Марк из Сирмия

Глава 1

Из предисловия к изданию «Fragmenta Historicorum Romanorum» (Bibliotheca Teubneriana, Лейпциг, 1904 г.): Настоящий фрагмент был найден в архивах аббатства Санкт-Галлен среди неклассифицированных списков Поздней Античности. В отличие от хроник Зосима или Иордана, этот текст носит характер частных записок, составленного офицером среднего звена. Авторство принадлежит Луцию Валерию Руфу, ветерану иллирийских кампаний.

Я, Луций Валерий Руф, бывший трибун VII легиона Клавдия, пишу сие в Никополе, на двадцать третьем году после того дня, память о котором не оставит меня, доколе дух мой пребывает в этом теле. Десница моя ныне плохо повинуется письму с тех пор, как вражеское копье раздробило кость на болотах Абритта, однако разум еще сохраняет ясность. Я помню лица своих соратников, помню и лик божественного Деция в тот час, когда видел его среди живых в последний раз.

Многие из тех, кто мог бы поправить мой рассказ, уже похищены смертью. Одни пали там же, в топи; других сокрушило бремя лет. Посему я пишу, зная, что мне не с кем более спорить о подробностях, и сие сообщает печаль. Пусть это будет не история, изложенная для потомков учеными мужами, но свидетельство очевидца, который, находясь в седле у преторских ворот, видел выдвижение колонн и не предполагал тогда, чем это кончится.

В июньское утро на третий год трибунской власти Деция Августа, едва забрезжил рассвет над плато у Абритта, резкий сигнал буцин поднял лагерь. Презирая покой в силу суровости своего нрава, Август поднялся прежде всех и лично понуждал префектов и трибунов к немедленному выступлению. В тот час в легионах не разводили огней и не готовили пищи: император, снедаемый желанием настигнуть неприятеля и смыть позор прежних поражений, велел выступать без принятия еды; он держался того мнения, что голод сообщает воину ярость, тогда как сытость рождает медлительность.

Не было тогда торжественного молчания, подобающего эпосу, то утро запечатлелось в памяти иначе: до слуха долетал кашель новобранца, чья слабая грудь не выдержала сырости речных испарений; я велел центуриону немедленно унять несчастного, дабы этот недобрый звук не нарушал покоя строя; вокруг же стлался туман, столь плотный, что местами скрывал даже частокол лагеря.

В ожидании сигнала легионеры затягивали ремни и разбирали щиты. Центурионы обходили ряды, выправляя строй, пока когорты не замерли в тумане, ожидая приказа Августа. У задних ворот лагеря торопливо вьючили самое необходимое; тяжёлая кладь и палатки оставались под охраной ветеранов: Деций не желал, чтобы армия была отягощена по примеру варваров. Тессерарии уже прошли по рядам, передавая дневной пароль: «Felicitas Saeculi». Счастье века. Боги, верно, посмеялись над нами в тот день.

Минувшим вечером, накануне битвы, Август принёс жертвы богам у стен Абритуса. Жертвоприношения были пышными; гаруспики, осмотрев внутренности жертв, объявили знамения благоприятными. Не знаю, верил ли в это сам Деций, но солдаты обрели в том надежду. Той же ночью в претории разведчики доложили следующее: силы готов насчитывали до тридцати тысяч воинов, не считая обозных и пленников, захваченных в Филиппополе, городе, павшем с позором, о котором избегали упоминать в присутствии императора. Добыча была столь велика, что обоз более напоминал переселение народа, нежели движение армии.

Скажу здесь особо о самом неприятеле, коего я имел случай изучить в прежних кровавых схватках под Никополем. Люди Книвы были иными, нежели рейнские племена: их пешие дружины бились плотными толпами под прикрытием щитов. Вожди выделялись богатством снаряжения, иные же пользовались римскими лориками, снятыми с убитых. Конница их, хоть и немногочисленная, умела действовать стремительными налётами. Помимо готов, в их рядах шли карпы, народ свирепый и искусный в стрельбе из лука.

На рассвете Деций принял разведчиков. Основные силы готов обнаружились в трёх милях к северу. Варвары заняли позиции по краю низины, перекрыв проход между холмами. Август выслушал сие с тем спокойствием, которое иные называют упрямством. Марк Клавдий Сабин, легат XIV легиона, знавший коварство здешних болот, предложил совершить обходной манёвр. Но Деций, будучи уверен в превосходстве своих легионов, молвил: несправедливо полагать, будто величие римлян может быть остановлено вязкими топями; неприятель ныне стеснён добычей и прижат к болотам; если не явить натиск, они рассеются подобно дыму; посему нам надлежит искать победу в стремительном нападении. Цезарь Геренний Этруск поддержал отца с горячностью, свойственной юности: победа, по его словам, сама шла в руки, и медлить было недостойно римского оружия.

Птицы над лагерем не умолкали всю ночь, а после совета говорили, будто один из орлов сорвался с древка; сам я знамений не искал, лишь взирал на туман над низиной. Вскоре солнце коснулось вершин плато, и трубы подали сигнал. Преторские ворота разошлись, и колонна двинулась вперед: первыми иллирийские всадники, за ними стрелки вспомогательных когорт, следом тяжёлая пехота легионов.

За воротами лагеря Август придержал коня и обратился к строю с речью. Говорил он о том, что прежние неудачи были плодом измены, а ныне враг стоит открыто; слова его были кратки, словно не нуждался он в убеждении, а лишь напоминал о должном. Когда же он умолк, строй ответил грозным гулом, ударяя мечами о щиты. Затем запели трубы, и легионы двинулись вперёд.

Путь к низине мы прошли в походном порядке. Колонна шла в четыре шеренги по ширине дороги: передовые когорты впереди, в хвосте ветераны и преторианский резерв, иллирийская конница двигалась по обочинам. Вскоре появились следы варварского войска: рытвины от тысяч ног и брошенный в беспорядке скарб. У одного из ручьёв мы миновали тела наших разведчиков, павших в недавних стычках; в горячке марша мы оставили их без погребальных костров; центурионы не давали задерживаться, однако взоры воинов невольно обращались к мёртвым.

Наконец, по сигналу дозорных, колонна остановилась для разворота в боевой порядок. Перестроение заняло более времени, нежели надлежало: правый фланг упёрся в болотистый берег ручья, и когорты пришлось сдвигать прямо на ходу. Когда линии выровнялись, на дальнем краю низины чернела стена щитов. Готы ждали.

Деций развернул армию в боевой порядок: вспомогательные когорты с лучниками и пращниками впереди, тяжёлая пехота за ними, иллирийская конница на флангах; наместник Верхней Мезии Требониан Галл с вексилляциями встал на левом крыле, прикрывая тыл. Трибуны носились вдоль рядов, выправляя интервалы, центурионы осипшими голосами гнали воинов на места. Август молча взирал на застывшее впереди войско, пока легат Марк Клавдий Сабин докладывал о готовности.

Вновь взревели трубы. Лучники и пращники двинулись первыми; неприятель отвечал криком и дротиками. Когда расстояние сократилось, передовые отряды метнули пилумы и ударили. Щиты сомкнулись, строй навалился на строй; начался бой, тяжёлый и упорный. Варварские ряды качнулись. Несколько раз казалось, что готы уже сломлены, но всякий раз наши подавались назад, когда град карпских стрел осыпал фланг; однако пехота снова шла вперёд. Я видел, как примипил Марк Целер двумя ударами свалил конного варвара, прорвавшего строй.

На правом фланге, между тем, конная ала ввязалась в бой прежде срока, варвары осыпали её стрелами ещё до того, как сошлась пехота, и теперь она топталась на месте, неся потери. Там же сражался и консул Геренний Этруск; вскоре из самой гущи боя вырвался всадник. Осадив коня перед императором, он доложил: сын его сражен стрелой в горло и смят собственной конницей. Немало полководцев отступило бы, получив подобное известие; Деций не был из их числа. Я сам был свидетелем того, как император принял известие, не обнаружив ни единым движением своего волнения. Затем, подозвав меня, он сказал следующее: конница пребывает в бездействии, и мне надлежит немедленно отправиться к префекту Титу Флавию Платору, дабы уяснить причину такового замедления; приказ же Платору состоит в том, чтобы тот незамедлительно вел людей вперед: фланг варваров должен быть смят, пока они связаны боем с пехотой.

Я поскакал к флангу, однако стрела поразила коня прежде, чем я достиг цели. Животное рухнуло, придавив мне ногу, и лишь помощь двоих легионеров позволила мне подняться. Подхватив щит одного из павших, я не успел даже осмотреться, ибо в тот же миг варвары навалились всей своей свирепой массой. Так я оказался в гуще схватки простым воином, стиснутым в рядах, где чужой щит стал моей единственной защитой. Поручение императора потеряло всякий смысл: в этой тесноте я не мог более распоряжаться ни чужими жизнями, ни собственной судьбой.

Ко мне пробился опцион Секст Плавт; он не стал спрашивать, что трибун делает в строю пехоты, а лишь крикнул, чтобы я держался рядом. Я бился как умел: щитом толкал, мечом разил коротко и часто. Плавт сражался рядом, призывая людей смыкаться и держать строй. Когда сигнифер упал, опцион, отбросив расколотый щит, подхватил знамя и продолжал биться, сжимая древко в одной руке и меч в другой. Наконец варварский строй не выдержал и дрогнул. Германцы начали отходить, и когорты устремились за ними. Август со своими преторианцами выдвинулся вперёд, и войско встретило его единодушным рёвом.

Между тем передовые силы уже втянулись в низину на треть мили. Трава становилась выше, земля вязкой; воин в полном снаряжении терял силы вдвое быстрее, увязая по колено в тине. Вторая линия столкнулась с первой, не имея возможности развернуться. Не было более интервалов; каждый сражался сам по себе среди воды и осоки. Тогда с флангов карпы открыли стрельбу с удвоенной силой. Ряды редели; приходилось буквально вырывать ноги из трясины, чтобы сделать хотя бы шаг; теснота была такой, что убитые не падали, а оставались зажаты между живыми. Я хватал солдат за плечи, толкал их в бреши строя и пытался докричаться до ближайших центурионов. Мы едва ворочали щитами, потяжелевшими от налипшей грязи; каждое движение давалось с трудом. Я успел достать одного из тех, кто прорвался сквозь копья первой линии, но прежде чем выдернул клинок, варвары прорвали строй. В этом месиве из локтей и щитов невозможно было даже обернуться, чтобы увидеть, кто стоит за спиной. Слышались голоса, взывавшие к императору и к Галлу, чей резерв всё еще стоял на сухом берегу, но наместник не сделал ни шага нам на помощь.

Вскоре пал и Плавт, сраженный стрелой. Я двинулся к нему, чтобы подхватить выпавший сигнум, но копье ударило меня в правую руку прежде, чем я успел до него добраться. Рука отказала, меч ушёл в воду. Я успел лишь увидеть, как варварский топор идет мне в плечо, уклонился, лезвие скользнуло по шлему, и тьма застлала мои очи. Больше я ничего не помнил.

Очнулся я лишь глубокой ночью, когда забытьё сменилось холодом болот. Я лежал лицом в липкой жиже, погребённый под телами павших и грудой щитов, что скрыло меня от взоров готов, рыскавших по полю с факелами. С великим трудом я выполз из топи. К исходу второй ночи я вышел к заставам Требониана Галла. Там я узнал, что я один из немногих, кому удалось выйти живым, тогда как Галл уже был провозглашен императором и заключил с готами позорный мир.

Что же касается самого Августа, то дальнейшая судьба его долго оставалась сокрыта во мраке. Рассказывали следующее: видя, что войско его гибнет под тучами стрел, Деций погнал коня туда, где гибли его люди, дабы личным примером удержать строй. Там император был окружен варварами и, пронзённый многими копьями и не имея опоры под ногами, он пал. Тело его так и не нашли, погребения не было.

Однако cудьба Геренния Этруска не оборвалась при Абритте, хотя Галл уже донёс Сенату о его гибели. Он нашел меня в Никополе, изуродованный, едва узнаваемый: рана в горле не лишила его жизни, но превратила голос в хрип, а лицо было иссечено шрамами.

Геренний не искал возвращения титулов, и это было благоразумно; по моему содействию и с помощью подложных списков VII Клавдиева легиона он был зачислен в иллирийские вспомогательные когорты под именем Марка из Сирмия. Я лично представил его трибунам наставником в оружии, сославшись на то, что ветеран лишился речи в стычке с карпами. Два года он провёл в лагерях, был суров и методичен в муштре, cолдаты его боялись. Он не замышлял заговоров, лишь учил солдат владеть оружием и держать строй.

Когда Эмилиан поднял мятеж, именно эти манипулы первыми двинулись на юг. У Интерамны, где Галл нашёл смерть от рук собственных воинов, Геренний не выходил вперёд и не заявлял прав на пурпур, просто стоял в стороне и смотрел. После этого он исчез, оставив мне лишь свой центурионский жезл. Ушёл ли он за лимес к варварам или в глубь Паннонии, мне неведомо.