Мать Амура

Глава 1. Блудливый гений чистой красоты

Они были ровесниками. Он только-только окончил Лицей, она недавно вышла замуж за бравого генерала и не наслаждалась ни молодостью, ни жизнью. Однако Ермолай Федорович Керн отнюдь не был ничтожным мужем красивой жены, каким его привычно изображают. Боевой офицер беспримерной храбрости, он начал карьеру с Очакова и Измаила, а закончил французской кампанией и взятием Парижа в 1814 году. Кутузов отзывался о нем, как о лучшем офицере российской армии.

Как и многие, генерал пленился молоденькой Полторацкой. Нельзя быть красивой такой – Ермолай Федорович попал под обаяние хорошенькой девушки; она была кокетлива, резва, начитана… о да, Анна Керн с детства любила литературу – недаром ее самое любили литераторы. Однако жениху было 52, ей не исполнилось и семнадцати; служака и солдафон, он умудрился вызвать отвращение у будущей супруги еще до свадьбы. Деспотичный отец буквально вышвырнул ее под венец, это был классический неравный брак. После со свойственным ей тщеславием Анна Петровна относила к своей особе строфы Пушкина, где он рисует появление Татьяны на знаменитом балу. И нос, и плечи поднимал вошедший с нею генерал.

С Пушкиным юная генеральша встретилась в 1819 году в Петербурге, у Олениных, у которых подрастала дочь, тоже Анна. Они там все были кузенами и свойственниками. Аннет не заметила невзрачного юнца, кудрявого, низкорослого, Александр же сходу пленился девичьим личиком, невыразимо печальным, как у Мадонны, а потому крутился рядом, изо всех сил пытаясь привлечь внимание, как это делали мальчишки всех времен и народов: уселся поближе, острил, отпускал комплименты: «Est–il permis d'etre ainsi jolie!» (Можно ли быть такой хорошенькой!) Она держала его на расстоянии: никому не известный, неинтересный юнец. Когда уселась в карету, он вышел следом и провожал экипаж глазами…

Буквально в тоже время очаровался мадам Керн и действующий император. Ах, она была похожа на красавицу императрицу Луизу! В мемуарах Анна Петровна расписывала приятные беседы, танцы, фермуар, которым царь пожаловал прелестную жену генерала, и как он жалел несчастную… Он даже покумился с Кернами, став восприемником старшей дочери, как впоследствии следующий самодержец, Николай I, крестил дочь супругов Ланских. В жизни поэта случались и такие совпадения.

«Jamais je n'oublierai le premier moment ou je vous ai vu!» (Никогда не забуду первую минуту, когда я вас увидел!) – сказал ей царь; эти слова странно совпадают со строчками пушкинского стихотворения. Драгоценное воспоминание о своих успехах женщина пронесла через всю жизнь. Надо сказать, Анна Петровна любила свое лицо не меньше, чем супруга Пушкина.

Мужа перевели в Псковщину; женщина молилась, читала запоем и чахла. Муж орал на нее как на плацу - во всю генеральскую глотку, - и баловал, наряжая точно любимое дитя; она тихо его ненавидела, обвиняя во всех смертных грехах – даже в том, что он подсовывает ей любовников. Вероятно, немолодой Ермолай Федорович был провидцем и так боялся измены, что провоцировал жену, исподтишка наблюдая за ее реакцией.

«Положение моё достойно жалости… Мой удел на сей земле – одни лишь страдания. Я ищу прибежище в молитве, я покорно предаю себя воле божьей, но слёзы мои всё льются, и нет рядом благодетельной руки, что осушила бы их», - писала она в своем дневнике.

Не утешали даже дети: она так ненавидела мужа, что недолюбливала и рожденных от него дочерей.

Но так ли был жесток генерал Керн? Или жесткость его граничила с отчаянием? Когда-то он не смог устоять и взял то, что ему предлагали – неотразимое обаяние юности, - а теперь бродил вокруг злобного комочка плоти, пытаясь по-своему приручить этого маленького зверька, покупал внимание, а потом сидел по часу в жениной комнате, молчал, плевался, поглядывая на нее, сжавшуюся в углу, и уходил, не сказав ни слова… Чем сильнее она замыкалась в своем презрении, тем грубее становился мужчина и тем явнее выказывал презрение в свою очередь. Это был замкнутый круг.

«…я рада была бы бежать, куда угодно, только бы ничего не слышать о нём…»

Однако она держалась, увлечения были невинными и платоническими, как увлечение Натальи Николаевны Дантесом. Ее история – полная иллюстрация к роману Бальзака «Тридцатилетняя женщина», где великий француз прослеживает все стадии, что проходит девушка после замужества, пока не заведет любовника. Керн увлеклась офицером, другим; отношения с обоими были (по ее утверждению) «исполнены любви, счастья и восторженной поэзии». Насколько тесно сблизила их поэзия, история умалчивает; со вторым претендентом дело дошло до свиданий, причем в уединенных местах (например, на кладбище), пока того не сослали на Кавказ. Это была странная история: он одолжил сослуживцу пистолет, из которого тот застрелил начальника. Анна его жалела… О том, что отношения были исключительно поэтические, известно из дневника ее второго мужа, а значит, в интерпретации самой Керн.

В 1824 году птичка наконец выпорхнула из клетки - уехала в Лубны к родителям.

Поначалу она хотела всего лишь передохнуть. Однако свобода и понятная жажда полноценных эмоций довершили начатое: Анна Петровна завела любовника. Пушкин приятельствовал с А.Г. Родзянко, ее соседом по имению; Керн, будучи племянницей соседки Пушкина П.А. Осиповой-Вульф, дружила с ее дочерями, связь была наитеснейшая, переписка велась активная; он много слышал об Аннете от барышень Вульф, осведомлялся у Родзянко… Прелестная женщина – мимолетное видение - помнилась ему.

Так начинаются великие любови. Здесь же…

Родзянко, певец эротики, был не сдержан в речах, да и язычок имел довольно злобный. Пушкин побаивался его языка. Заочно поздравив приятеля с победой: зная твою влюбчивость и твои таланты, - он просит обрисовать ему женщину: что она такое? – его явно волнуют отношения Керн и ее соседа.

Родзянко пишет ответ… на пару с генеральшей. Их общее письмо фривольно, игривый тон любовника подхватывает женщина, он плачется: «Вот теперь вздумала мириться с Ермолаем Фёдоровичем: снова пришло давно остывшее желание иметь законных детей, и я пропал… Ради Бога, будь посредником!» Она подыгрывает любовнику, кокетничает с Пушкиным, хотя едва с ним знакома; ей льстит, что известный поэт – тот самый мальчик, который был так очарован, и что помнит ее и доныне.

Пушкин отвечает, по своему обыкновению, в тон и дает любовникам блистательный по форме и откровенный по содержанию совет. Как ему - цинично и в лоб, так и он – со всей душой. Никаких поэтических роз: «Благопристойные мужья для умных жён необходимы».

Переписка с Роздянко велась через Анну Петровну и порой была весьма откровенна. Даму сие, надо сказать, ничуть не смущало; на одном из писем Пушкина сохранилась нецензурная фраза, кем-то вымаранная - непристойности в посланиях мужчин мадам Керн не коробили… Да, их знакомство началось с переписки – фривольной, игривой, за рамками этикета, - переписки, в которой женщина позволяла мужчинам двусмысленности по отношению к своей неумной особе.

История ее замужества грустна, но приходится признать, что шкурка у Анны Петровны была носорожья.

Увы, издержки подобной нетребовательности проявляются быстро. Мужчины относятся к женщине так, как она позволяет к себе относиться. Отношение Пушкина к возлюбленным сильно различалось; насколько неуважителен он к «гению чистой красоты», настолько благоговеет перед Карамзиной. Ни одного гадкого слова не было сказано в адрес Воронцовой или Собаньской, а ведь дамы - как та, так и другая, - не являлись образцом безупречности.

И все-таки он растерялся: я вел себя с вами как 14-тилетний мальчишка, - признался он ей потом. Стоило встретиться, и в памяти ожили и давнее знакомство, и мягкий облик Мадонны, он робел, он совершенно стушевался; они не сразу нашли общий язык.

«Да и трудно было с ним вдруг сблизиться: он был очень неровен в обращении, — то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, — и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту. Вообще же надо сказать, что он не умел скрывать своих чувств, выражал их всегда искренно…» - А П. Керн.

И так же искренне, в каком-то порыве, он рассказал ей, как поразила она его при первой встрече: «У вас был такой девический облик; не правда ли, что вас что-то угнетало, как какой-нибудь крест…»

В Михайловском стояла ночь, они гуляли по саду, она споткнулась о корень дерева, и он вздрогнул от невольного прикосновения…

Наутро он принес женщине стихи.

«Когда я собралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него промелькнуло тогда в голове, — не знаю».

А промелькнуло, вероятно, сомнение.

Она уехала; есть версия, что П.А. Осипова спешно увезла племянницу, испугавшись накала пушкинских чувств.

Он шлет вдогонку письма – одно за другим; в надежде, что Анна прочитает, строчит кузине:

«…Мысль, что я ничего для нее не значу, что, пробудив и заняв ее воображение, я только потешил ее любопытство; что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее ни рассеяннее среди ее триумфов, ни мрачнее в дни грусти; что прелестные глаза ее остановятся на каком-нибудь рижском вертопрахе с тем же пронзающим сердце и сладострастным выражением, — нет, эта мысль невыносима для меня… если в сердце ее нет на мою долю тайной нежности, если нет в нем таинственного, меланхолического ко мне влечения, то я презираю ее, слышите ли?»

Она и «божественная», и «мерзкая»:

«Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое произвела на меня некогда встреча наша у Олениных».

В письмах он осмелел: пытает о чувствах, молит о свидании, осуждает кокетство, обсуждает жалобы дамы на несносного мужа, ревнует, – прикрываясь полушутливым тоном, он пишет: я люблю вас больше, чем вы думаете, - и дает разумные советы поладить с мужем - Анна Петровна окончательно решила бросить Керна. Он просит: «не говорите мне о восхищении: это не то чувство, какое мне нужно. Говорите мне о любви: вот чего я жажду. А самое главное, не говорите мне о стихах». Он не в состоянии творить: ум затемнен, «ваш образ встаёт передо мной, такой печальный и сладострастный; мне чудится, что я вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уста».

И в каждом письме: приезжайте, божественная!

Все в жертву памяти твоей: И голос лиры вдохновенной, И слезы девы воспаленной, И трепет ревности моей, И славы блеск, и мрак изгнанья, И светлых мыслей красота, И мщенье, бурная мечта Ожесточенного страданья.

Да, есть версия, что это стихотворение, датированное июлем-сентябрем 1825 года - самый острый период увлечения Пушкиным Анной Керн - посвящено именно ей, а не Воронцовой, с которой поэт расстался больше года назад, и которой по инерции много чего приписывают.

Он ревновал не на пустом месте. Кузен Вульф был очарован не меньше Пушкина. Подстегиваемые друг другом, они принялись волочиться за женщиной. Писал Пушкин, слал письма Алексей Вульф. Прасковья Александровна по-матерински (а то и снедаемая банальной бабьей ревностью) попыталась раскрыть глаза юнцам, даже рассорилась с племянницей, но не преуспела. У кузена, однако, были преимущества: он мог лицезреть красотку воочию. Пушкин, прикованный к Михайловскому, как гребец к галере, этой возможности не имел.

Дело становилось с каждым днем пикантнее. До Пушкина доходили слухи; наконец, он написал письмо, вложив конверт для Прасковьи Александровны, - в надежде, что его распечатает мадам Керн. В послании говорилось о немалых успехах «гения красоты» в охоте за мужскими сердцами: она хоть кого приведет в отчаяние своим кокетством. Чтоб ей не довольствоваться мужем, - иронизирует Пушкин и добавляет:

«Так нет, нужно еще кружить голову вашему сыну, ее кузену! Приезжает она в Тригорское, и ей приходит на ум пленить г. Рокотова (еще один сосед по имению – Н.В.) и меня; но и этого мало: приехав в Ригу, она видит в ее проклятой крепости проклятого узника и делается кокетливым Провидением этого окаянного каторжника. Но и это еще не все: вы уведомляете меня, что в деле замешаны еще и мундиры!»

«Но, сударыня, серьезно ли вы думаете, что она кокетничает _р_а_в_н_о_д_у_ш_н_о? Она говорит, что нет, и мне хотелось бы этому верить… - пишет он ниже не тетке, конечно, - племяннице. Расчет его оправдался; женщина клянется всеми святыми: ни сном, ни духом, - но покой его нарушен:

«…а между тем вы на «ты» с вашим кузеном; вы говорите ему: я презираю твою мать; ведь это ужасно? Следовало сказать: Вашу мать, - снова иронизирует поэт,- и даже ничего не следовало говорить, потому что эта фраза произвела дьявольский эффект».

Конечно, дьявольский: хозяйка Тригорского в гневе взяла с молодого соседа слово прекратить переписку с ее родственницей.

В 1825 году была еще одна встреча, о которой мы знаем от самого Пушкина, а также из работы П.В. Анненкова. В октябре Керны приехали в Тригорское – мириться со сплетницей теткой. Анна Петровна рассказала Анненкову, что якобы не хотела ехать: поэт перестал писать, - однако подчеркнула, что лицом к лицу он вновь стушевался и был нежен и боязлив - с оглядкой на тетку и генерала, с которым «сильно не поладил». Что произошло, доподлинно неизвестно; вероятно, старый вояка, по подозрительности немолодых и нелюбимых мужей, устроил скандал влюбленным и через несколько дней увез жену. Анна Петровна дотошно расписала историю взаимоотношений с Пушкиным, но о втором визите в Тригорское в ее мемуарах ни строчки. Сам Пушкин с обычным для этой любовной истории сарказмом язвил в письме к Вульфу, что с Ермолаем Федоровичем они подружились.

Через два месяца Анна Петровна, будучи беременной третьим ребенком, снова порхнула на сторону. Сошлась с кузеном, кружила голову второму Пушкину – Льву; были и другие; вокруг Александра Сергеевича, как бабочки, кружили слухи. В майском письме от 1826 года он подпустил шпильку счастливому сопернику Вульфу:

«Что делает вавилонская блудница Ан[на] Петр[овна]? Говорят, что Болтин очень счастливо метал против почтенного Ерм[олая] Фёдоровича]. Моё дело – сторона; но что скажете вы?»

Он уже понял, что попал в хоровод почитателей. Предчувствие его не обмануло.

Основания для столь нелестной характеристики у Пушкина имелись: Анна Петровна изменяла и Вульфу. Чистое личико и застенчивая манера держаться – у нее имелась одна особенность, которую подчеркивал Пушкин: сладострастное выражение лица и приоткрытый рот. А.В. Никитенко отметил томность в глазах, голосе, улыбке… Блудливый гений чистой красоты, она была, как сейчас бы сказали, подчеркнуто сексуальна.

«Хотите ли знать, что такое г-жа Керн? У нее гибкий ум; она понимает все; она легко огорчается и утешается точно так же; она застенчива в приемах обращения, смела в поступках, но она чрезвычайно привлекательна», - Пушкин – Осиповой (со слов Анны Керн).

Ему мало везло в любви, но «гений чистой красоты» была самым большим его разочарованием.

Цензор Никитенко в бытность студентом, как и многие, не устоял перед «женщиной поразительной красоты» и отметил, как легко она расточала чары перед незнакомцем – так, на всякий случай, - затем игнорировала новоприобретенного поклонника, а после снова переходила на интимный тон. Запоминайте на всякий случай – это хороший пикаперский прием.

«Нельзя же в самом деле говорить так трогательно, нежно, с таким выражением в глазах — и ничего не чувствовать… (где мы подобное видели? Ах, да – в одном из писем Пушкина… - Н.В.) Она говорила, что понимает меня, что желает участвовать в моих литературных трудах, что она любит уединение, что постоянна в своих чувствах, что ее понятия почти во всем сходны с моими…», - недоумевает наивный юноша.

Удивлялся молодой студент и той непосредственности, с которой богиня позволяла чужим мужчинам тереться возле: «он (инженер П.П. Базен – Н.В.) едва не садился к г–же Керн на колени, говоря, беспрестанно трогал её за плечо, за локоны, чуть не обхватывал её стана». Сама же Анна Петровна воспринимала беспрерывные касания мужчины как «самую доброжелательную любезность». Что коробило окружающих, не смущало женщину. Не смущал ее и возраст поклонников.

Двоюродный брат А.А. Дельвига, Андрей Иванович Дельвиг вспоминал в своих мемуарах об интрижке генеральши с его 18-летним братом, от которого дама и забеременела. Разбежавшись с юным любовником, она принялась заигрывать с еще более молоденьким пастушком – самим Андреем, которому на тот момент было шестнадцать: «…зазывала в свою комнату, которую занимала на даче, нанятой Дельвигом, ласкала меня, заставляла днём отдыхать на её постели»…

«Я, ничего не зная об её связи с братом Александром, принимал эти ласки на свой счёт, что, конечно, нравилось мне, тогда 16–ти летнему юноше, но эти ласки имели целию через меня примириться с братом, что однако же не удалось. Возбуждённые во мне её ласками надежды также не имели последствий».

Поминал Андрей Иванович и некоего Флоранского, «дружба» которого с генеральшей несколько лет спустя, судя по дневнику уже А. Вульфа, закончилась рождением еще одного ребенка... Антон же Дельвиг называл Анну Петровну своей «второй женой», а себя, воочию наблюдавшего ея многочисленные интрижки, «мужем безномерным». Одновременно прелестная дама поддерживала связь с самим Вульфом, своим многолетним любовником; тот был в курсе всех ее амуров и помимо кузины занимался двоюродной сестрой Лизой Полторацкой, а также волочился за Софьей Дельвиг.

«Они не были в претензии друг к другу, в их отношениях поистине царила какая–то домашность, родственность. Вульф навсегда остался благодарен Анне Петровне за её любовь», - П.Е. Щеголев.

Надо сказать, в семействе Дельвигов милейшая генеральша сыграла роль уже злого гения. Подбивая его жену на интрижки, она существенно отравила последние годы жизни Антона Антоновича, в доме которого жила, как своя. Семейные склоки в совокупности с прочими неурядицами: смерть «Литературной газеты», выволочка Бенкендорфа, - подорвали его здоровье. Когда он умер, простодушная Анна Петровна не нашла ничего умнее, чем написать Вульфу:

«Забыла тебе сказать новость; барон Дельвиг переселился туда, где нет ревности и воздыханий».

Даже Вульфу, в общем-то, снисходительно-равнодушному ко многим людским порокам, стало неловко.

Был у нее роман и с С.А. Соболевским, это ему принадлежит шуточка: «У мадам Керны ноги скверны». Стишок этот, по словам автора, постоянно твердил Пушкин.

Соболевский, А. Илличевский - солицеист Пушкина, поэт Подолинский – все они писали Анне Петровне стихи, все пользовались ее благосклонностью. В дневнике Вульфа мелькает некто Свечин, генерал-майор и поклонник его любовницы… Ой-ей… Вам не кажется, что Пушкин был прав в своем определении генеральши Керн как вавилонской блудницы? Со своей обычной прямотой Пушкин сказал то, что другие думали. Подобная любвеобильность избыточна и для двадцать первого века, что уж говорить о девятнадцатом! Ее муж, предвосхищая рассказ Чехова, помимо прочих наград, получил две Анны: одну, звезду 1 степени, в петлицу, другую - на шею.

Глава 2. На месте Пушкина я не писал бы ей стихов

И тогда же к общему столу допустили Пушкина.

В сентябре 1826 г. закончилась его ссылка, а в октябре-декабре он пишет стихотворение «Ты богоматерь, нет сомненья», в котором насмехается не столько над объектом стихов, сколько над самим собой и своими надеждами. Его богоматерь не одного святого духа пленила своей красотой, она всем мила без исключенья. Мадонна, гений чистой красоты, оказалась матерью Амура, блудницей.

Он иронизирует и ревнует. То первое, прекрасное впечатление отравлено навсегда. Вот он высказывает Соболевскому, который по отъезду в Москву строчит генеральше цидульку за цидулькой:

«Безалаберный! Полно тебе писать глупости Анне Петровне; напиши мне слово путное. Где „Онегина“ 2–я часть?..»

Анна Петровна вспоминала, как говорили они о безвременно ушедшем Веневитинове, и Пушкин не смог не съязвить:

«Отчего вы позволили ему умереть? Он ведь тоже был влюблён в вас, не правда ли?..»

Презренная, мерзкая – никого, кроме нее, он не награждал эпитетами хлесткими и обидными. Надо сказать, она с кротостью терпела его выходки. Анна Петровна вообще была добродушной бабенкой. Раз только упрекнула: стыдно вам обижать меня, такую безобидную. Он извинялся…

Но не простил. В Петербурге они часто встречались. Никитенко вспоминал, как генеральша, безмерно радостная, сияла и была возбуждена, когда Пушкин объявился в столице. Однако Александр не сделал ни малейшей попытки к сближению - быть в хороводе любовников ему не хотелось. Они виделись только на людях; на свадьбе сестры поэта им пришлось отправиться вдвоем в старой фамильной карете Пушкиных. После долгого молчания он сказал: «А ведь мы с вами в первый раз одни, сударыня». Она пошутила: и по этому случаю сильный мороз. «Да, 27 градусов», - не принял шутку Пушкин и плотнее запахнулся в шубу.

Через две недели он написал Соболевскому:

«Безалаберный! Ты ничего не пишешь мне о 2 100 р. мною тебе должных, а пишешь о M–de Керн, которую – язвительно добавляет он, - с помощию Божией я на днях ...».

Сим актом, от которого, как любой мужчина, он не смог отказаться, Пушкин закрыл гештальт. Та беглость и та откровенность, с которой сообщал он о событии приятелю, говорит не только об его отношении к Анне Петровне, но и отношении к ней Соболевского (о даме Керне, у которой ноги скверны, мы помним). И упрекнуть бы мужчин... да язык не поворачивается.

Продолжения он не захотел. В «Воспоминаниях» Анна Петровна подробно останавливается на сугубой ветрености поэта, как ценил он внешнее и наносное. Истинные чувства же у него не находили отклика: «…он был более способен увлечься блеском, заняться кокетливым старанием ему нравиться, чем истинным глубоким чувством любви».

Надо думать, под теми, кто питал «истинное» и «глубокое», Анна Петровна имела в виду себя.

Их отношения постепенно сошли на нет, только божественной красоты профиль иногда мелькнет на полях его рукописей – зачастую рядом с изображением Вульфа. После женитьбы поэт порвал со многими своими приятельницами, в том числе с Керн – по соображениям безопасности: ревность Натальи Николаевны была общеизвестна. Ею же объясняется нелестный отзыв Пушкина о «гении чистой красоты» в письме жене от 1835 года:

«Ты мне переслала записку от m-me Керн; дура вздумала переводить Занда и просит, чтоб я сосводничал ее со Смирдиным. Черт побери их обоих! Я поручил Анне Николаевне [Вульф] отвечать ей за меня, что если перевод ее будет так же верен, как она сама верный список с m-me Sand, то успех ее несомнителен…»

Разумеется, он не желал скандала: не знать адресатку знаменитого стихотворения истинная его мадонна не могла, - однако в письме чувствуется и толика презрения - мужского, махрового - к блуднице и женщине многих.

Вообще, человеческой природе присуща некоторая доля иронии по отношению к неумеренной сексуальности. Зависть к казанове редко бывает превалирующей, если это единственный его талант. Как ни крути, но чтоб иметь детей, кому ума не доставало.

Вместе с тем, когда умерла мать Керн, Пушкин бросил дела, разыскал Анну Петровну («бегал, со свойственною ему живостью, по всем соседним дворам»), и был крайне участлив:

«В этот приезд он употребил всё своё красноречие, чтобы утешить меня, и я увидела его таким же, каким он бывал прежде».

Некоторое участие принимал поэт и в хлопотах Анны Петровны по имению, будучи посредником между истицей и Елизаветой Хитрово; впрочем, особо в эти дрязги он не влезал или же не имел возможности оказать помощь, и окончил переписку все в том же ироническом ключе: «Раз вы не могли ничего добиться, вы, хорошенькая женщина, то что уж делать мне – ведь я даже и не красивый малый…» Она с досадой разорвала записку.

Часто удивляются, как мог Александр Сергеевич отзываться о женщине, ему небезразличной, одновременно и дурно, и хорошо. «Гибкий ум» и «дура», «гений чистой красоты» и «вавилонская блудница». Но если изучить внимательно документы и хронологию событий, можно заметить, что оценка его не скакала хаотично в зависимости от вожжей в подхвостье, а менялась со временем – от восторженной до остро пренебрежительной. Надо сказать, подлинная Анна Петровна мало соответствовала тому образу, который набросал поэт в своем бессмертном стихотворении, и который она сама пыталась впарить в мемуарах читателю. Вульф отмечал: вся ее жизнь в любви. Она же писала:

«Течение жизни нашей есть только скучный и унылый переход, если не дышишь в нем сладким воздухом любви», - понимая под оной исключительно плотские отношения с мужчиной.

К детям была равнодушна – кроме младшего сына, рожденного от второго мужа. Другой ребенок от этого брака скончался в младенчестве - как-то не заживались у нее дети. Дочерей от Керна оставила отцу, девочки воспитывались в Смольном, младшие умерли в раннем детстве; каких-то детей, о которых ничего неизвестно, она, если верить дневнику Вульфа, производила, уже разъехавшись с Ермолаем. Супруг нудно пытался вернуть беглянку, она подавала прошения, силясь выцарапать хоть какое-то содержание, он подавал встречные иски. О деспотизме отца Полторацкого, равно как об ужасном характере престарелого мужа, известно в основном со слов самой Анны, генеральша охотно делилась своими несчастьями с первым встречным. Пушкин временами позволял себе усомниться: да так ли страшен волк, как его малюет овечка?.. Папенька Полторацкий хоть и цапнул у деток имение и вытолкал Аннушку взамуж, однако ничего не смог предпринять, когда дщерь ускакала от благоверного и вступила на стезю матери Амура, при том, что длительное время проживал с дочерью на одной жилплощади. Не являлись ли россказни о деспотизме отца и о невыносимой тяжести бытия со старым (ох, старым! нет-нет, неравный брак – вещь гиблая) мужем попыткой оправдаться в собственных пороках? Анна Петровна, ау!

Полжизни она искала любовь, однако сладкое чувство путала с сексом. Как и прекрасной Гончаровой, Анне Керн нужны были сильные раздражители. Потребность в ярких ощущениях вызывает зависимость. Но если Наталья Николаевна тешила самолюбие, скрупулезно подсчитывая поклонников, то «гений чистой красоты», с ее решительностью и легкомыслием, шла до конца и в сердечный реестр заносила уже любовников.

Любопытную характеристику дал Керн цензор Никитенко:

«Женщина эта очень тщеславна и своенравна. Первое есть плод лести, которую, — она сама признавалась, — беспрестанно расточали ее красоте, ее чему-то божественному, чему-то неизъяснимо в ней прекрасному, — а второе есть плод первого, соединенного с небрежным воспитанием и беспорядочным чтением».

Об увлечении романтической литературой того времени, которой так же, как и нынешнему масслиту, свойственен был эскапизм, Никитенко отозвался так:

«Мечтательность, неопределенность и сбивчивость понятий считаются ныне как бы достоинствами, и люди с благородными наклонностями, но увлекаемые духом времени, располагают свое поведение по примеру героев нынешней романтической поэзии. Не знаю, пересилит ли философия сию болезнь века… Надо заставить себя мыслить: это единственный способ сбить мечтательность и неопределенность понятий, в которых ныне видят что-то высокое, что-то прекрасное, но в которых на самом деле нет ничего, кроме треска и дыму разгоряченного воображения».

Эта мечтательность – она так хотела быть музой, моделью и прототипом, что всерьез уговаривала Никитенко списать с нее героиню романа. Через всю жизнь пронесла Анна Петровна чувство, что она – «та самая Керн», «гений чистой красоты». Будучи уже старухой, женщина вздрагивала, как полковая лошадь, заслышав музыку, и то дело требовала, чтобы ей спели «ее романс». Иногда это приводило к комичным ситуациям: замордованный певец начинал кривляться, безбожно детонируя, гости давились от смеха, и только старенькая мадам Керн, ставшая к тому времени Марковой-Виноградской, прослезившись, обнимала шутника…

Безденежье внесло свои коррективы. Анна Петровна понемногу скатилась к тому, к чему часто приходят матери Амура: стала выпрашивать деньги у любовников, по сути пав до положения кокотки. В 1836 году Анна Вульф сообщала сестре Евпраксии, что некогда любимая подруга без конца занимает у нее самой и вытягивает у ее брата:

«Я право, не знаю, что будет с этой несчастной женщиной и куда она зайдёт в своих поступках?»

В свой черед Евпраксия Вревская сетовала, что Анна на шее, павшая перед очередными штанами – на сей раз деверя Евпраксии Павла Вревского, очень дорого стоила последнему во время его пребывания в Петербурге, а «перед отъездом своим, - пишет баронесса, - заняв 10 т[ысяч], он должен был 1,5 т[ысячи] отдать ей по её просьбе. Ты постигаешь, как такой поступок должен был охолодить его любовь к ней, если б она и существовала человеческая, а не собачья. А он, кажется, к первой не склонен и кроме последней, не испытывал».

Бравый офицер Вревский, который в 20 лет был награжден золотой полусаблей с надписью «За храбрость», был на девять лет моложе Анны Петровны. Ну, любила она молоденьких щенят.

В ту же борозду заехал и старый конь С.Л. Пушкин, который после смерти жены вздумал волочиться за Анной Петровной. Не добившись взаимности от матери Амура, он принялся ухлестывать за дочерью. И вот здесь, как говаривал П. Вяземский, я отвращаю свое лицо от дома Пушкиных... Екатерина Ермолаевна – уже другая Керн, которой другой гений, композитор Глинка, посвятил романс на гениальные пушкинские стихи, адресованные ейной же матушке (как причудливо тасует колоду судьба), - была не против стать мадам Пушкиной. Девица оказалась практичней матушки и возраст жениха ее не пугал, однако в дело вмешалась вдова Пушкина: Наталью Николаевну привела в ужас мысль заполучить свекровь из рода Кернов. Свадьба не состоялась за смертью 72-летнего претендента; Лев Сергеевич жаловался, что завещания он так и не видал, а вот заемное письмо на 50 тысяч престарелый вертопрах Сергей Львович успел-таки Кернихам выписать.

Но дальше, дальше, мой читатель! Идем за мной, и я покажу тебе настоящую любовь!..

Не веришь?

Ах, Анна Петровна, Анна Петровна! Как же она любила молоденьких пастушков!..

Что ей старый конь Сергей Львович! Кадет любим ее душою!

Александр Васильевич Марков–Виноградский, 1820 г.р. – Анна Петровна приняла 13-летнего мальчика, по словам его же матери, как искренняя родственница. Когда начались их отношения доподлинно неизвестно; вероятно, Анна Петровна пользовалась теми же приемами, что и при обольщении малолетнего Дельвига. В конце декабря 1837 года старшая Виноградская после тяжелой болезни скончалась, мальчик записал в дневнике: неужели счастие сына могло убить мать? Приходится признать, Анна Петровна вновь выступила в роли разрушительницы семейства. На тот момент Александру Виноградскому было семнадцать, и он был моложе любовницы на двадцать лет.

Анна Петровна, я снимаю шляпу.

Восторженный мальчик – Виноградский на всю жизнь сохранил эту глуповатую восторженность, равно как и деловую никчемность. Попавшись на удочку стареющей Цирцеи, он - в отличие от прочих - уже не вырвался. Анна Петровна в очередной раз родила; с молоденьким любовником-сиротой, крохотным сынишкой и беременной от М.В. Глинки дочерью уехала в Лубны и приземлилась на шею папеньки Полторацкого. Это к вопросу о родительской деспотичности. Я уже готова сострадать ее отцу.

Но тут почил в бозе многократный рогоносец Ермолай Керн. Исхлопотав пенсию, прекрасная вдова наконец обрела свободу и экономическую независимость. Обрела, чтобы… тут же с оной расстаться. Дама решила употребить юнца с потрохами и, дабы птичка не упорхнула, мерой пресечения избрала законный брак. Как ни крути, Анне Петровне шел 41-ый год.

Можно назвать сей акт безрассудством, а можно - глупостью. Этим решением она раз и навсегда вогнала себя и своих близких в нищету. Денежное довольствие вдовам платили по замужество, так было с Пушкиной, так было и с Керн. Напрасно деспотичный папенька слезами заклинаний молил непутевую дочь, «молодые» обвенчались, пенсион отобрали. Для пущей надежности всегда послушного мужа выдернули с военной службы: чтоб шалопаи-товарищи не развращали, - и молодой офицер остался без жалованья. Юная семья по макушку погрузилась в сокрушительную бедность, из которой много лет не могла выбраться. Решительность, которую заметил в Анне Керн Пушкин, явно граничила с детской беспечностью.

В любовном вопросе, впрочем, она не проиграла. Наивный пастушок любил мать Амура без памяти, он полностью удовлетворил ее ненасытную страсть к обожанию. Выйдя замуж, Анна Петровна успокоилась, остепенилась и обрела иммунитет к штанам. Да и то сказать, возраст поджимал, от прежнего «гения чистой красоты» мало что осталось… Под фанфары всеобщего неодобрения молодая семья начала длинный путь.

Путь был тернист. Молодой муж, мягкосердечный и слабовольный, не отличался предприимчивостью. Он не умел говорить «нет»; пребывая на чиновничьей должности, по своей мягкотелости попал под суд за компанию: ушлые сотоварищи вовлекли его в уголовную историю (не зря Анна Петровна опасалась дурного влияния на великовозрастного дитятю). Виноградского оправдали, но с тех пор даже на частную службу его брали с опаской. Жили супруги крайне скудно. Анне Петровне приходилось брать на дом шитье, Александр Васильевич подрабатывал игрой в преферанс, они скитались из дома в дом; под конец женщина продавала письма Пушкина – по 5 рублей за штуку. Как-то Вульф по ее просьбе переслал Виноградским сто рублей; незадачливый пастушок благодарил бывшего любовника своей жены:

«Бедная моя старушка прослезилась и поцеловала радужную бумажку, так она пришлась кстати».

Сто рублей супруги тянули целый год, существуя без кофе, чая и прочих прелестей жизни.

Любви при этом было вдосталь. Мать Амура подмяла под себя мужа полностью, Виноградский держался за юбку жены – музы, которую некогда воспевали поэты; эта статья была предметом его тщеславия и стареющая Керн всячески его раздувала. Замечательна ее интерпретация отношений с Пушкиным, в передаче мужа звучащая так:

«Многие женщины, воспаляемые огнём его речей и страстию его взглядов и манер, увлекались им до цинизма… Некоторые, разумеется, весьма немногие, допускали даже непозволительные ласки – персидские или содомские удовольствия… И он их не уважал, кроме тех, которые держали себя вдали от него, как например, моя жена и некоторые другие. Она, моя голубка, светлым, чистым взглядом, своими скромными манерами и речами, своею простотою, исполненною невинности сердечной, своим поэтическим идеализмом и высшими воззрениями на жизнь исключала возможность грязных поползновений и была воспета Пушкиным как «гений чистой красоты»».

Ай да Анна Петровна, ай да…

С годами Керн превратилась в капризную тучную старуху, то приторно ласковую, то брюзгливую и «циничную»; из всех плотских радостей у нее осталась одна - еда. Впрочем, не утратила она интереса и к радостям литературным и, потеряв зрение, заставляла читать себе вслух. «Невысокая, полная, почти ожиревшая и пожилая, старалась представляться какою–то наивною шестнадцатилетнею девушкой, вздыхала, закатывала глаза и т. п.». Что в молодости было мило, с возрастом стало претенциозно и смешно. По наблюдению злоязычной М.В. Алтаевой-Ямщиковой, мадам Виноградская все никак не могла забыть, что когда-то была обаятельной и вдохновляла самого Пушкина, о чем напоминала к месту и не к месту, и всем и каждому.

Молодой муж, «всё ещё влюблённый в этот памятник пушкинской эпохи», поддакивал супруге, прислуживал и во всем себя принижал – по-сиротски. «…Без неё он был развязнее, веселее и разговорчивее…» Частенько они молча сидели в комнате, не произнося ни слова, как некогда супруги Керн… Не думала ли в те дни Анна Петровна, вывязывая на продажу чулки, что со вторым браком промахнулась, как и с первым, и сладкий воздух любви – вещь, конечно, приятная, но как быть, когда муж словно чемодан без ручки – и нести тяжело, и бросить жалко?..

У него был свой рецепт семейного счастья - спокойствие ради спокойствия:

«Спокойствие лучше всего; тот неблагоразумен, кто питает семейную жизнь ссорою. Супруги должны смотреть на недостатки один другого снисходительно».

Больше всего на свете он боялся конфликтов.

Та же Алтаева вспоминала, как муж и сын, «оба долговязые, рыжеватые, с лошадинообразными неумными лицами», шептались, когда Анна Петровна рыдала на плече певца, исполнявшего «ее» романс: «Папаша, мамаша так расчувствовалась, что завтра же начнёт гонять нас с тобою по всему Киеву искать ей розовую конфетку, точь–в–точь такую, как получила она когда–то из рук самого Пушкина»…

А.В. Виноградский оставил обширный дневник и мемуары, больше похожие на собрание сплетен, местами глуповатых и злых, нежели на непосредственные воспоминания, - в духе отрывка о Пушкине. Кроткий и бесконфликтный в жизни, на бумаге он вымещал свое недовольство - даже благодетелями, что давали им кров и приют. Неизменно падает ниц он лишь перед гением чистой красоты и музой литераторов. Надо сказать, в своих записках Анна Петровна почти не упоминает о втором муже, в то время как Александр Васильевич пересыпает страницы умилительными пассажами о «мамаше», «старушке», «голубушке моей родной», «моей милой голубушке». Он так старательно и помногу повторяет о своем счастии, что возникает сомнение: а для себя ли он пишет дневник?..

Словно супруга заправского литератора, он стенографировал женины воспоминания, редактировал, разбирал записи. Под старость его коробило, если другие не разделяли его пиетета перед «старушкой»: «Я заметил: кто не понимает, не любит моей жены и не сочувствует ей, тот очень пошлый, бездушный, сухой, холодный эгоист», - обижался мужчина.

К Пушкину, Вульфу и прочим он не ревновал, он как-то умел составить приятную для себя картинку. Ревновала пастушка его немолодая Бавкида, могла, например, надуться за то, что 40 лет назад он назвал кузину хорошенькой, что приводило супруга то ли в испуг, то ли в умиление. Вообще, по замечанию другого классика, И.С. Тургенева, это было семейство «приятное, немножко даже трогательное и в то же время комичное».

Впоследствии они как-то сравнялись годами, Виноградский состарился преждевременно, словно старая жена съела его, и умер он раньше супруги, ему было 59 лет. Семидесятидевятилетняя Анна Петровна пережила пастушка на четыре месяца.

Тургенев, которому Анна Петровна непременно пожелала представиться, с почти пушкинской иронией писал Полине Виардо:

«Вечер провел у некой m-me Виноградской, в которую когда-то был влюблен Пушкин. Он написал в честь ее много стихотворений, признанных одними из лучших в нашей литературе. В молодости, должно быть, она была очень хороша собой, и теперь еще, при всем своем добродушии (она не умна), сохранила повадки женщины, привыкшей нравиться. Письма, которые писал ей Пушкин, она хранит как святыню; мне она показала полувыцветшую пастель, изображающую ее в 28 лет: беленькая, белокурая, с кротким личиком, с наивной грацией, с удивительным простодушием во взгляде и улыбке… немного смахивает на русскую горничную в роде Варюши. На месте Пушкина я бы не писал ей стихов».

Еще о Пушкине - в "Деле Пушкина"