц боёв с наседающими мамлюками султана аль-Ашрафа. Теперь их островерхие шлемы, тюрбаны и зелёные стяги мелькали повсюду. Крестоносцев же осталось совсем немного – три сотни из пятнадцати тысяч, оборонявших Акру с начала апреля злосчастного 1291 г.

Уже нет в живых Гуго де Грандисона - отважного англичанина, духовного последователя короля Ричарда Львиное Сердце, защитника крепостных стен, но его радением старые и больные жители крепости, женщины и дети были отправлены морем на христианский Кипр, и мало, кто остался в обреченном городе, кроме тех, кто был готов сражаться, защищая его, или принять мученичество от рук неверных, как некогда сам Христос. Оставшиеся мусульмане верили, что султан их не тронет, ведь они – единоверцы. Как глубоко ошибались эти миряне.

К этому дню окончательно пали Английская башня, башня графини де Блуа, стены у ворот св. Антония, и стены у башни св. Николая, а за ними рухнули и наружные стены Королевской башни. Крепость лишилась внешней защиты, которая так долго сдерживала напор сарацинских сил.

Так к середине мая внутренняя Акра оказалась беззащитной – центральный оборонительный рубеж перестал существовать. Путь в крепость стал открытым. И храмовники, госпитальеры с остатками тевтонцев оказались основными организованными и направляемыми защитниками города, осаждённого теперь изнутри –единственными живыми поборниками христианства на этой земле, способными оказать сопротивление целой армии султана аль-Ашрафа.

Больше нет безудержно смелого и мужественного госпитальера, маршала, а в последствии и магистра ордена, Матье де Клермона, отличавшегося беспримерной храбростью и успешными ночными вылазками - он пал, прикрывая проход в гавань мирным жителям и остаткам рыцарей, чьи ордена прекратили существование из-за полного истребления. Тело героя так и осталось на Генуэзской улице, лишь на следующий день отряд добровольцев ордена вынес останки героя и захоронил в квартале госпитальеров. Как не стало и тысяч простых крестоносных воинов, защищавших стены и улицы последнего пристанища веры в Иерусалимском королевстве.

Три дня назад от стрелы, пробившей левое лёгкое, умер великий магистр тамплиеров Гильом де Боже. На смертном одре он завещал Орден маршалу рыцарей - Пьеру де Севри, который и принял исповедь магистра, а потом причастил верховного собрата и напутствовал в лучший мир. Задыхаясь и захлебываясь горячей лихорадочной кровью, Гильом де Боже прерывисто шептал приемнику:

- Я умираю от раны, а не от старости… Первое всегда приличествует воину. Я выполнил свой христианский долг… Сокровища Ордена отправлены в надёжное и безопасное место, а затем проследуют во Францию под надёжной охраной рыцарей Храма – братьев Рэмбо Каромба, Гуго де Пейро, Жофруа де Гонвиля, Тибо Годена… И ещё одного, которого знаю только я – будущего хранителя Парижского Тампля. Будешь жив, он сам тебя сышет… Дражайший брат Пьер, мессир де Севри, поклянись исполнить мой наказ… Спаси остатки Ордена и Святое распятие акрского Храма – дар Святой земли… В нём наше величие и надёжное будущее. Грех! Грех на нас всех… Будь настоящим великим магистром и проси защиты у Папы Николая IV… Мы не удержали свой крест и потеряли Святую Землю… Скоро всем придётся ответить за это слепое бессилие…

- Я исполню ваш наказ, монсеньор магистр. Будьте покойны, - вот что ответил умирающему новый глава тамплиеров. А Гильом де Боже больше и слова не вымолвил – он умер тихо, не открывая глаз, но крепко сжимая в ладони нательный крест. Так ушёл из жизни главный защитник Христовой веры на Святой земле и основной вдохновитель сопротивления Акры.

При обороне Проклятой башни, что прикрывала прямой путь к городским кварталам, пострадал и предводитель Ордена братьев иерусалимского госпиталя св. Иоанна Крестителя. Уже тяжелораненого великого магистра госпитальеров Жана де Вилье, связанного по рукам и ногам - только так можно было совладать с горячим норовом духовного вождя, рыцари в простой лодке увезли на Кипр. В эту же лодку поместили ещё дышавших, но пребывавших в бессознательном состоянии, храбрейших защитников Акры – рыцарей Жана де Грайи и Оттона де Грансона.

Захватив Проклятую башню, сарацины устремились во внутренний город. Начались кровопролитные бои за каждый дом, улицу и квартал. Полсотни братьев английского ордена Святого Томаса приняли на себя первый удар воинов султана, рвущихся на городские улицы. И все до одного полегли у церкви Святого Николая. Тысячи мирных жителей, мусульман в том числе, мамлюки вырезали, как скот, и их же, ещё живых, безбожно обобрали. Приверженцев ислама не убивали мечом или копьём – их лишали жизни удавками: ни капли единоверной крови не пролилось.

Три десятка братьев ордена Святого Лазаря преградили дорогу армии султана у одноимённой городской церкви. Эти больные проказой воины-монахи с зелеными крестами на белых плащах рубились особенно яростно. Девяносто мамлюков мёртвыми лежали на земле, когда лазаритский стяг выпал из рук последнего рыцаря ордена.

А оставшиеся в Акре крестоносцы – тамплиеры, госпитальеры и тевтонцы всё ещё продолжали сражаться. Теперь за собственную жизнь, потому что вере они отдали себя целиком, и добавить к этому стало нечего. Бейся и молча умри за Христа, или бейся крепко, отчаянно и безжалостно – кусайся, зубами рви плоть врага, чтобы выжить ради себя самого. Верят, молятся, славят Господа и сражаются за него лишь живые, потому что именно на них держится вера и сам крест. Мёртвым – святая память. Будущее – живым.

Последнее определило все дальнейшие действия крестоносцев. Они, наконец, стали единой людской массой, сопротивляющейся смерти – без разделения на ордена, ранги, статусы и саны. Только Господь знает, почему этого не произошло раньше, когда стены Акры были ещё целы, а люди – живы. Теперь же квартал тамплиеров оказался последней линией обороны – сарацины так и не смогли его взять. Акрский Тампль крепким орешком застрял в бездонной глотке войска султана. В это же самое время покинули свои позиции и ударились в бегство венецианцы, пизанцы и городское ополчение. К вечеру уцелевшие защитники города, те, кто не спасался бегством, а также те, кто из-за шторма не смог отплыть и вернулся обратно, собрались в резиденции тамплиеров. Мирные жители и двести рыцарей разных орденов доверили свои жизни и будущее в руки отважных и удачливых храмовников – самых опытных воинов христианского Востока.

II

Сороковой день осады начался с затишья – мамлюки увлеклись грабежом беззащитного населения соседних кварталов: сарацины убивали молча и деловито – от того совершенно бесшумно, и также быстро исчезали, всё ещё боясь ответного удара крестоносцев. Полуденное солнце набрало свою жаркую силу, а видимая морская гладь покрылась дымкой испарины. Рыцари, расположившись вокруг основной - Главной башни квартала под навесами из копий и плащей – в это время в каменном помещении было слишком жарко, совещались о дальнейших действиях по прорыву блокады и отходу к морю, где в потаённой бухте всё ещё имелись несколько больших лодок и мореходные снасти.

- Мессиры рыцари Христа, султан предложил нам всем беспрепятственный выход к морю, в обмен на водружение зелёного знамени ислама над Тамплем, - обратился нынешний магистр храмовников Пьер де Севри ко всем окружающим его воинам креста. - Ещё султан передал, что ему не нужны наши жизни, а интересуют лишь стены Акры – мёртвый камень в обмен на души поверженных христиан. Только камень, а не мы сами, не наше оружие и знамёна. Теперь представился случай покинуть место всеобщей бойни и давно проигранного сражения. Уйти от смерти, сохранив наши жизни и жизни мирян, примкнувших к нам – греков, крещёных сирийцев и палестинцев, коих здесь больше пяти сотен.

- Упаси вас Господь, монсеньор де Севри, верить мамлюкам. И упаси он вас от того, чтобы вверить свою судьбу в их грязные руки и довериться лживым сердцам сарацин. Исламисты никогда не были и не будут к нам благосклонны! - это прозвучал голос седоватого рыцаря с чёрным крестом на котте, сплошь измазанной кровью – Конрада фон Леве, известного всем капитана тевтонцев. – Вчера, поверив им на слово, мы и часть госпитальеров, сопровождая тысячу мирных жителей, вышли через остатки центральных ворот за крепостные стены. Нас, рыцарей, было больше трёх сотен… Когда мы оказались в поле, в полутораста шагах от стен Акры, на нас со всех сторон напали воины султана. Они безжалостно убивали всех, попавшихся под руку, не слыша возгласов и горячей мольбы о пощаде. «Алла! Месть священна!» - исступлённо кричали они и рубили, рубили, рубили... Только десяток наших бойцов смог спастись через пролом в стене. Трое уже умерли от ран. Трое – ещё ждут смерти… Такова цена нашей доверчивости, монсеньор магистр.

Три тела на чёрно-крестных плащах ознобно корчились в тени башни. А возле них беспрестанно сновали миряне – поправляя изголовья и поднося воду для питья, меняя налобные компрессы, быстро иссушаемые раневой лихорадкой. Но из пересохших глоток тевтонцев то и дело звучали, возможно, последние в жизни слова:- Gott mit uns … Gott mit uns. Все здравствуют с Богом, но каждый умирает в одиночку. Ещё семеро тевтонцев в кровавых повязках силились видеть свет и крепко сжимали рукояти мечей. Gott mit uns!

- Сто лет назад там же, под теми же стенами, мессир Конрад, - на горячую и убедительную речь тевтона спокойно откликнулся храмовник Жак де Моле, наставник рыцарей из Бургундии. – Памятный всем английский король Ричард Львиное Сердце обезглавил около трёх тысяч мусульманских воинов, попавших в плен при нашей осаде Акры, в отместку Салах-ад-Дину за гибель своих баронов в акрской неволе. Теперь сарацины мстят за своих дедов и прадедов. Но я согласен с монсеньором магистром – надо уходить, чтобы сохранить остатки крестоносного воинства, способного сражаться дальше. Уйти, чтобы на Кипре начать всё заново. Уйти, чтобы, собравшись с волей и силами, вернуться.

- Спасибо, мессир наставник. Я доподлинно знаю, что вы одинаково хорошо владеете словом и мечом, - благодарно ответил де Севри. – Нужно решаться на дело, а не мучить душу бездельем. Рай не придёт к нам сам – его нужно заслужить собственной жизнью. А жизнь безгрешной не бывает. Сейчас у нас ещё есть выбор – или стать сарацинскими рабами, или обрести свободу. А в неразберихе грабежа, насилия и смертоубийства воины султана вряд ли обратят на нас пристальное внимание, тем боле, что нам обещан беспрепятственный проход к морю. Власть султана велика и его слово непререкаемо. У нас же теперь нет ни власти, ни слов оправдания поражения.

- Нам не суждено уйти всем, - тихий голос вмешался в разговор Христовых воинов. Это госпитальер Бернар д,Арси, представитель десятка уцелевших орденцев, решил высказать и своё мнение. – Несомненно, Акра потеряна для всех христиан. Сейчас нас полторы сотни – невредимых и боеспособных меньше половины. Надёжных боевых лошадей пять десятков. Очень много мирных жителей пойдёт с нами к морю – старики, женщины, дети. Если мы, храни Господь, попадем в очередной мамлюкский капкан, не выжить никому. Нас слишком мало, чтобы обеспечить защиту мирян. И ещё, монсеньор магистр, взгляните на раненых… Какие из них помощники? Но и этих бросать нельзя. Не по-христиански это! Величайший грех…

Сотня увечных крестоносцев, не способных сидеть на лошади, а тем более, к походу в пешем строю, глазами ловила взор де Севри и горячо молила: «Милосердия… Милосердия, монсеньор магистр Храма!». И он понял и принял их мольбу. Сняв с себя шлем и плащ, воткнул перед собою меч и, перекрестив рукоять, уже на коленях, возгласил молитву-гимн:

- Rex coelestis, Paraclite, Spiritus veri, qui ubique ades et omnia imples. Thesaure bonorum et vitae Dator, veni inhabitaque in nos, et purga nos, ab omni obscenitate, et salva, Bone, animas nostres. Amen.

Раненые слабыми голосами повторяли священную мольбу вслед за де Севри, многие смогли произнести лишь отдельные слова. Затем магистр храмовников встал, исповедовал и причастил страждущих настоящим вином – красным, как Господня и их собственная кровь. Напутственным словом Божьим укрепляя их тела и дух для предстоящего. Только потом громко, во всеуслышание заявил на французском, понятном всем:

- Misericorde!

И десяток крестоносных воинов, вооружённых одноимёнными кинжалами… За несколько мгновений отправили собратьев в Царство Небесное. Любой, павший за Гроб Господень – навечно без греха, так проповедовала Святая церковь. И уходящие верили этому. Мёртвые тела сложили рядами на каменный пол акрского Храма, а вход надёжно завалили камнями, благо их теперь стало достаточно. Из всех башен, защищавших квартал храмовников, в это время оставались целыми лишь Главная и Магистерская. Первая слыла самой внушительной и неприступной, вторая – отдалённой, ближней к морю, потому и меньше привлекающей внимание осаждающих.

- Пора в путь, монсеньор магистр. Солнце недолго останется в зените, а нам ещё выбираться к гавани и искать плавсредства, ведь до кораблей спасения ещё нужно добраться - вкрадчивым, но, в тоже время, настоятельным голосом произнёс ближайший помощник де Севре – лейтенант храмовников Арно де Сен-Мор, прямой потомок придворного поэта и историографа Генриха II - Бенуа де Сент-Мора. – Командуйте сбор – теперь вы единственный наш вождь и властелин. Выводите нас из мышеловки, сир!

И в тот самый момент миряне, покинув Главную башню, упали на колени перед де Севри, а сделав так, взмолились:

- Deus sit cum nobis! Nos inducas, Dux!

После этих слов де Севри самостоятельно облачился в доспехи и дал знак трубачам. Громкие трубы тут же протрубили сбор. Людская масса зашевелилась и постепенно обрела образ войска: гремели доспехи и оружие, скрипели конские подпруги и сбруи, гулко бухали тела щитов, команды главенствующих собирали крестоносцев в строй. Через короткое время люди были готовы к движению. Тогда магистр де Севри , встав во главу строя, громко произнёс слова, давно знакомые всем – не раз звавшие в битву или призывавшие к молитве:

- En avant, mes enfants! Dieu est notre garde!

Тот час же колонна устремилась к воротам квартала тамплиеров. Внутреннее напряжение людей облаком витало в воздухе, и тогда де Севри глухим, от волнения голосом, затянул прощальный гимн, ободряя дрогнувшие души и сердца:

- Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis. Laudamus te. Benedicimus te. Adoramus te. Glorificamus te. Gratias agimus tibi propter magnam gloriam tuam, Domine Deus, Rex caelestis, Deus Pater omnipotens. Domine Fili unigenite, Jesu Christe. Domine Deus, Agnus Dei, Filius Patris. Qui tollis peccata mundi, miserere nobis.

А над акрским Тамплем вовсю развевалось зелёное знамя Пророка – христиане уходили, оставив всё, обретённое собственной кровью, мусульманам – уходили без надежды вернуться. А вражеский стяг, как знак поражения и унижения, теперь реял над тем, что когда-то далось немалой христианской кровью. Так продолжался очередной из многих дней сарацинской осады Сен-Жан-д’Акр, так тамплиеры издавна называли Акру. Никто не ведал как он закончится. Храни их Господь!

Часть 2. Tekel. Цена веры

Окинем с башен высоты Врагов без края и без счета. Поднявши старые щиты, В последний раз сомкнем ряды Вокруг последнего оплота.

( В.Заславский. «1291. Падение Акры»)

III

Qui tollis peccata mundi, suscipe deprecationem nostram. Qui sedes ad dexteram Patris, miserere nobis. Quoniam tu solus Sanctus. Tu solus Dominus, Tu solus Altissimus, Jesu Christe. Cum Sancto Spiritu in gloria Dei Patris!

Полифония мужских голосов, набравших силу, вихрем неслась над развалинами Акры. Благословенная латынь среди пучины победных и удовлетворённых грабежом голосов сарацин. Среди гула смерти – песенный ручей надежды на жизнь. Месса на ногах – месса в воинском строю. Люди пели, тем самым снимая напряжение тревоги, дымом клубящейся вокруг - пели, уверовав в лучший исход и близкое спасение.

А колонна продолжала движение в воинском строю. Снаружи – конные рыцари, по двадцать пять с каждой стороны, головным – гигант Гоше Дадини, сверкая грозным боевым топором, в огромном белом плаще с красным крестом на груди. Второй и третий ряды – пешие рыцари со щитами и копьями. За ними – тоненькая полоска арбалетчиков. В самом центре – миряне, прикрытые воинами со всех сторон. Ближе к концу колонны – храмовое распятие акрского Тампля. Его на плечах несли четверо храмовников: Жак де Моле, Жоффруа де Шарне, Поль де Тревон, Арман Безане. И четверо были им на смену. Тяжёлым оказался этот крест – почти в два человеческих роста высотой, сделанный из плотного, твёрдого дерева, шириной с бедро мускулистого борца. Его венчал распятый Христос, литой из бронзы. Распятие из иерусалимского храма Соломона считалось реликвией для всех христиан на Святой земле – достоянием первых из них, принявших на себя основной удар воинствующих язычников и иноверцев, но не покинувших лоно веры и нарождающейся церкви Христовой. После взятия Акры храмовники перенесли древнейший символ христианства из Иерусалима в акрский Тампль. Тысячи паломников со всего света, благоговея, преклоняли колени перед святыней. Они плакали и горячо молились в вожделении от увиденного, даже глазами прикасаясь к символу веры.

Не смотря на жару, все рыцари оказались в парадных плащах. Стяги орденов, полностью распушенные, придавали шествию торжественный и, в то же время, воинственный вид. А сами люди выглядели крайне решительными.

Когда значительно отошли от ворот квартала, магистр де Севри, обернулся назад и сделал знак рукой. Свистнув, мелькнули толстые верёвки, и распятие приняло вертикальное положение.

- Аmen! – выдохнули сотни глоток.

Море впереди – в трёх кварталах вниз по улице. Подул морской ветерок, разгоняя серо-чёрный дым пожарищ и тучи каменной пыли пополам с песком. До свободы оставалось лишь три перекрёстка. Всего три…

Один из эмиров султана по имени Санжар аль-Шуяй с полутысячей конных мамлюков, рыская по городу в поисках поживы, вышел к колонне крестоносцев. Из боковой улицы – на перекрёсток, и прямо - в лоб христианам. Кругом зелёные флаги ислама и избиение побеждённых, а тут толпа ненавистных иноверцев, да ещё с пением и в воинском строю со знамёнами. Вторую часть своей тысячи эмир оставил на стенах Акры и теперь был зол на весь свет.

- Аларм, правоверные! Белые гяуры прорвались нам в тыл, - возопил перепуганный эмир, и тут же, не разбираясь и не затрудняясь поиском причин происходящего, хриплым голосом скомандовал. – Алла! Бей неверных! Круши крест!

Только вот Санжар аль-Шуяй забыл о том, где находится сам и не смекнул заранее, как вести наступательный бой. Трусливому вельможе показалось, что перед ним целая армия. А ведь ему для атаки сперва нужно было занять перекрёсток и построить остаток войска вдоль улицы, по которой двигались крестоносцы и мирные жители. Пока же его большой отряд оказался разделённым на две половины: та, что уже на перекрёстке, и та, что ещё за углом улицы. Но опытные телохранители эмира не растерялись. Обступив того плотным кольцом, вывели из под прямого ответного удара противника.

И тут тучи стрел обрушились на христиан – застонали первые раненые, упали первые убитые, закричали-запричитали испуганные миряне. Магистр де Севри, видя неизбежность схватки и большие потери от бездействия, сделал повелительный знак рукой.

- Бо-се-а-а-н! – взревел дюжий Гоше Дадини и ринулся в ряды мамлюков. Его огромная лошадь латной грудью опрокинула трёх врагов, преградивших ей путь. И топор храмовника замелькал над головами сарацин, запел свою прощальную песню – громогласную и неотвратимую. Из обезглавленных тел струями забила алая кровь, мешаясь с дорожной пылью и заливая глаза окружающим. Отрубленные конечности летели в стороны, с жутким хрустом трескались черепа и кости. Сама смерть теперь смотрела в глаза мамлюков, дышала смрадным кровавым дыханием. Вот она - здесь и сейчас.

Мгновений, дарованных яростной атакой Дадини, хватило для перестройки рыцарей в атакующий порядок: узкий вначале, но постепенно расширяющийся к концу, клин из стали доспехов и плотно сдвинутых щитов, ощетинившийся длинными копьями, словно гигантский ёж огромными железными иглами.

- Бо-се-а-а-н!

Майский воздух буквально разорвался от этого клича, эхом затерявшегося в лабиринтах соседних улиц. В единый хлопок слились звуки одновременно спускаемых тетив арбалетов. Ещё и ещё – залп за залпом. Арбалетчики менялись местами: заряжали и снова стреляли, меняя друг друга, как заправские английские лучники. С такого близкого расстояния тяжёлые арбалетные болты пробивали щиты врага насквозь. Злость арбалетов не знала пощады: глазницы, рты, шеи людей и тела лошадей стали их мишенями. Сотня мамлюков, пытавшаяся занять перекрёсток, сейчас корчилась в агонии. А вторая узкой, прерывистой полосой потекла вглубь бокового, перекрёстного ответвления. Три сотни сарацин так и не вступили в бой. Бегущие перекрывали им путь для ответного удара – свежим силам пришлось отойти, освобождая место беглецам.

Запах моря уже коснулся ноздрей крестоносцев и мирян, а его звуки достигли их ушей. Вот она свобода! На зеленовато-голубой глади масса спасительных кораблей и лодок – их точки постепенно превращаются в видимые глазу суда – они идут к берегу, идут за собратьями. Спасение рядом.

Де Севри командует двигаться к воде, и строй трогается вперёд, выравнивая ширину и от того растягивается. Многим хотелось бежать к свободе, забыв обо всём на свете. Но орденский устав требовал полного повиновения военачальнику, его опыту и воле. Большая часть отряда минула перекрёсток и уже была близка к успешному завершению задуманного. Только и сотнями мамлюков руководили опытные беи, которые пропустили беглецов в конец строя, а сами выдвинулись вперед. Четыре сотни в едином кулаке. Затрубили сиплые сигнальные трубы, призывая подмогу, и пятеро вестовых устремились к соседним эмирам.

Удар пришёлся на часть колонны, прикрываемой дюжиной конных рыцарей и тремя десятками пеших, двигавшихся под прикрытием полутора десятков арбалетчиков, запас стрел у которых был на исходе – по три-четыре на арбалет. Полторы сотни мирян и распятие из храма Соломона, вновь перекочевавшее на плечи отважной четвёрки храмовников, теперь находились в крайней опасности. Единственным старшим рыцарем, способным организовать отпор, здесь оказался капитан Жиль де Вотана, тамплиер из Нормандии, уже десяток лет воевавший на Святой земле и повидавший всякое, даже трёхлетний плен. Орден выкупил отважного нормандца за значительную сумму серебра. И до сих пор Жиль оправдывал эти затраты.

Стремление сарацин сразу стало понятным – в одном месте пробить строй крестоносцев, затем, разделив его на части, окружить и разбить каждую поодиночке. Вот-вот должно подойти подкрепление, чтобы блокировать отряд противника со всех сторон – не дать ему отступить к Тамплю или прорваться к морю.

Достаточно разогнавшись, конный порядок мамлюков, сходу разорвав ряды крестоносцев, миновал перекрёсток и вышел на другую часть улицы. Но этот манёвр дал осуществление лишь первой части плана. Чтобы действовать на обе стороны, нужно было нарастить воинскую массу на самом перекрёстке – посылать сотни в обход по соседним улицам Санжар аль-Шуяй не решился: воины нужны здесь и сейчас, иначе христиан не сломить. Положение выправил почтенный, потому и самый опытный сотник, Мансур-бей Пехлеви. Он приказал полусотне своих мамлюков спешиться и занять крыши домов вдоль злосчастной улицы, чтобы сверху стрелами разить врага, оставаясь неуязвимыми. Второй полусотне – ждать, когда у первой закончатся стрелы и сменить её на боевых местах. А остальным беям Пехлеви посоветовал вовсю использовать арканы – тащить тяжёлых рыцарей с коней и бить беспомощных на земле.

- Бисмиллях! – дружно ответили беи и взялись за дело. Ливень стрел Со всех сторон обрушился на ряды крестоносцев, засвистели петли арканов, пали их первые жертвы. Рыцарям пришлось сплотиться, щитами прикрывая себя и тех, кто стоял рядом – отойти на несколько шагов назад. Разрыв между частями христиан пополз в стороны, а на перекрёстке уже хозяйничали две сотни мамлюков.

Со своего места в центре отрезанной колонны, двухсот шагов не дошедшей до моря, де Севри не мог видеть истинного положения случившегося, но остро чувствовал нарастающую смертельную угрозу для всех. Шум боя стал настолько силён, что услышать рядом стоящего не представлялось возможным. С оглушительным треском ломались сотни копий, звон мечей закладывал уши, конское ржание по силе соревновалось с лавиной возбуждённых человеческих голосов. Воздух вдруг сделался плотным от густого запаха крови и смерти. Пронзительно кричали или протяжно стонали раненые, хрипели умирающие, чавкала и булькала проливаемая кровь. Гул ударяющихся щитов напоминал голос гигантского барабана, бившего беспрестанной дробью. А стрелы сарацин падали так густо и губительно, что даже сдвинуться с места на шаг становилось всё труднее и опаснее. Но магистр храмовников, сидя на коне, облачённый в надёжные доспехи и сопровождаемый Арно де Сент-Мором, Конрадом фон Леве, Бернаром д,Арси и Гоше Дадини, с большим трудом достиг атакуемого края крестоносцев.

Раненым зверем взвыла сигнальная труба, привлекая внимание крестоносцев к де Севри. А тот, встав на стремена, так, чтобы его видели все, сначала поднял обе руки вверх, а затем развёл их в стороны. И тут же громогласно, перекрывая звуки сражения, прозвучала знакомая всем французская команда:

- Le trident!

За левой рукой де Севри выстроилась дюжина конных рыцарей, вооружённых боевыми копьями, во главе с Дадини и д,Арси, за правой – дюжина под водительством тевтонца фон Леве и де Сент-Мора. Восемь пеших воинов, прикрывая мирян пехотными щитами, отвели тех на двадцать шагов назад и приказали быть готовыми к быстрому движению вперёд. Места для разбега рыцарских лошадей стало достаточно. Клич к атаке не заставил себя ждать:

- Бо-се-а-а-н!

Коротко разогнавшись, железный людской трезубец, удлиненный рыцарскими копьями, всей мощью лезвий ударил на мамлюков, круша фланги и перемалывая средину. Так магистр храмовников двинулся на выручку другой отрезанной части христиан - для спасения людей и реликвии из храма Соломона. Именно так второй совместный бой трёх орденов Христова воинства свёл их воедино – под единой рукой и в едином боевом порыве, в едином стремлении выжить. Одном для всех и каждого. Лишь Акра соединила ранее несоединимое - павшая, растерзанная и потерянная Акра.

Здесь больше не было ни герцогов, ни епископов, ни папских легатов, ни королей с оравами слуг и вельмож: только воины – живые и мёртвые, настоящие рыцари креста, последние истинные крестоносцы на Святой земле.

IV

Маленький отряд капитана де Вотана, отрезанный мамлюками от колонны де Севри, оборонялся из последних сил, которые таяли подобно снегу весной. Арбалетчики, сделав три последних залпа, убрали оружие за спины и взялись за мечи. Этим воинам не полагались латы – лишь лёгкие кольчуги под орденскими коттами, да шлемы без забрал, а щитов и вовсе не было. Нельзя держать щит и стрелять прицельно одновременно, а перезаряжать приходилось двумя руками. Святая земля – единственное место, где копейщики и арбалетчики имели право носить мечи, а не длинные кинжалы орденских пехотинцев Франции, Германии и Англии. Конечно, мечи не рыцарские, но не менее действенные в ближнем бою.

Сержант арбалетчиков Жан Тулузьен самостоятельно принял решение и бросил своих воинов на подмогу конным рыцарям, которых из дюжины уже осталось шестеро. А с ближайших крыш неиссякаемым потоком стрелы сарацин продолжали смертельно жалить крестоносцев и беззащитных мирян. С наружной стороны отряда уже нарос вал из мертвых тел - рыцарей, пешцов, лошадей и людей, врагов и своих: преграда, размером по грудь сопротивляющихся, помогала последним выстоять. Теперь эта стена мёртвых сдерживала напор живых мамлюков. Храпели кони, жутко тараща глаза и кусая чужаков. Шелестели вражеские арканы. Безысходно стонали и воздух, и люди. С обеих сторон умирали нелегко, ведь у смерти выбора нет – кровавый урожай собирал свои снопы, за мгновение превращающиеся в мертвенные скирды. Кровь - к крови, гибель – к гибели, смерть – за смерть.

- Алла!

- Босеан!

И снова победное:

- Алла!

Четвёрка сменщиков людей де Моле у распятия из храма Соломона: братья Робер и Квентин д,Артуа и пара анжуйцев – Тибо и Жано д,Анжер, умоляюще глянув в глаза наставника и получив его согласный кивок, ринулись в битву. Они погибли также быстро, как и арбалетчики Тулузьена. Навесные стрелы сарацин разили безжалостно, отнимая силы и жизни – смертельно раня или убивая наповал. Наружный ряд хранителей распятия - парижане Поль де Тревон и Арман Безане, получив по такой ране, оказались на земле, выронив щиты. Второй не встал, а первый, уязвлённый в руку, подхватил падающий конец распятия, не в силах держать щит поднятым. И, тогда мирные жители своими спинами прикрыли защитников реликвии: падали первые – подходили новые, одни тут же умирали, а вторые занимали их место. Так многочисленные христиане из мирян выказали открытое пренебрежение к смерти – мёртвые рабами не бывают. Мёртвого не заставить отказаться от креста и принять магометанство. Мёртвому подростку не стать мамлюком – это хорошо понимали их матери: сыновья никогда не придут убивать христиан. Мгновенная смерть от стрелы или копья становилась для них вечной свободой. Мир праху отчаянных и бесстрашных. А душам их – Рай!

Грянул миг, и тело капитана Жиля де Вотана мамлюки подняли на копья – десять сарацин против одного яростного нормандца, руанца, навечно оставшегося на Святой земле. Жаль, славный северный город Руан никогда не узнает о его христианском подвиге и не сделает воина своим святым. В живых остался десяток пеших бойцов и четыре десятка мирных жителей, когда де Севри прорвался к окружённым. Колонна христиан соединилась и теперь составляла единое целое, которое стало меньше третьей части былого.

Спереди и сзади уже слышались возбуждённые крики сарацин – то тут, то там мелькали десятки конных разведчиков, что могло стать предвестником подхода больших сил. И магистр де Севри громким голосом, слышимым всеми, возгласил на неизменном французском:

- Au Temple! En courant!

И авангард маленького войска бегом двинулся в сторону Тампля. Прикрывать быстрый отход братьев христиан выпало всё тому же Гоше Дадини – больше не было ни отважного тевтонца Конрада фон Леве, ни хладнокровного и умелого госпитальера Бернара д,Арси: их тела, уже лежащие на земле и бездыханные, в глумливой злобе продолжали терзать сарацины. А потом и головы поверженных врагов воздели на копья. Страшными выглядели эти знаки мамлюкской победы – с остатками зубов в разинутых, окровавленных ртах, с вытекшими глазами, волосы и бороды сплошь в запёкшейся крови. Прими, Господь, верных защитников твоих. Теперь твоих – навсегда!

Из всех пяти десятков конных рыцарей, покинувших Тампль этим днём, в живых остался лишь неполный десяток, точнее восемь. Двое из них – сам магистр храмовников и де Сент-Мор, уводившие людей от неминуемой гибели. И сейчас последние шестеро, развернув лошадей и вынув рыцарские мечи лезвием вниз, остановились, расположившись полукругом. Перекрестились сами, а затем, перекрестив крестообразные рукояти мечей, совершили крестное целование. На молитву времени не оставалась, потому последнее «Amen!» коротким хриплым выдохом вырвалось из полдюжины глоток, а мечи перешли в боевое положение.

Отступающие двигались быстро, едва поспевая за лошадью де Севри. Распятие помогали нести христиане из мирян, и де Моле тому не противился. Он даже успевал поглядывать назад, в надежде на спасение оставшихся Христовых воинов, но увидеть их уже не представлялось возможным: плотная стена сарацин окружила крестоносцев, только топор Дадини продолжал собирать свою кровавую дань, сверкая над головами сарацин. И де Моле горестно, очень тихо, почти про себя, взмолился:

- Спаси их, Господь! Останови это безумие!

Но жаркую мольбу бургундца, произнесённую на латыни, услышали окружающие. И множество голосов подхватили её, выплеснув наружу:

- Храни их Господь!

Ворота квартала тамплиеров совсем близко – каких-то сто шагов. Тут от строя мамлюков отделился самый смелый и быстрый наездник, а затем, достаточно приблизившись, в самый цент отряда христиан забросил окровавленный предмет, который до этого держал на конце копья. Голову Гоше Дадини – без глаз, ушей и носа, только родинка на щеке выдала хозяина. Глотая слёзы отчаяния, остатки крестоносцев и мирян вернулись в крепость и камнями завалили главный вход.

Тяжёлый труд ненадолго позволил, вновь осаждённым воинам и мирянам, отвлечься от горестных дум о погибших и своём будущем. Тем временем провели подсчёт потерь и оставшихся в живых. У Главной башни теперь стояли по десятку пеших воинов и арбалетчиков, окруженных сотней мирных жителей.

Де Севри и де Сент-Мор, сопровождая распятие и его хранителей, направились в Магистерскую башню. Пешие рыцари последовали за ними. Остальные – миряне и арбалетчики заперлись в Главной. Она имела достаточный запас воды, продовольствия и оружия. Затворив ворота избранного укрытия, люди де Севри распределились по уровням-этажам. Крест-реликвию не бросили на дощатый пол, а бережно уложили на рыцарские плащи. И кровь, что пятнала их во всех местах, пропитала дерево, придав ему цвет трагедии и человеческой жертвенности. А следующим утром обе башни оказались в осаде. Султанские инженеры-землекопы под прикрытием лучников начали свою губительную работу.

С высоты Магистерской башни взору де Севри предстало плачевное и безнадёжное зрелище: кругом одни развалины, дымы пожаров, тела павших защитников и мирных жителей оставались неприбранными, всюду змеиными кольцами извивались красные ряды победителей – неприкрытый лик смерти, всеобщее разрушение и разорение, безмолвная скорбь потери и утраты всего самого дорогого. Так начался сорок третий день осады Акры.

Около полудня появился отряд мамлюков с белым флагом. Сарацины стали громко кричать, размахивая белым полотнищем, стараясь привлечь внимание осаждённых. Де Сент-Мор хорошо понимал язык врага и перевёл это обращение на французский:

- Великий и милосердный султан Халил аль-Ашраф зовёт предводителя белых плащей на переговоры. Перемирие и свободный выход из крепости для всех неверных! Ему не нужны ваши жизни, а только камни Акры! Султан, оплот веры и могущества ждёт тебя, главный франк!

Известие заставило крестоносцев напрячься и призадуматься. Опытный тамплиер, десять лет воевавший на Святой земле, Тома де Лорме из Клерво – земляк Бернара Клервоского с несвойственной ему горячностью обратился к де Севри:

- Монсеньор магистр, вам нельзя появляться у султана мамлюков… Вы нарушили своё слово, потому что мы вынуждены были обнажить оружие для своей защиты и уничтожили множество сарацинских воинов. Даже за одного султан всегда и всех наказывает смертью. В нашем случае с аль-Ашрафом нельзя договориться – он всё равно вас убьёт, но не сразу, а после изуверских пыток. Зачем вам такая смерть? Мы же останемся без предводителя и духовного наставника.

- Моя земная жизнь – ничто, по сравнению с судьбой реликвии, охрану и вывоз которой я поклялся совершить. Распятие из храма Соломона не должно попасть в руки сарацин. Иначе… Случится непоправимое со всей христианской верой, - ответил де Севри дрожащими от волнения губами. – Но, в любом случае, мне нужно ехать. Это последняя попытка выбраться отсюда и спасти главный символ христианства. Господь не простит мне, если я ей не воспользуюсь.

- Монсеньор, тогда я еду с вами. Моё знание языка необходимо для переговоров с султаном. Мы всегда были вместе и на поле боя, и на молитве, и в трапезной… Так не расстанемся и сейчас, - горячо заявил де Сент-Мор. И де Севри не стал спорить с ним.

- А хранителей распятия я прошу проследовать за мной. Мне, мессиры, есть, что вам сказать и в чём напутствовать в случае моей гибели, - завершил разговор магистр храмовников и в сопровождении Жака де Моле, Жоффруа де Шарне и Поля де Тевона отправился на верхний уровень Магистерской башни.

Здесь стоял шум осады и гулял ветер, но это казалось на руку де Севри. Чтобы лучше слышать друг друга, собравшиеся вынуждены были стоять почти лицом к лицу. Немного помолчав, собираясь с мыслями и подбирая слова, магистр продолжил:

- Я понимаю всю безысходность своего положения… Но отказ от встречи с султаном выставит нас трусами недостойными носить крест, который никогда не склонится, даже перед всеми знамёнами мамлюков. Цена веры выше плотской жизни. В вере – правда, а смерть за неё – не грех, а наше предназначение. Нельзя считать себя воином Господа, не пролив за него и капли своей крови… Война на Святой земле давно имеет свою цену. Не жизнь- за жизнь, а каждая жизнь – за веру и ради Господа нашего. Ради его законного торжества.

- Мы преклоняемся перед вашей духовной крепостью, монсеньор магистр. Следовать вашим наказам – наш долг и обязанность. Доверьтесь нам, и мы клянёмся исполнить обет, который вы возложите на нас, своих братьев во Христе, - крайне спокойно и очень уверенно произнёс Жак де Моле.

- Deus testis est… Я не боюсь смерти или плотских мук, - пересохшими губами молвил в ответ де Севри, часто сбиваясь на латынь. И знаком руки повлёк собратьев к краю башни. – Если я не вернусь, omnia ex Dei voluntate, то в двухстах шагах от ворот башни находится потайной вход в переход к морю - к месту, где есть лодка и мореходные снасти с запасом воды. Видите, тот дом ещё не разрушен. Тома де Лорме - бывалый воин, и он со своими людьми прикроет ваш отход. Уверен, Господь вас не оставит. Теперь вот ещё что…

С этими словами де Севри снял с пальца магистерский перстень и вручил его де Моле.

- Для следующего магистра Ордена, и пусть им станет смертный, прошедший адское пекло Акры… Если же вам, мессир де Моле, суждено будет погибнуть, то предайте этот знак Храма земле или воде, тогда душа моя будет рада и спокойна, что ни один сарацин не будет красоваться им перед другими воинами султана. Теперь же слушайте самое главное…

Сказав эти слова, магистр взял за руку Поля де Тревона и продолжил своё напутствие:

- Эта тайна досталась мне от славного магистра Гильома де Боже. Не вся казна ордена Храма из Акры должна оставаться на виду у целой Франции или Европы, потому большая её часть будет сохранена в тайниках и схронах по всей нашей родине. Ни Папа, ни король Филипп не простят нам потерю Святой земли – с нею они лишаются постоянного дохода и притока неограниченных ничем денежных средств. И тогда, они начнут искать эти средства у нас… Нет, не просить – отнимать и грабить государственной рукой. Но Храм велик и силён… Значит, быть войне – войне христиан за золото сарацин. Упаси вас Господь от такого потрясения! Я не знаю имени того могущественного человека, что ведает всеми тайнами Храма, и никогда его не видел, но, чтобы в случае крайней необходимости, его можно было найти, нужно будет сделать следующее.

Теперь де Севри смотрел прямо в глаза де Тревона, а голос магистра понизился чуть ли не до шёпота:

- Каждую среду на воротах рынка напротив Тампля можно оставить вот этот знак, - и магистр пальцем начертал на ладони де Тревона ромб с крестом внутри. Тогда ночью на постоялом дворе «Приют пилигрима», что с другой стороны Тампля, можно встретиться с этим человеком из тайной службы Ордена. Он будет в рясе священника доминиканца с большим серебряным крестом на груди, по центру которого – красный круг. Человек раскроет себя, услышав секретное слово «Акра», на которое ответит - «Святая земля». Теперь всё…

Казалось, что минула масса времени, но прошло его всего ничего, и вот де Севри и де Сент-Мор верхом выехали из ворот Магистерской башни. Без доспехов и оружия. Их тут же окружили мамлюки, и вся кавалькада направилась в сторону стана султана Халила аль-Ашрафа. А защитникам оставалось лишь томиться длительным ожиданием результата переговоров. За это время рухнула подкопанная Главная башня, а облако каменной пыли и песка, казалось, достигло самих небес и зависло там чуть ли не навсегда. Никто не спасся.

В вечерних сумерках снова загоготали и заулюлюкали мамлюки, подгоняя белого коня магистра Храма к воротам Магистерской башни. На шее обезумевшего животного висели два грязно-бурых кожаных мешка. Ворота крепости открылись на короткий миг, которого хватило, чтобы белый красавец оказался внутри. В мешках покоились головы де Севри и де Сент-Мора, с лицами обезображенные смертью. Даже видавшие виды рыцари ахнули и опустились на колени, творя молитву. У многих на глазах блестели слёзы боли и отчаяния. И молясь, они продолжали сокрушённо качать головами. Врагу нет веры, потому что цена её – жизни и кровь доверчивых. Вот так закончился сорок третий день испытаний крестоносцев в Акре. Вскоре ночная тьма чёрным непроницаемым плащом поспешно прикрыла все результаты вакханалии человеческого безумия.

V

У защитников Магистерской башни выдалась тяжёлая ночь. Тринадцать человек собрались вместе, решая свою судьбу – всем и каждому было не до сна. Последняя возможность бескровного освобождения рухнула, не оставив никакой надежды на спасение. Из всех хранителей распятия лишь Поль де Тревон обладал достаточным воинским опытом, но он подавленно молчал, потрясённый судьбой де Севри. Тогда Жак де Моле, показав магистерский перстень, обратился к Тома де Лорме:

- Монсеньор магистр де Севри предвидел подобный исход своего посольства к султану сарацин… И предложил крайний вариант. Мы должны пробиться к тайному выходу к морю – до него всего двести шагов.Можем двинуться прямо сейчас.

- Сразу видно, мессир наставник, что вы не воин. Сейчас ночь – тихая, плотная и совершенно непроглядная. Для движения нам потребуются факелы. Но любой отблеск света насторожит сарацинскую стражу, и она пошлёт сотни стрел на этот огонёк. Нет, враги не приблизятся для боя, а уничтожат нас почти что вслепую. Для достойного ответа сарацинским лучникам у нас нет ни единого стрелка. Сейчас нам не осилить и пятидесяти шагов. Надо идти утром, с первыми лучами солнца. Нам следует торопиться… Звук вражеских подкопов подбирается к стенам со всех сторон, становится всё явственнее и назойливее. В полдень уже будет поздно. Сейчас я займусь подготовкой своих людей к прорыву. Ждите утра и готовьтесь сами, мессир де Моле. Готовьте свои доспехи и оружие к, возможно, последней битве с сарацинами. Лишь Господь решит, кому в ней выжить.

Да, Жак де Моле и Жоффруа де Шарне до позапрошлого дня не стояли в воинских рядах храмовников: первый наставлял новобранцев в вере и уставе Ордена, второй занимался финансами акрского Тампля. Но не представлялось возможности стать признанным рыцарем Храма без овладения навыками боя мечом и копьём, езде на боевой лошади, а затем ещё следовало пройти воинское испытание, сражаясь с мастерами этого оружия. До самого утра пара хранителей реликвии приводила в порядок доспехи и точила мечи. Де Твевон молча помогал им, его рана на руке уже поджила и беспокоила мало – совсем не мешала в неотложных делах, которыми в это время стали заняты все тринадцать храмовников.

Утро сорок четвёртого дня боёв за Акру выдалось хмурым, а с моря долетали звуки шторма, моросил тёплый дождь. Ворота Магистерской башни, смазанные накануне, отворились бесшумно, выпустив наружу маленький отряд тамплиеров. Наставник де Моле показывал дорогу пешему рыцарю, идущему первым. Восемь воинов – по четыре с каждой стороны, с боков прикрывали хранителей распятия, а Тома де Лорме замыкал строй, зорко следя за округой. Рыцари двигались так быстро, как позволяла скорость движения трёх хранителей, несущих на своих плечах тяжёлое распятие. При всех усилиях последних получалось не так быстро, как рассчитывали сопровождающие.

Двадцать шагов. Мамлюкская стража обнаружила отряд вооружённого врага, пытающегося улизнуть. Загудели сигнальные трубы, и первые десятки стрел упали на ряды храмовников, не причинив ни малейшего вреда. Тяжёлые доспехи крестоносцев оказались надёжными, и отряд продолжил движение.

Пятьдесят шагов. Из-за башни вынырнули плотные ряды конных сарацин, и образовав два нешироких круга, каждый со своей стороны атаковали храмовников. Завертелись, то расширяясь, то сужаясь, две красных смертоносных карусели. Теперь сотня стрел понеслась на крестоносцев. Сарацины, зная отвагу и умение неверных сражаться в ближнем бою, не спешили сближаться. Никто не хотел умирать после победы. Тем более, что ответных стрел не последовало. А отряд храмовником продолжал двигаться вперёд, невзирая на лёгкие раны и ссадины от стрел. Щиты и латы всё ещё верно служили обороняющимся.

Сто шагов. Не получая отпора и от того осмелев, крутящиеся вихри мамлюков приблизились к храмовникам достаточно для прицельных выстрелов из луков. Бег лошадей замедлился, но стрелы сарацин снова рванулись к рядам рыцарей Храма. Дождь смерти сменился смертью кинжальной. Стрелы ложились намного реже, но точнее, как лезвие узкого кинжала проникая в стыки рыцарских лат, отверстия забрал шлемов. Двое рыцарей упали, получив смертельные раны в шею и глаза. Тома де Лорме в кровь искусал губы – в этой схватке его умение биться мечом и копьём оказалось совершенно ненужным. И он охрипшим от безысходности голосом прокричал:

- Братья храмовники! Сомкнуть щиты вокруг распятия! Не останавливайтесь! Ради всех святых, не останавливайтесь! Мессир де Моле, Господом заклинаю, поднажмите!

Но хранители распятия, придавленные доспехами и тяжестью самого креста, не могли двигаться быстрее. Пройдена всего лишь половина пути, а силы уже на пределе – ноги отказывают, пот заливает глаза, дыхания не хватает. Но все трое – без единой царапины.

Сто пятьдесят шагов. Сразу трое рыцарей Храма выбыли из строя, получив смертельные ранения. И тогда де Лорме принял последнее решение:

- Щиты за спину! Плечи под концы распятия! Сорок шагов бегом! Потом развернуться для боя!

Тут Жак де Моле почувствовал, что распятие, будто превратившись в пушинку, само собой поплыло вперёд. Эти сорок шагов они действительно пробежали. И вот опять тяжесть креста легла на плечи хранителей. До ворот нужного дома осталось десять шагов. На удивление, они дались хранителям очень легко. А сзади уже кипел бой. Необузданная ярость обуяла пятерку храмовников, до этого момента игравших роль безответных мишеней – ярость обречённых, получивших наконец возможно отомстить и за себя, и за бесславно павших братьев.

- Бо-се-а-а-н!

Клич храмовников гордой, свободной птицей взмыл в серое небо. А внизу скрежетала сталь и лилась кровь. За Святую землю, за Храм, за веру – за чью-то смерть, за чью-то жизнь.

Хранители с большим трудом втиснулись в неширокий подземный переход к морю и, не сговариваясь, остановились передохнуть. И в этот миг снаружи раздался адский грохот, земля под ногами хранителей дрогнула и уронила их на колени, а вход и часть перехода заволокло густой пылью. Даже здесь слышался звук подающих камней.

- Де Лорме, храни Господь его душу, оказался прав… Магистерская башня пала, - скрипучим шёпотом произнёс Жак де Моле.

- Храни Господь! – такими же, осипшими от пыли голосами подтвердили помощники. Да, Магистерская башня пала, каменным водопадом обрушилась на землю, похоронив под собой три сотни мамлюков, а также мёртвые тела пятёрки отважных рыцарей Храма. А многострадальный квартал тамплиеров, как и вся остальная Акра, превратился в кладбище камней.

Лодка оказалась судном средних размеров с короткой мачтой и маленьким парусом, весла лежали рядом. Де Тревон помог де Моле и де Шарне быстро избавиться от доспехов, наказав взять только оружие. С большим трудом им удалось столкнуть лодку в воду - чтобы можно было расположиться самим, большой крест пришлось опереть на корму. Потому нос лодки возвышался над уровнем воды. Шторм стих, но то тут, то там на море виднелись остатки разбитых стихией плавсредств и головы людей, волей природы, оказавшихся в воде. Пара хранителей работала вёслами, а де Моле следил за распятием.

Вскоре судно поравнялось с местом крушения какого-то корабля. Злобная морская вода бурлила, увлекая в пучину всё новые и новые человеческие жертвы. Из последних сил утопающие цеплялись за обломки мачт и части обшивки. Увидев лодку хранителей, они взвыли нечеловеческими голосами и, отчаянно работая руками и ногами, устремились к ней. Десятки рук ухватились за спасительные борта. Лодка стала качаться из стороны в сторону, а распятие - от борта к борту. Рассудительный де Моле не знал что делать – он кричал, горячо увещевал страждущих спасения, умолял не качать лодку. Де Тревон, взяв весло, решил силой прекратить нашествие утопающих.

В этот момент все трое оказались у одного борта. Тяжёлый верх реликвии покачнулся и… устремился в воду. Одно мгновение распятие держалось на поверхности, а потом медленно стало опускаться в глубину моря. Не сговариваясь, де Моле и де Шарне тут же сиганули в воду – один ухватился за нижнюю балку креста, второй – за боковую. Но распятие продолжало свой гибельный путь ко дну. И казалось, ничто не сможет препятствовать этому движению. Реликвия безнадёжно тонула, увлекая за собой своих спасителей. Первым не выдержал де Шарне: он, разжав онемевшие пальцы, отпустил свой конец и устремился на поверхность. Но де Моле продолжал свою борьбу. В глазах сделалось темно, а в висках застучали десятки настырных молоточков, грудь разрывалась от невыносимой боли.

И вдруг кто-то тяжёлым кулаком ударил де Моле по пальцам холодеющей руки и, подхватив под мышки, увлек к спасительному свету. Ещё одна рука схватила наставника за волосы и потянула из воды. А потом де Моле лишился чувств. Лишь позже он узнал, что это де Тревон нырнул за ним, а де Шарне вытягивал наставника из воды за волосы. Де Тревон в запале, орудуя веслом, как дубиной, безжалостно разогнал утопающих. Теперь кругом царила тишина, и лодка мерно покачивалась на воде. Де Шарне непрестанно молился, а угрюмый де Тревон сидел тихо, глотая горячие слёзы утраты. И оба чувствовали себя последними грешниками, которым нет и не будет прощения. Но они всё ещё оставались тамплиерами, а от содеянного не меньше верили в Бога. Только теперь этой вере была другая цена: та, что они себе определили сами.

Когда де Моле пришёл в себя, уже показался берег Кипра. Жизнь продолжалась и её следовало прожить.

Часть 3. Fares. На чаше весов

Молитву пламенно свершим - Раздоры прежние забыты. За всё прощенья попросив, Грехи товарищу простив, Готовы мы к последней битве.

( В.Заславский )

VI

С потолка каменного узилища непрестанно капали холодные мутные капли влаги. Здесь сырой, застоявшийся воздух давно пропах стойким запахом несвободы, вынужденного плена, человеческого несчастья и бесконечных страданий. Стены каменного мешка напрочь лишены окон или какой-либо другой связи с внешним миром – постоянный мрак поселился в нём с давних пор.

На тюфяке, набитом прелой, зловонной соломой, сидел худой человек, прикованный к стене прочной короткой цепью. Она давала возможность встать на ноги, но сделать шаг в сторону – уже нет. Лицо узника носило следы глубокой скорби, а внешний вид – совершенной запущенности. Нечёсаные седые волосы, клочковатая борода, вместо одежды – жалкое грязное рубище. На руках и ногах, как и на всём теле, присутствовали следы жестоких пыток калёным железом. Руки страдальца после истязаний на дыбе с трудом слушались хозяина. Сухая корка хлеба и миска с водой, лежавшие рядом, оставались нетронутыми.

Но в этот день одинокому узнику больше не привелось пребывать в состоянии относительного покоя, сопровождаемого тягостными думами о прошлом и будущем. Массивные двери, лязгнув железом запоров, отворились, и в образовавшемся просвете появились фигуры тюремных стражников, сопровождающих ещё одного заключённого. Тот двигался с большим трудом, потому стражники, брезгливо воротя носы и лишь поддерживая узника под руки, ввели страдальца в новое узилище. Громыхнула закрепленная на стене цепь, и измождённого человека опустили на край тюфяка первого узника. Всё произошло быстро, но оба заключённых умудрились получить по нескольку живительных глотков воздуха из коридора. Это придало им силы.

- Доброе утро, мессир де Шарне. Рад вас видеть… Рад тому, что вы живы и ещё держитесь, - приветствовал гостя первый узник. – Нас свели вместе, а это значит, что конец заключения близок. И жить осталось только до вечера.

- Вы, монсеньор магистр, не представляете, как я сам рад вас лицезреть. Одиночество представляется мне самой тяжёлой пыткой. Пыткой души… - ответил Жаку де Моле Жоффруа де Шарне.

- Если вы голодны, дорогой Жоффруа, то воспользуйтесь моим завтраком. Он рядом, но руки мои уже не способны поднести хлеб ко рту. Буду очень благодарен, если поможете мне напиться.

Де Шарне без промедления напоил бывшего магистра Храма, а сам жадно захрустел коркой сухого хлеба. Потом, отдышавшись и почувствовав себя бодрее, продолжил беседу:

- Представляете, монсеньор Жак, сегодня мне снилась Акра. Последние дни осады… И уходящее под воду распятие из храма Соломона. Неужели, всё происходящее с нами в последние годы – расплата за тот величайший грех? Давно уже нет ордена Храма, скоро не будет и нас.

- Вы не правы, дражайший Жоффруа… И дело совсем не в этом нашем грехе, - ответил де Моле. – За время после падения Акры я понял, что христианский крест – не языческий символ, не предмет и не вещь: его нельзя найти или потерять, купить или продать, потому что он внутри каждого верующего, и каждый несёт свой крест от рождения до самой смерти, не жалуясь на тяжесть или неудобства. Он и сейчас внутри вас, мессир де Шарне.

Несколько мгновений, необходимых на передышку, спустя, де Моле продолжил:

- Теперь я готов отречься от своего признания в богохульстве и преступлениях ордена Храма, от собственного еретичества. От признания, данного под пытками – вынужденного признания… Вырванного у меня палачами короля Филиппа. Да, мы не спасли реликвию, но теперь просто обязаны спасти её суть внутри нас самих.

- Но ведь мёртвым она не нужна, монсеньор! – горячо возразил де Шарне. – Лишь живые несут веру – грешат и каются, бьются за неё и умирают в муках…

- Друг мой, вспомните! Для Бога все живы: и грешники, и святые… А от Чистилища до Рая для крестоносца всего три шага. Думайте о душе, а не о бренном теле, - спокойно ответил Жак де Моле, на лице которого блеснули слёзы решимости. По всему стало видно, что этого человека больше ничем не сломить.

Жоффруа де Шарне замолчал надолго, видимо слова магистра тронули его за живое, потребовав доли размышлений для обретения душевного и физического равновесия. Он уже понял и осознал, что магистры ордена Храма не бывают и не становятся бывшими. Бремя братства Храма и Креста несут с гордостью и честью везде и всегда, даже лишённые магистерского перстня и сана, даже в подвале королевской тюрьмы. Обречённые на гибель или бесславие, они приносят Храму последнюю жертву – собственную жизнь и репутацию. Мертвые под сенью Креста и Храма, как его ближайшего отражения, живы для Бога и веры, а это значит, что их земная жизнь прожита не зря.

VII

Но в сознании бывшего великого приора Ордена в Нормандии, а теперь - бесправного узника, лишённого всяческих льгот и привилегий, Жоффруа де Шарне роилась масса вопросов без ответов. Их не было раньше, потому что после Акры де Шарне жил по наитию, и так, как диктовали руководители Ордена – всё было ясным и понятным. Он никогда бы не смог поверить, что враг Братства окажется совсем рядом, бок о бок – в родной Франции, на монаршем троне.

До определённого времени, Жоффруа не хотел ничего менять, потому что и предыдущая жизнь, и его позиция в Ордене полностью устраивали приора, да и время навевало чёткую и совершенно конкретную позицию исполнителя воли ордена Храма. Двадцать три года, последовавшие за падением Акры, пронеслись, как комета в далёком небе. А семь последних, проведённых в заключении, сделали де Шарне другим человеком – вместилищем сомнений в правоте Ордена, которые возбудили в нём предвзятые судьи и сам авиньонский папа Климент V. До и после возвращения де Шарне из Акры орден Храма служил папкому престолу, подчинялся и исповедовался только ему. Светская власть всегда оставалась в стороне. Она существовала отдельно от религиозного Братства и не распространялась на его членов.

Никогда ранее необходимость выбора собственной позиции не подступала так близко к бывшему приору Нормандии. Потеря Святой земли колкой занозой сидела в душе де Шарне, вынуждая искать причины происшедшего и происходящего в самом ордене Храма, в его устройстве и деятельности. Первый суд и первые обвинения стали для де Шарне болезненным, трагедийным потрясением. Если бы подобные высказывания он услышал на улице от простолюдина, то неминуемо привлёк бы того к церковному суду, и добился отлучения хулителя от церкви. Но то, что он теперь слышал из уст папских и королевских судебных представителей, наполнило бывшего приора удивлением и справедливым негодованием – говорили, обвиняли, очерняли дела и жизнь Ордена не люди с улицы, а уважаемые всеми церковные и светские судьи, за спиной которых стояла сама Франция, целое христианское государство.

На первых допросах Жоффруа де Шарне честно отвечал: «Я слышал как брат Жерар де Созе, командор Оверни, говорил братьям одного из капитулов, что лучше плотски совокупляться с братьями ордена, чем вступать в связь с женщинами. Однако тут же добавил: «Я никогда этого не делал и никогда не был к этому принужден». Позже на вопросы о святотатстве и богохульстве в Ордене де Шарне заявлял: «После того как я был принят и на меня надели плащ, мне принесли крест с изображением Иисуса Христа. Брат Амори велел мне не верить в того, чей образ был нарисован на нём, так как это был лжепророк, а не Бог». Затем, продолжая ответ на вопрос, он пояснил, что не принуждал к этому ритуалу тех, кого сам принимал в Орден. Несмотря на все разумные пояснения, приор Нормандии Жоффруа де Шарне был обвинён в ереси и брошен в королевскую тюрьму, где под пытками признал все обвинения, и теперь ждал приговора. Тело и дух храмовника оказались сломленными и растоптанными. Но сегодня ему посчастливилось, и Бог свёл де Шарне со старым другом, наставником и братом по несчастью – магистром ордена Храма Жаком де Моле. Да, де Моле, хоть уже и не тот блистательный предводитель Братства - униженный, отвергнутый, оболганный, ущемлённый духовно и физически, остался для бывшего приора действующим, последним магистром великого ордена Храма. Сейчас, как никогда ранее за семь лет заточения, де Шарне требовалось возрождение человеческого и христианского духа, возобладание его над ущербной плотью. И только несгибаемый, по мнению бывшего приора, магистр де Моле мог бы дать ему эту силу, так виделось и думалось бывшему храмовнику, а ныне – субъекту королевского заклания. И Жоффруа де Шарне напряжённо ждал, когда же его старший товарищ сможет говорить, передавая ему, слабому и уязвимому, стойкость собственной натуры… Де Шарне знал, что к этому моменту тюремного заключения де Моле уже дал признательные показания – возвёл на себя королевскую напраслину. Но теперь, по глазам магистра, по его позе и поведению, нормандский приор понял, что монсеньор решил бороться за себя, за веру и Орден до самого конца – каким бы печальным и неотвратимым тот бы не представился. Теперь в парижском узилище не было ни магистра ордена Храма, ни его великого приора в Нормандии – здесь сошлись людские духовные судьбы: де Моле и де Шарне, и это был выбор самого Господа – испытание, спущенное им для избранных, тех, кто стали последними защитниками Святой земли и истинной веры в Него на французской земле. Много грехов сотрясало её, но ныне де Шарне предпочитал думать лишь о своих.

VIII

Как сейчас не хватало де Тревона для того, чтобы памятью опустится в начало этой истории – на одинокую лодку, что спасла их от ужасов умирающей, уже агонирующей Акры, сожалел де Моле. Спасительная лодка, вместо тюфяка, набитого гнилой соломой, который теперь внезапно соединил двух самых значимых храмовников, чей жизненный путь начался тогда – у развалин последнего оплота Святой земли.

Теперь де Моле заговорил сам. Опытный душевед видел все терзания де Шарне, чувствовал его нужду в душевной поддержке – тела узников были изуродованы и сломлены, но их дух жил и требовал взаимного подкрепления.

- Дорогой друг, можно ли мне так называть вас, мессир де Шарне? Давайте отбросим ранги и чины – здесь их больше нет, как тогда на лодке по пути на Кипр. В ней наша троица оказалась беглецами от реальности, но вот от нынешней реальности не убежишь. И она требует оставаться собой, как бы вам не старались насильственно доказать обратное.

- Согласен, дражайший де Моле, - с готовностью ответил де Шарне и подвинулся ближе к бывшему магистру. Ему не терпелось поговорить с мудрым наставником Ордена, разложить в мятущейся душе всё по полочкам – по местам, где всё это лежало бы привычно и доступно. – Скажите, дружище Жак, как вы думаете, почему мы так быстро утратили Святую землю, которую держали в руках столетия, а упустили за год. Полумесяц сильнее Креста, или грехи наши были настолько тяжкими, что Господь отвернулся от нас?

- Вы сами ответили на свой вопрос, дорогой Жоффруа, - сразу же отозвался де Моле, как будто давно знал ответ. – Посудите сами… Полумесяц отождествлял и отождествляет один человек. Он и султан, он и главнокомандующий, он и поборник веры, он и страж воинской дисциплины. Все бразды правления в его руках. Мы же всегда были и остались разрозненными, разделёнными на ордена, армии, государства, правителей и Церковь. Пятнадцать лет я пытался собрать христиан воедино для нового крестового похода, для освобождения Гроба Господня. Вы видите, чем это закончилось – мы здесь, а французская власть, сама Франция – там, за стенами нашей темницы…

От нарастающей слабости и одышки де Моле стал ловить воздух ртом и закашлялся, но тут же рукой подал знак де Шарне – немного обождать, дать отдышаться.

- Дело совсем не в вере… - через короткое время продолжил де Моле. - А в податливой изменчивости окружающего мира. Возможностях и умении значимых персон устраивать его под себя. Великих и несравненных лидеров… Способных сосредоточить всё в едином, лишь своём кулаке, который способен пробить стены любых крепостей. У Салах ад-Дина и Калауна аль-Мансура, а также его сына Халила аль-Ашрафа это получилось… У короля же Филиппа не получится никогда. Он… не та личность. Алчность стала способной затмить его разум, который для любой борьбы должен оставаться чистым и ясным как летний день.

- Но его брат и дядя уже много лет собирают средства на новый крестовый поход в Святую землю, - осторожно возразил де Шарне.

- Друг мой, я лучше всех во Франции осведомлён об этом походе и до последнего времени хлопотал о его подготовке. Тщетно… Собранные деньги уходили не в ломбардские банки, а в карманы королевских родственников, выдающих себя за главных организаторов похода. Казна же самой короны безнадёжно пуста.

Тут де Моле, сделав ещё пару глотков воздуха, продолжил:

- Представьте себе, мой друг… Все предыдущие походы на Святую землю носили характер стяжательства. Короли и их пронырливые представители, безоглядно обогащаясь, не думали о последствиях своих поступков и устойчивости христианской веры на своих землях. А в итоге – измельчали, превратившись из рыцарей Христа в рыцарей своего удела, который толком-то и защитить не смогли. Не будет больше никаких крестовых походов в Святую землю – власть имущие довольствуются Европой, где по сию пору льётся христианская, а не сарацинская кровь… Когда делят власть и влияние, вера оказывается на последнем месте. А её настойчивые заступники становятся врагами государей и стран.

- Ведь король Филипп мог занять или попросить денежные средства у ордена Храма, - вставил свою реплику де Шарне.

Прежде чем ответить, де Моле попросил бывшего приора Ордена помочь напиться. В горле бывшего магистра сохло от волнения и напряжения беседы.

- Просить королю значит унизиться перед подданными и соседними владыками… О, это не о нашем Филиппе Красивом. Он привык брать без спроса. Но теперь уже не смог… Потому что пришло время отдавать предыдущий займ.

- Да, там была огромная сумма, равная годовому торговому обороту всего Парижа, - согласился де Шарне. – Но теперь король отнял у нас всё… Пустил Орден по миру. Интригами и оговорами, неправедными судами сбросил храмовников со счетов политики и бесспорного влияния во всём свете. Определяющего влияния…

- Пусть так, мой друг, - ответил де Моле. – Но заметьте, он не получил и толики того, ради чего затеял весь этот грабительский фарс. Ещё до 1307 года, когда нас арестовали, Орден вручил право управления его внешними финансовыми средствами самому Папе. А грабить Церковь значит грабить самого Господа – величайший грех, связанный с отлучением от Церкви. Нет, теперь Филиппу до этих денег не добраться никогда.

Тут де Моле вновь замолчал, но через несколько мгновений добавил, заканчивая ответ на вопрос брата по Ордену:

- Но, хвала Господу, остались ещё внутренние, тайные хранилища наших богатств, доставленных во Францию со всей Святой земли. Потому меня жестоко пытали, стараясь выведать о них. Под неимоверными пытками я признался в ереси, но о тайниках всё же умолчал. Призналась моя боль, а не моя душа. Любой на моём месте поступил так, чтобы избавиться от непрестанных мук.

Сказав так, де Моле почувствовал прилив бодрости, а в глазах появился отблеск возрождающейся силы духа. От удовлетворения сделанным, бывшему магистру Храма стало легче дышать, а мысли его приняли стройное течение. Огонь истерзанного, увечного тела больше не влиял на разум руководителя и духовного лидера ордена Храма.

- Дражайший де Моле, - поддержал беседу Жоффруа де Шарне. – Теперь я часто вспоминаю Вавилонское пророчество, что веками витало над всей Палестиной и Латинским Востоком, над нашим Иерусалимом и Акрой. Возможно ли, что это пророчество, обратившись проклятием, коснулось и ордена Храма? А утеряв под Акрой святую реликвию всех христиан, мы только приблизили и усугубили его действие.

- Mene. Tekel. Fares? Так кажется будет по латыни, - переспросил де Моле. – Ведь это предрассудки, мой друг, не делающие честь христианину. Что значит: «измерен, взвешен, оценен, признан легковесным, т.е. незначительным, готовым к измельчению и разделению, вместо честного приобретения»? Это рассуждения прожженного торговца! Здесь ни слова о Боге, ни малейшего намёка на его господство над нами… Измерены и взвешены мы по глубине веры в Господа и делами ради него. Оценены в борьбе за него – и живые, и мёртвые. Потому признание веса грехов наших и мера раскаяния принадлежит только ему – Господу Богу, а не людям с их тёмными тайнами, лживостью, пороками и страстями, ни даже королям.

- Ave Dominus!- ответил на эти слова де Шарне.

- Vere Domino gloriam! – поддержал его порыв Жак де Моле.

IX

- Раз уж речь зашла о грехах, - с интересом продолжил разговор де Шарне, - то мне хотелось бы обсудить те, в которых обвиняют и нас с вами, и весь орден Храма.

- Наши грехи? – вопросил де Моле, дрогнувшими от возмущения губами. – Все наши грехи в словах Папы, короля Филиппа и его партии – это переиначенная правда, имеющая прямое объяснение, но не имеющая желающих принять таковое к разбору, ради оправдания ложно обвинённых. На одно сомнительное происшествие был набран десяток таких же сомнительных свидетелей – золото и страх управляли ими. Золото и страх – вот цена таких свидетельств. На бесстыдных разбирательствах под личиной святой Церкви и светской власти оговор со стороны и самооговор обвиняемых сменяли друг друга.

- Под пытками за меня тоже говорила моя боль, и я признал все обвинения. Хотя, на следствии мне противно было видеть бегающие глаза свидетелей, подтверждающих небылицы в отношении ордена Храма и его братьев – нас с вами… Несуразности не вызывали недоверия у судей, потому что все они шли в копилку грехов Ордена. Чем больше грехов, тем суровее кара.

- Чем больше грехов, тем толще и прочнее цепь, на которую король и Папа посадили орден Храма. Нет, они не высказывали прямых обвинений и негодования на Орден, потому что сыскали себе более надёжные инструменты – людей из своей партии, возглавляемых Гильомом де Ногаре, хранителем большой королевской печати. Низким, но хитрым и изворотливым человеком, добровольно ставшим орудием Филиппа Красивого, - поддержал бывшего приора Нормандии Жак де Моле.

А потом, за короткое время, собравшись с силами и мыслями, продолжил:

- Самый главный грех нашего Братства… Тот, что мы стали государством во французском государстве. И в какой-то момент сами не заметили, как.. превзошли его. Мы не душили народ налогами, не обирали простой люд дикими поборами и не пугали его безумными нововведениями, выманивающими последнее су. Не преследовали и не изгоняли из Франции иудеев, их банкиров и богатеев. Мы просто разумно пользовались своими и чужими деньгами. По всему свету развернулись наши конторы и банковские отделения.

Деньги дают и поддерживают влияние, они же предоставляют независимость и власть – мы хранили и переправляли чужие средства, надёжно защищая и контролируя этот процесс. А тратили их не на увеселения, роскошь и войны с соседями, но на новые вложения и приобретение недвижимости, обучение и снаряжение новых рыцарей, закуп и укрепление множества замков. Представьте, мой друг, в одну неделю во Франции мы могли бы выставить пять тысяч опытных воинов, и столько же оставалось в гарнизонах по всей стране. На землях Ордена нищих, голодных и обездоленных не было. Потому судят нас не за светское политическое противостояние, в котором королю стыдно признаться, даже самому себе – королевская власть против мирового авторитета ордена Храма. Потому Братство и обвинили в мерзком грехопадении, разнузданном святотатстве и закоренелой ереси. И я их понимаю… По-другому нас было не взять – без крови, без войны, без лишних затрат, без натужного поиска других путей. А всё придумал и воплотил клятый Гильом де Ногаре. Господь – свидетель!

Эта часть разговора далась де Моле с великим трудом, потому он надолго замолчал, копя силы для продолжения такой важной беседы. Всю свою жизнь в Ордене бывший магистр слыл наставником – мог убеждать, поддерживать дух колеблющихся, наставлять на путь истинный и вести за собой большие массы людей. Де Шарне терпеливо ждал, пока его собрат по заключению придёт в себя и продолжит говорить. Время шло, но де Моле молчал, закрыв глаза и часто дыша. И вот бывший магистр поднял дрожащую руку в знак готовности продолжать отвечать на вопросы де Шарне.

- Но мужеложство, дражайший Жак! Я сам… - порывисто произнёс бывший приор Нормандии и осёкся от взгляда де Моле.

- Каково расстояние между ложами в рыцарской спальне, и какова их ширина? – коротко бросил бывший магистр ордена Храма, пытливо ожидая ответа.

- Полторы длины руки воина высокого роста, а стандартная ширина – одна, - машинально ответил де Шарне, прекрасно знавший устройство рыцарских казарм.

- Стандартная! Вы назвали правильное слово, дорогой Жоффруа, - уже ровным тоном поддержал друга де Моле. – Для того, чтобы сосед не мог коснуться спящего соседа, тем самым унять своё плотское возбуждение и понять бесплодность таких попыток. Стандарт этот ввёл сам Гуго де Пейн, первый магистр ордена Храма. Возглавляя орден с самыми жёсткими монашескими обетами, он уже тогда предполагал возможность подобных явлений. Безделье, своемыслие и праздная жизнь, вот, что потворствовало такому греху… Так считал великий магистр ордена Храма Гуго де Пейн – и всё своё магистерство боролся с его истоками, направляя силы рыцарства в нужном направлении.

- Но ведь такое случалось, и у меня был свидетель, который сам признался в этом грехе! - не унимался де Шарне, не понимая позиции бывшего магистра.

- Даже а нашей семье - не без урода, - теперь голос де Моле звучал жёстче обычного. – Рыцарь, встреченный вами, взял на себя не один, обговорённый грех, а три, дополнив первый женолюбием и бахвальством. А что сделали вы, дорогой Жоффруа, столкнувшись с грешником? Сообщили о нём капитулу Ордена, привлекли к ответственности за грехопадение и позор Братства? Или, может быть, лично, сорвав с него орденский плащ и отняв меч, прогнали прочь? Нет? А ведь грязь и копоть нужно отмывать сразу, иначе попустительство обращает бездеятельного в соучастника грехопадения, а репутацию Ордена марает безнаказанностью любого греха. Магистр де Пейн, сообразно папской булле, отлучал таких от Церкви и изгонял из Ордена в одной рясе. Вот так, мой друг.

Уязвлённый де Шарне ответил тягостным молчанием, но совсем ненадолго. И вот опять потянулся к де Моле с вопросом:

- А плевки на святой крест при приёме в Орден? Ведь и это было, монсеньор де Моле. Согласитесь, подобное - смертный грех для любого христианина

- Не стоит так официально, дорогой де Шарне… Я уже не магистр, потому и не монсеньор. Вы сейчас говорите и думаете сердцем, потому и обиделись на мои слова. Право не стоит… - мягко и наставительно продолжил де Моле. – Это один из примеров перевирания смысла, когда случайность возводится в ранг обыденности, ритуала. Мне известен этот случай из пребывания в Акре, к слову, я хорошо знал рыцаря Леонеля де Божанси, которому и приписывают этот грех.

- Простите, дражайший Жак, но мне об этом ничего не известно, примирительно заявил де Шарне. – Прошу вас, продолжайте.

- Всё случилось в Западной пустыне. После долгого и кровопролитного боя за берберский караван со специями и верблюжьей шерстью для Акры, который вознамерились захватить сарацины. Братья-храмовники потеряли убитым проводника и четыре дня мыкались в песках. Отважные рыцари отбили ещё два нападения, выпили всю воду и надеялись только на Господа. В такой ситуации, для следующего возможного боя, принято пополнять ряды рыцарей из кандидатов - целовать крест на верное служение Господу под сенью ордена Храма. Крест, покрытый толстым слоем песчаной пыли, целовать кощунственно, придётся целовать мирскую грязь, а не лик Господа. Воды нет, а в полах одежды песка и пыли не меньше – вытереть святыню нечем. И де Божанси, тщательно поплевав на пальцы, очистил лик Господа на распятии для клятвенного целования. Плевал на собственные пальцы, а не на крест… Сам Леонель, упокой Господь его душу, погиб, защищая обратный караван, а люди запомнили.

- А Бафомет? Как вы объясните его присутствие в Ордене? – в очередной раз возразил де Шарне. – Ведь этот символ и его изображение имеют дьявольские корни. Таково обличие самого Сатаны!

- И это обвинение, как и все прочие, высосано из пальца, дорогой друг. Вы сами, хоть когда-нибудь, видели это изображение в наших храмах? Лично вы, видели, чтобы ему молились или воздавали почести? – охладил возмущение бывшего приора бывший магистр ордена Храма. В ответ де Шарне отрицательно покачал головой и неуверенно добавил:

- Возможно, это происходило скрытно или под покровом тайны…

- Дражайший Жоффруа, для меня, как высшего руководителя нашего Братства, не существовало никаких тайн, и ни одно явление не проходило мимо моих ушей или глаз, - произнёс де Моле, внутренне настаиваясь на ответ. Сокамерник задал непростой вопрос, на который де Моле уже приходилось отвечать на предварительном суде.

- Мы все так долго пребывали на Востоке, что он, в конце концов, стал частью нашей жизни. Бафомет – изображение, которому издавна поклонялись восточные мудрецы. И называли его Отцом Мудрости или Владетелем Тайных Знаний, а так же и Исполнителем Сокровенных Желаний, окружив себя массой его изображений и символов. Использовали их и как амулеты, и как исполнителя этих самых желаний. Данный символ на многих наших трофеях, так он и попал во Францию. Да, греховный образ был у нас, но это вовсе не значит, что мы привезли его для гнусного поклонения или противопоставление Господу нашему. Папа же, держа в руках трофейное золото, не предаёт себя за это анафеме, а ведь оно – сарацинское, символ нашей победы над восточными еретиками. Использовать чуждое изображение, как вещь, не значит поклоняться ему и ставить выше Бога! Да и само определение древнего восточного символа, как новоиспечённый Бафомет, ведь мы сами никогда так его не называли – наговор инквизиции, ради нашего унижения и обвинения в смертном грехе…

- Вы – мудрый человек, брат Жак, и всегда умели убеждать других в своей правоте, - с жаром произнёс де Шарне. – Так почему же вы всё это не сказали на следствии? Почему не смогли этим спасти Орден?

- Меня не слышали, потому что не хотели слушать, а моя правда оказалась никому не нужной… Орден давно был приговорён к уничтожению с разграблением его богатств. И Папой… И королём Филиппом, - горестно заявил де Моле. – На одно моё слово находилась дюжина лжесвидетелей, а обвинения в ереси ужесточались и наматывались одно на другое, как клубок пряжи. А потом были пытки, и моя плоть кричала от боли, затмевавшей разум… Но теперь плоть мертва и не мешает мне спасти свою душу. На ближайшем судилище я откажусь от предыдущих признаний в ереси, которой никогда не было. Под Акрой мы утратили рукотворный крест-реликвию, но остался тот, что внутри… И нам его нести до самого конца. Дорогой брат Жоффруа, наша Голгофа ещё впереди, но уже так близко, что я чувствую запах смерти. Мужайтесь, приор Нормандии де Шарне. Ваш магистр неразлучно с вами. Помните? Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam…

На что де Шарне горячо и порывисто ответил:

- Nos fiduciam, nisi in te Domine!

Длительный и крайне напряжённый разговор утомил узников. В изнеможении глаза страдальцев закрылись, и они погрузились в спасительный сон. Время близилось к вечеру, но стражники не спешили с ужином, никто не потревожил короткий покой двух последних влиятельных храмовников.

С течением времени чаша влияния, богатства и независимости ордена Храма стала настолько тяжёлой, что перевесила зыбкие статуты самого короля Филиппа Красивого. И тот, своей рукой, облачённой в заведомую ложь, сопровождаемую узаконенной подтасовкой следственных результатов, а также прикрывающей предвзятое отношение к рыцарям-монахам, величайшим во всей Европе, продавил эти весы на свою сторону. Самолично, склонив их на себя, для безжалостного уничтожения дерзких тамплиеров. Никто не должен быть выше, богаче и значимее французского короля, а с величием практичного авторитета Церкви и Папы он уже заранее успел договориться. Грабить вдвоём, согласованно распределяя между собой результаты грабежа, проще, чем толкать и мешать друг другу в процессе предстоящего обогащения. Орден Храма они рвали на части не ради правды или христианского благочестия, но ради собственной наживы. И каждый старался опередить собрата по грабежу безответных храмовников. Теперь последние грешники, в лице великого магистра ордена Храма и его приора Нормандии, ждали, уготованной им королём Филиппом, участи. Выдать тайники с богатствами Ордена или отправиться на костёр.

И тут вдруг, с металлическим лязгом отворилась дверь, ведущая в камеру отступников веры - великих грешников, а в её просвете появилось полдюжины вооружённых тюремных стражников.

- Вставайте, великие и неисправимые грешники, и следуйте за нами! Час последнего королевского суда настал! – громом среди ясного неба прозвучало в каменном узилище последних представителей власти ордена Храма. Лязгнули цепи, связывавшие узников с замшелыми стенами, и высокопоставленные преступники, оказавшиеся в кольце тюремной стражи, шагнули в освещённый коридор, где дышалось намного легче, а неяркий свет неимоверно резал глаза. Впереди была неизвестность, но день, проведенный совместно, в душе каждого узника оставил свой след. Страха расправы больше не было, а каждый из них решил стоять на своём, из последних сил сопротивляясь и противодействуя очернению, неприкрытому шельмованию ордена Храма. Де Моле и де Шарне ещё не знали, что идут на эшафот. И, если бы даже знали, то вряд ли повернули назад. Копья стражи чётко задавали направление движению судеб бывшего магистра храмовников и бывшего приора Нормандии. Впереди уже маячила вечная слава или вечное бесславие, пополам с вечным беспамятьем.

Эпилог

Этим поздним вечером, впервые за неделю беспамятства, Поль де Тревон пришёл в себя. Капитан столичных храмовников не избежал участи всех братьев ордена Храма в Париже. После внезапной волны арестов никто из них не остался на свободе. А дальше было следствие по делу о ереси и святотатстве, укоренившихся в Ордене. Церковный суд не слушал оправданий или объяснений. Особо упирающиеся храмовники подвергались пыткам, а признания в преступлениях против Церкви и короля выбивались огнём и железом. Признавшие вину становились свидетелями выдуманных преступлений своих братьев. Остальные отправлялись в тюремное заключение, где снова подвергались пыткам, унижению и оговорам. И родной для каждого храмовника Тампль превратился в тюрьму с безжалостными и жестокими надзирателями. С тех пор там поселилось безумие.

Полсотни рыцарей Храма держались стойко, превозмогая боль, жажду, голод и холод подвального узилища. Эти категорически отрицали свою вину, обличая судей и свидетелей во лжи, продолжая помогать друг другу держаться достойно. И де Тревон находился среди них. Опытный воин мог бы организовать побег или восстание, но тогда все его участники стали бы настоящими преступниками против Церкви и королевской власти. Бежать означало признать вину, всеми способами вменяемую ордену Храма. Остаться и отдать себя в руки мнимого правосудия означало продолжить открытую борьбу с этой мнимостью. Впервые рыцари Храма были вынуждены сражаться без оружия и доспехов, заменяя их волей и верой в собственную правоту. Сломить эту решимость судьям не удалось, потому отважные храмовники были отлучены от Церкви и преданы казни. Костры и виселицы делали свою работу, а каждый осуждённый покорно ждал своей участи, наблюдая бесславную смерть товарищей, смерть Братства ордена Храма, которому верно служили и теперь гибли вместе с ним.

Де Тревон не дождался своей очереди: силы покинули его истерзанное тело, и капитан без чувств упал на грязную землю. Старший офицер экзекуторов, чьё лицо и руки, покрытые шрамами, говорили о бурном боевом прошлом, пожалел де Тревона.

- Этот уже отправился на Суд Божий. Не стоит тратить на него время, - произнёс вояка, прикрыв тело капитана храмовников своим старым плащом. – Похоронная команда заберёт его останки утром. А у нас ещё много работы… Не хотелось бы проторчать здесь всю ночь.

Предутренняя прохлада вернула де Тревону сознание, а телу – возможность двигаться. Тут плащ офицера королевской городской стражи помог несчастному выбраться за пределы Тампля. Никто не дерзнул остановить пьяного служаку короля. Ноги де Тревона сами привели хозяина к таверне «Золотой петух», после чего он без сил упал на руки владельца - Реми Беко, старого знакомца и верного друга. В своё время Реми в должности главного сержанта тяжёлой пехоты воевал на Святой земле, но получив серьёзное ранение, был вынужден оставить службу. Средств, привезённых с Востока, хватило на покупку и содержание заведения. Дела Беко шли в гору, а «Золотой петух» процветал. Старый товарищ спрятал де Тревона в задних комнатах таверны и всю прошлую неделю заботился о его выздоровлении. И вот сегодня эти старания дали плоды.

Несмотря на тёмное время, улицы за окнами заведения Беко были полны дрожащего факельного света и гула голосов. Городская стража, звеня оружием и доспехами, перекрывала этот шум командными возгласами, громогласно требуя разойтись по домам и не затруднять движение ночных караулов. Одна из групп горожан задержалась у самой таверны, и тогда де Тревон услышал обрывки возбуждённых фраз:

- Еврейский остров…

- Де Моле и де Шарне не признали вины...

- Еретиков сожгли на медленном огне…

- Старый магистр Храма проклял своих палачей…

- Горе Папе и королю Филиппу!

Сердце де Тревона отчаянно забилось. Страшная весть буквально сдёрнула капитана с ложа болезни. Он долго сидел, глядя в мерцающие окна, не в силах утереть выступивший холодный пот. Колкие, горячие мысли тревожили разум выжившего: «Дождаться утра! Скорее бы оно наступило… Ещё не всё кончено и потеряно. Надо действовать…». Лечь он больше не смог. В утренних сумерках де Тревона посетил Реми Беко.

- Мессир, вам уже лучше? Я вижу вас полным сил и решимости двигаться. Но, может, вам стоит ещё отлежаться и подлечить свои раны? – с изумлением, не видя явной причины подобного возрождения, произнёс хозяин «Золотого петуха».

Но капитан будто не слышал друга, глаза де Тревона лихорадочно горели, а губы предательски дрожали.

- Что вчера вечером случилось в Париже? – громко спросил храмовник. – Я так долго находился в забытье? Сколько?

- Неделю, мессир Поль, - ответил Беко. – А вчера вечером на Еврейском острове сожгли вашего магистра на пару с приором Нормандии, а так же и последних рыцарей ордена Храма. Никто не признался в ереси – все отказались от предыдущих показаний. Ордена Храма больше нет. Вот так, дорогой де Тревон. А Париж продолжает шуметь, возмущаться и негодовать... И ещё больше бояться короля Филиппа.

- Мне нужда одежда нищего и надёжная палка для передвижения, - продолжил де Тревон. – Он казнил лучших, тех, кто были надеждой и движущей силой Ордена. Но настоящий король должен помнить, что ни один рыцарь Храма не отступит без команды, даже если останется один, или эту команду некому станет отдавать. Так требует наш Устав, проверенный в боевых условиях. Потому среди храмовников никогда не было и не будет беглецов или самовольно отступающих. Оттого мы и побеждали малым числом в сражениях на Святой земле. Орден обезглавлен, но он ещё существует… Пока жив хоть один из нас!

Заставив де Тревона поесть, Реми Беко снабдил друга своей старой одеждой и вручил тому рассохшийся паломнический посох. Перед выходом на улицы Парижа, Реми своей рукой вымазал лицо товарища сажей, а руки де Тревона припорошил золой. Так бывший капитан парижских храмовников превратился в настоящего нищего, одна возможность прикосновения к которому, стала способной вызвать приступ неимоверной брезгливости.

Сегодня была среда. Её утро выдалось серым и безрадостным – накрапывал мелкий дождь. Но жизнь столицы продолжалась: зазывно кричали уличные торговцы, передвигаясь по улицам, скрипели телеги и ржали лошади, а люди сновали туда-сюда, как и в любую другую погоду. И рынок напротив Тампля не был исключением. Вокруг торговых рядов толпились обыватели и зеваки. Обилие товаров и провизии здесь никого не смущало. Свежее мясо и рыба давно стали гордостью этого рынка, а горячий пышный хлеб, что выпекался здесь два раза в день, быстро расходился по всей округе. Четыре таверны по углам рынка были способны утолить аппетит и жажду любого посетителя. Вино и эль в них продавали дешевле, чем в других местах, потому для желающих промочить горло и закусить жареным гусем, печёными зайцами или куропатками, преград не существовало. С той же целью в предвечернее время посещала рынок и городская стража: до смены караулов можно было достаточно перехватить хмельного, в большинстве случаев, бесплатно. Но больше всего глаз посетителя радовали редкие гости этой поры года – свежие овощи, лежащие на тележках огородников: пирамиды свежей капусты, россыпи оранжевой моркови и груды краснобоких яблок. Не беда, что они появились из ящиков с песком, но омытые водой и руками хозяев, теперь выглядели совершенно натурально, так, как летом или ранней осенью.

Де Тревон беспрепятственно перемещался по территории рынка – от него, как от прокажённого, шарахались все окружающие. А бывший храмовник ходил между рядами, переваливаясь с боку на бок, присматриваясь и прислушиваясь. Рынок всегда слыл вместилищем новостей и слухов. И капитан поневоле задержался у ряда, где торговали трофейными доспехами и сарацинским оружием. Разговор торговцев привлёк внимание де Тревона.

- Вчера вечером на Еврейском острове король Филипп спалил последних тамплиеров, этих богатеев от Церкви, двести лет грабивших Восток и нажившихся на сарацинском золоте. Так поделом еретикам, променявшим веру в Господа на богатства неверных. Они там, купаясь в золоте, совсем забыли о нас и о Франции. Не мудрено, что все тамплиеры продались Сатане. За золото отреклись от Господа, - возмущённо вещал плюгавый торговец военным товаром. – Но всех сокровищ грабителей от Церкви так и не нашли… Казна лжезаступников Креста оказалась не так богата и доступна, как хотелось бы инквизиторам. Взяли совсем ничего. А сколько поборов мы заплатили за их крестовые походы? Мой дед ещё помнит «саладинову десятину». А я отдал весь свой доход за год для последнего похода в Святую землю. Эти крестоносцы, буквально, ограбили меня со всей моей семьёй. Всё наше поколение затягивало пояса ради Христового воинства. И где оно теперь, Додире? Где их Иерусалимское королевство?

Додире, известный своей успешностью, торговец военным товаром, возразил:

- Жютене, мой брат по торговле орудиями убийства, твой взгляд грешит предвзятостью и обидой. Разве не тамплиеры снабдили тебя товаром? Разве не они предложили разумную для тебя цену? Разве не ты купил их воинские вещи? Сарацинская дамасская сталь теперь имеет невообразимую цену, потому что вся Европа тянется к ней. За любые деньги и на любых условиях.

- Здесь нет никаких противоречий с моей торговлей, дорогой Додире, Дьявол всегда сманивает доступных и лучших из христиан. Согласись, этот же Дьявол представляется мне в обличии ордена монахов храма Соломона Иерусалимского. Тамплиеры – и есть этот Дьявол, если ты сам не способен понять их сути! – толковал пронырливый и прижимистый Жютене.

- Анри Жютене, ты может быть и доходный купец, всегда выгодно реализующий свой товар и всевозможные налоги на него, но поносить орден Храма я тебе не дам. Брось сей час же это черное дело, ибо ты говоришь не кошельком, а впечатлениями от слухов, порочащих и усложняющих наше дело. Ведь ты сам никогда не был в Святой земле, и тебя не стремились изничтожить кровожадные магометане, отняв твой товар и прибыль от продажи предыдущего, или саму жизнь. Только тамплиеры охраняли и спасали наши караваны на Святой земле, а потом переправляли, вырученные от торговли средства во Францию, без всяких потерь и дополнительных процентов. И именно они, тамплиеры, гибли ради нашей свободы и торговой удачи десятками-сотнями, - резонно возражал Додире. - Люди, что не чета тебе по происхождению, отдавали свою жизнь за простого купца… За его доход и благоденствие торговли на Востоке. Храмовников больше нет, а ты стоишь и спокойно рассуждаешь о торговле их трофеями, да ещё и хаешь восточный товар.

- Ну и что? – возразил собрату по ремеслу, обиженный на весь свет, Жютене. – Они подрядились на это перед Богом и людьми. Так и должны были исполнять обеты монашества вчистую. Без золота, серебра и доходов от войны с сарацинами.

- Да, только вот там, на Святой земле, ни у одного из них я не увидел и капли золота или серебра. Ни цепей, ни браслетов, ни колец. А у тебя, Анри, всё это есть, но ты продолжаешь винить храмовников во всех своих бедах. Во всех своих грехах и неудачах. А ведь зависть – это смертный грех, дорогой Анри! Рыцари Храма, которых ты так бесстыдно поносишь, ничему и никогда не завидовали… Они всё брали сами или враги брали их самих,– с горечью произнёс Додире. - Неблагодарность святым воинам – не меньший из грехов. Не может грешник осуждать праведника! Запомни это, Жютене… Ни один христианский король не может безнаказанно жечь и грабить слуг Божьих. Кесарю – кесарево, но и Богу – богово!

Услышав этот разговор, де Тревон истово перекрестился и прошептал:

- Да, Богу – богово. А ордену Храма – добрую память и Царство Небесное. Как хорошо, что лежащие в далёких песках братья не видят и не знают о нашей судьбе. За Бога не гибнут зря… Он всегда воздаёт верным. А неверных рано или поздно низвергнет в Ад.

Продвигаясь вдоль рядов рынка, он достиг лавки старьёвщика Ромвиля, который громко бранился с женой, помогавшей старику покупать и сбывать товар.

- Ты совсем не можешь давать вещам приемлемую для нас цену! И что ты берёшь у скупщиков, старый остолоп? - возмущалась полная и одышливая Розамунда, потрясая седыми сальными волосами. – Зачем тебе брать плащи тамплиеров даже за два су? Кому ты их потом продашь? Кому понадобятся тряпки проклятых еретиков, отправь их Господь прямо в Ад?

- О, безмозглая женщина, прости меня Господь! Да, я покупаю их за три су… Но они из благородной ткани, с которой я срезаю красные кресты и продаю уже за десять монет. Господа охотно покупают такой товар. Белое всем к лицу! Особенно паломникам и женщинам. А белый цвет был и остаётся цветом чести и целомудрия, с твоими тамплиерами или совсем без них…

- Ты много о себе мнишь, малохольный супруг! – ещё больше распалилась Розамунда. – Вот вечером нагрянет королевская стража и застукает тебя с этими красными крестами. Как ты думаешь, что стражники с тобой сделают, Ромвиль? А со мной? Лучше бери и толкай исподнее да обувь еретиков, на них никаких крестов нет, а идут хорошо, потому что надёжные и ноские. Да по пятнадцать су, не меньше! Слышишь меня, блаженный? Господа, в очередной раз, изводят друг друга, а наши кошельки по-прежнему пусты. Это несправедливо, благоверный супруг!

От услышанного де Тревон затрясся, по лицу побежали горькие слёзы злости и сожаления, а сомкнутые зубы немилосердно заскрежетали:

- Господи, смилуйся! Я жив, а орден уже распродают… Как никому не нужные вещи, достойные лишь старьёвщика. Святый Боже, дай мне силы терпеть, для того чтобы отомстить за наш позор и коронованную несправедливость… За попранную веру и нашу кровь, пролитую завистниками и интриганами.

Он не помнил, как вернулся к воротам рынка, как ребристым камешком оставил на них знак – крест в ромбе. Не помнил, как добрался до «Золотого петуха» и без сил упал на постель. Вскипевшему разуму нужна была передышка, а слабому телу – достойный отдых. Реми Беко не стал тревожить друга, а оставил еду и немного вина у его ложа.

С наступлением сумерек де Тревон очнулся и, поблагодарив друга за заботу, с охотой потребил оставленную пищу и питьё. Теперь капитану снова понадобился плащ офицера королевской стражи.

- Ничего не спрашивай, мой верный друг… Не греховную месть, но святое отмщение лелею я… И на этом пути Господь со мной! - бросил он Реми Беко, в очередной раз покидая «Золотого петуха».

Темными улицами де Тревон обошёл Тампль с восточной стороны, минуя караулы и светлые окна домов. Постоялый двор «Приют пилигрима» освещал округу на целых десять шагов во все стороны. Никто ещё не спал: гомонили постояльцы, занятые ужином, за кружкой вина приезжие торговцы обсуждали дневные события и цены на товары, за скудной трапезой собрались путешественники по святым местам. Паломники всегда были частыми гостями этого постоялого двора – их устраивали здешние цены и тот минимальный уют, что предлагал «Приют пилигрима».

Де Тревон, устроившись в тёмном углу, снял броский наряд, чтобы не смущать окружающих своей мнимой принадлежностью к городской страже. Ждать пришлось долго, но прозорливый Реми Беко снабдил капитана деньгами, и тот, чтобы не вызывать подозрений, заказал кружку вина. Нужный человек появился совсем близко к полуночи. Святой отец-доминиканец, отличающийся от окружающих суровым лицом, прямой спиной и властной походкой, расположился напротив. Одежда доминиканца была из белой шерсти, а пояс - кожаный. Поверх туники и под куколем виделся такой же белый шерстяной скапулир, но короче туники. Кап имел черный цвет, и был он без рукавов, с черным же куколем. На груди святого отца поблёскивал массивный серебряный крест с красным кругом в самом центре.

- Прошу прошения, святой отец, могу ли я угостить вас в честь памяти христианской Акры? В честь памяти крестоносных воинов, сложивших головы при её обороне? –перекрестившись, де Тревон с почтением обратился к священнослужителю. А тот, оценив собеседника цепким взглядом, ответил, также наложив на себя крестное знамение:

- Будьте уверены, сын мой, Святая земля скорбит о них. Но лучше будет, если мы воздадим память героям молитвой, а не вином. Следуйте за мной, здесь есть молитвенные покои, снабжённые распятием и Священной Книгой. Да, вот ещё что, сын мой, вы можете звать меня патером Альберто.

Доминиканец проводил де Тревона в самый конец постоялого двора, где царили тишина и полумрак, и перед тем, как войти в комнату за широкой дверью, знаком руки приказал капитану задержаться. Святой отец отсутствовал недолго.

И вот де Тревон в молельне. Единственная свеча возле распятия освещает лишь край комнаты, кругом плотный мрак, но в нём чувствовалось присутствие людей. Семь человек в чёрных плащах и надвинутых на лица куколях – видны лишь губы и подбородки, молча смотрели на вошедшего.

- Вы капитан парижских рыцарей Храма – Поль де Тревон, ветеран Акры. Верно, мессир? – жёстким и властным голосом произнес ближний из окружившей вошедшего группы незнакомцев. – Здесь собрались благочестивые участники последнего крестового похода и многие вас знают.

- Да, мессир! Вы правы, - холодно ответил капитан. – Подтверждаю, я Поль де Тревон…

- Зовите меня, монсеньором де Брюе, дорогой брат, - ответил хозяин властного голоса. – Теперь я сенешаль ордена Храма, а был хранителем тайной казны Братства.

- Но, монсеньор, вы… - в недоумении протянул де Тревон, но де Брюе не дал ему завершить фразу.

- Да, без решения Капитула и распоряжения великого магистра. Ни того ни другого больше нет, а мы есть. Шестёрка членов ордена, стоящая здесь, приняла решение, и я ему подчинился. Теперь нас восемь – по числу региональных магистерств.

Для убедительности сенешаль свёл указательные и средние пальцы рук вместе, а полученные пары сложил в виде наклонного креста. Увидев этот знак, де Тревон упал на одно колено и благоговейно произнёс:

- Хвала Господу, теперь у нас есть пастырь!

- Кто эти люди, монсеньор? – оправившись от внезапной новости, произнёс де Тревон, наклонив голову в сторону молчаливых собратьев.

- Вам не стоит знать их имён и видеть лица, - строго предупредил капитана сенешаль, - но стоит запомнить нужные слова, приведшие вас сюда. Так вы узнаете друг друга. Вы же, брат наш, завтра утром отправляетесь в Португалию.

- Я готов, монсеньор! – с жаром ответил де Тревон.

- Тамошний мастер в сане магистра Васко Фернандес примет вас в замке Каштелу-Бранко подобающим образом. Орден Храма в чести у короля Диниша I. Основные силы нашего Братства и казна закрепились в замке Томар. Вы доставите туда часть наших средств для сохранения и умножения.

- Будет исполнено, монсеньор! – по-военному ответил де Тревон.

Затем такие же приказы-назначения получили остальные тайные члены Ордена, они отправились в Англию, Венгрию, Германию, Италию, Польшу. Каждый сопровождал часть спасенной от разграбления казны ордена Храма. Сенешаль оставался во Франции, где всё ещё находились основные богатства Ордена, а патер Альберто возвращался в Арагон. Священник давно стал глазами и ушами храмовников в рядах Святой Инквизиции, всеми силами служа Ордену – не за золото или другие блага, а давно уверовав в его святость и непогрешимость. И он был одним из немногих Псов Господних, прошедших пекло Святой земли.

Каждый посланник, получив распоряжение, бесшумно исчезал. Но в самом начале этой процедуры, патер Альберто, лёгким прикосновением руки, дал знак де Тревону задержаться. И вот они остались втроём: сенешаль, доминиканец и де Тревон. Тогда де Брюе без всяких предисловий заявил, смотря прямо в глаза капитана:

- У меня к вам, мессир де Тревон, особое доверие, потому что со времён Святой земли вы верно служили последнему великому магистру Храма и признаны достойнейшим рыцарем самим приором Нормандии Жоффруа де Шарне. А покойный маршал де Севри даже доверил вам наш тайный знак… Господь уберёг вас от гибели, и я знаю для чего… Скажите ему, святой отец.

- Перед смертью на костре последний ваш магистр Жак де Моле, - почти в самое ухо де Тревона зашептал доминиканец, - сказал такие слова: «Филипп и Климент, не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий! И да будет проклято потомство Филиппа до тринадцатого колена. Не быть Капетингам на троне Франции!». Пророчество из уст казнимого без вины способно стать проклятием. Потому что за этими словами сжигаемого заживо слышится глас Господа.

- Через месяц вы вернётесь в Париж. Солнце, море и хорошая еда изменят вашу осанку и внешность. И тогда, вы мне понадобитесь… Прекрасное знание столицы и её окрестностей, а так же всех подходов и тайн королевского двора будет вам в помощь. Проклятие, произнесённое устами Господа, должно сбыться и вы, дорогой брат де Тревон, станете его орудием, - закончив свою речь, новый сенешаль ордена Храма покинул молельню, за ним также бесшумно выскользнул и патер Альберто.

Полдень застал де Тревона верхом на лошади. За ним двигалось пять больших возов, покрытых золотистой соломой. Если приглядеться, то возницы выглядели немного странно: по-военному прямые спины, тёмные от загара лица, мощные мускулы и цепкие взгляды бывалых воинов. Северные ворота они миновали без задержки – совсем недалеко, в десяти лье за городом располагались фермерские хозяйства, которые кормили и поили весь Париж. В этом году случилась нехватка кормов для скота, и подобный обоз ни у кого не вызвал сомнений. Теперь их путь лежал к морю. Де Тревон с грустью и сожалением оглянулся на Париж. Ещё восемь лет назад, перед самым арестом и тюремным заточением, длившемся долгие семь лет, он радовался этому городу, жил его жизнью, верно служил ему, верил в королевскую власть и покровительство Папы. Верил людям и Церкви.

Тогда де Тревон считал, что все беды и тяготы остались на войне за Святую землю, которая закончилась для него с первым шагом на французскую землю. Теперь же горечь и разочарование бередили душу капитана: за всё, что он сделал для Франции, та рассчиталась с ним позорным изгнанием, положением вне закона и вне Церкви – с недавнего времени по всему свету Святая Инквизиция открыла охоту на братьев ордена Храма. И де Тревон торопил лошадь, сейчас он лелеял единственную мечту – поскорее добраться до гавани, погрузиться на корабль и отправиться на другой, далёкий берег моря, где больше не будет чувствовать себя преступником или изгоем. Капитану очень хотелось верить, что там его ждёт совсем другая жизнь.

Сноски-комментарии

1. Rex coelestis, Paraclite, Spiritus veri, qui ubique ades et omnia imples. Thesaure bonorum et vitae Dator, veni inhabitaque in nos, et purga nos, ab omni obscenitate, et salva, Bone, animas nostres. Amen. (лат.)

Гимн Царю Небесному:

«Царь Небесный. Утешитель. Советник. Наставник. Дух истины, везде сущий и всё наполняющий присутствием Своим. Сокровище благ и Податель жизни, прииди и поселись в нас, очисти нас от всякого греха и спаси, Преблагий, души наши. Аминь!».

2. Misericorde! (фр.) – милосердие. Мизерикордия (кинжал милосердия) - оружие для быстрого избавления от смертных мук и агонии.

3. Deus sit cum nobis! Nos inducas, Dux! (лат.). С нами бог! Веди нас, главенствующий!

4. En avant, mes enfants! Dieu est notre garde!(фр.). Вперёд, дети мои! Господь - наш щит!

5. Gloria in excelsis Deo et in terra pax hominibus bonae voluntatis.

Laudamus te. Benedicimus te. Adoramus te.

Glorificamus te. Gratias agimus tibi propter magnam gloriam tuam,

Domine Deus, Rex caelestis, Deus Pater omnipotens.

Domine Fili unigenite, Jesu Christe.

Domine Deus, Agnus Dei, Filius Patris.

Qui tollis peccata mundi, miserere nobis. (лат.)

Перевод:

Слава в вышних Богу и на земле мир, людям Его благоволения. Хвалим Тебя. Благословляем Тебя, поклоняемся Тебе. Славословим Тебя. Благодарим Тебя, ибо велика Слава Твоя, Господи Боже, Царь Небесный, Боже Отче Всемогущий. Господи, Сын Единородный, Иисусе Христе. Господи Боже, Агнец Божий, Сын Отца. Берущий на Себя грехи мира, помилуй нас.

6. Qui tollis peccata mundi, suscipe deprecationem nostram. Qui sedes ad dexteram Patris, miserere nobis. Quoniam tu solus Sanctus. Tu solus Dominus, Tu solus Altissimus, Jesu Christe. Cum Sancto Spiritu in gloria Dei Patris. Amen. (лат.)

Перевод:

Берущий на Себя грехи мира, прими молитву нашу.

Сидящий одесную Отца — помилуй нас.

Ибо Ты один свят. Ты один Господь, Ты один Всевышний, Иисус Христос.

Со Святым Духом во славе Бога Отца. Аминь.

7. Санжар аль-Шуяй – один из эмиров султана Халила аль-Ашрафа. Отличился во взятии Акры, впоследствии успешно осаждал орденские замки в Сидоне и на Кипре.

8. Аларм! (тюрк.) – Тревога!

9. Босеан – боевой клич тамплиеров и их первый флаг.

10. Бисмиллях! (араб.) - сокращенная форма от «Бисмилляхиррахманиррахим». Исламский термин для обозначения фразы, с которой начинается каждая сура Корана, кроме девятой: «во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного». Её произносят в каждой молитве, перед началом любого важного дела, с неё обычно начинаются многие документы, составляемые мусульманами.Отчасти ей соответствует христианское: «Так примемся же помолясь. И Господь нам в помощь».

11. Le trident!(фр.) – трезубец. Вид атакующего воинского строя. Удар тяжёлой конницы в три линии (лезвия трезубца), между линиями движется пешее войско - копьеносцы под прикрытием щитов, лёгкая пехота, арбалетчики.

12. Au Temple! En courant! (фр.) – В Тампль! Бегом!

13. Deus testis est! (лат.) – Господь - свидетель.

14. Omnia ex Dei voluntate (лат.) – На всё - Божья воля.

15. Ave Dominus! (лат.) - Славься Господь!

16. Vere Domino gloriam! (лат.) - Воистину славься (Господь)!

17. Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam… (лат.) - Не нам, Господи, не нам, но все во славу имени Твоего. Девиз ордена Храма.

18. Nos fiduciam, nisi in te Domine! (лат.) - Лишь на тебя, Господи, уповаем.

19. Великий сенешаль ордена Храма - Великий сенешаль являлся, по сути, заместителем великого магистра, хотя формально отвечал только за снабжение и быт Ордена. В походе, если он был общим, перед круглым шатром сенешаля водружался стяг тамплиеров – знаменитый gonfanon baussant (“пегое знамя”). Полотнище было окрашено в два цвета: черный и белый. Черный означал готовность к смерти и непримиримость к врагам веры, а белый – чистоту и любовь к Богу. На знамени Ордена часто помещался девиз рыцарей: “Non nobis, Domine!” (Не нам, Господи!), означавший стремление сражаться не во имя земных почестей, но во славу Божию.

20. Псы Господни - неофициальное название ордена доминиканцев, перевод с латинского «Domini canes». Очевидно, за инквизиторскую деятельность. Доминиканский орден (Ordo fratrum praedicatorum, O.P.) — католический монашеский орден, основанный испанским монахом святым Домиником.