Малуша. Невенчанная княгиня

Глава 1

Долгие осенние сумерки опускались на княжий терем. В гриднице, где в медных шандалах догорали свечи, воздух густел от запаха медовухи и воска. Малуша, прижимая к груди серебряный кубок с целебным питьем, осторожно ступала по старым половицам. Среднего роста, с темными волосами, заплетенными в тугую косу, она всегда притягивала взгляды. Большие серые глаза с золотистыми искорками делали ее лицо не просто красивым, а игривым и сияющим.

Малуша спешила к княгине. Ольга, несмотря на возраст, сохранила властный взгляд и твердый голос. Но перед ненастьем хворь ломила ее кости, и госпожа потребовала снадобье из кореньев малины и зверобоя.

Ветер гулял за стенами терема, шевелил соломенные крыши. Где-то далеко, за частоколом, выла собака.

Малуша уже хотела повернуть в покои госпожи, но вдруг перед ней возникла знакомая высокая фигура.

— Не спится, робичица? — раздался низкий голос.

Святослав стоял, опершись плечом о дубовый косяк. Простая холщовая сорочка, перехваченная кожаным поясом, никаких гривен на шее — только верный меч у бедра в обтянутых сафьяном ножнах. Таким она любила его больше всего — без княжеских побрякушек и лукавого притворства.

— Княгине питье несу, господин, — опустила глаза Малуша, чувствуя его пристальный взор.

— Матушка спит?

— Только что на ложе возлегла.

Святослав шагнул ближе, и пламя ее свечи дрогнуло, осветив его голову с длинным чубом. Он не был похож на других княжичей, что пировали в гридницах, слушая гусляров. От него пахло дымом и лошадьми — как и подобает воину, проводившему большую часть жизни в седле.

— Ты дрожишь… — сказал Святослав, и его рука, шершавая от стремян, клинков, коснулась ее запястья.

— Темно уже…

— Ложь. Ты не из робких. Видала кровь, видала смерть. Чего же боишься?

Она не ответила. И не боялась. Но сердце ее затрепетало, как пойманная птица в кулаке охотника — отчаянно, беспомощно, безумно!

Он знал ее историю, знал, что она дочь Мала Любчанина, купца из Любека. Ольга взяла осиротевшую девочку в служанки, когда та была еще ребенком.

Но Святослав смотрел на Малушу не как на ключницу. В его глазах читалось то, что заставляло девушку по ночам просыпаться в поту.

— Ты не такая, как другие, — сказал он тихо.

Она не успела ответить — из покоев донесся кашель Ольги. Малуша отшатнулась, но князь не отпустил ее руку.

— Придешь сегодня? — спросил он твердо.

И она, коря себя за слабость, кивнула.

Так началась их тайная любовь — украденные мгновения в полумраке его покоев, куда она пробиралась скрытыми ходами; поцелуи в лесу, где на ковре из трав он впервые назвал ее светом очей своих, а она, смеясь, поправила ему чуб, растрепавшийся в пылу страсти. В саду, где цвели груши, он вплетал полевые ромашки в ее волосы и шептал, что ни одна княжна не сравнится с ее красотой.

Но самыми дорогими были ночи в старой баньке у реки. В жарком парном воздухе, когда в печи потрескивали поленья, он обнимал так крепко, будто хотел навсегда пригвоздить к себе. Его руки скользили по ее телу с бережной нежностью, а горячее дыхание обжигало шею, когда шептал на ухо слова, от которых учащалось биение пульса. Словно перед ним не ключница, а княжна заморская.

В часы его рассказов о походах — о том, как рубился с хазарами у стен Саркела, как гнал войска до самого Итиля — она чувствовала себя не рабыней, а равной.

— Ясенька, — прошептала она однажды, прижимаясь к его груди и ощущая, как стучит сердце под ее ладонью. — А почему тебе… не взять меня в жены?

Святослав сжал ее руку — так крепко, что она почувствовала, как заныли пальцы. Его взгляд вспыхнул, словно угли в очаге. Голос прозвучал низко и хрипло, и каждое слово обожгло каплями раскаленного воска:

— Малуша, не по нраву мне ложь, как не по нраву трус на рати. Жениться на тебе не могу. Не потому, что не хочу, а потому, что не вольны мы с тобой в этом. Ты прислуга матери, а я Игорев сын. И хоть ты мне милее всех, но княгиней тебя не признают ни дружина, ни вече. Зашепчутся крамольники: «Смотрите, князь на рабе женился!» Я мог бы взять тебя в жены — кто мне запретит? Но не в том моя правда. Я в седле живу, в дыму битв, а не в тереме на подушках. Мне бы твоих речей да твоих рук ласки хватило, а княгиня мне не надобна. И ещё… — Он замолчал, и глаза его стали темнее черного неба — такими бездонными и печальными, что у нее внутри все сжалось, будто птица, почуявшая приближение зимы. — Если б я тебя венчальной фатой одел, византийцы шептаться бы сразу стали: «Смотрите, варвар на холопке женился!» А мне с ними еще воевать. И с печенегами. И с хазарами. Не могу я дать им повод зубы скалить над русским князем.

Он резко отпустил ее руку, подошел к окну и прошептал:

— Вот когда все земли от Переяславца до Киева под одним мечом будут, вот тогда, может…

Малуша вдруг рассмеялась — горько, по-волчьи:

— Значит, так и заживем: ты с мечом, а я во тьме?

Святослав обернулся. В глазах вспыхнуло что-то яростное, почти безумное.

— Нет. Будет у нас сын. И будет он князем. Клянусь тебе Перуном и Велесом. Пусть даже мир восстанет, но кровь моя в нем возьмет свое. Я сказал матери, что ты люба мне…

Она не выдержала — стремительно рванулась к нему, обвила руками его шею и, встав на цыпочки, жадно прижалась губами к его устам. В этом поцелуе было все — невысказанная боль, прощение и смесь отчаяния, страсти… Все, что превращало рабыню в царицу, а воина — в покорного пленника.

А потом пришла весна, и он уехал. Дружина ждала у ворот, кони ржали, бряцало оружие. Князь обернулся лишь раз:

— Вернусь и женюсь! — сказал он на прощанье.

Но не вернулся.

Когда Ольга узнала, что ключница носит ребенка Святослава, гнев был страшен. Старая княгиня не могла допустить, чтобы ее сын, наследник, смешал благородную кровь с кровью рабыни, безродной дочери купца.

— В село! — приказала она. — Чтобы и духу ее здесь не было!

Малушу отправили в Будутино, подальше от княжьего двора. Там, в душной полутьме крестьянской избы, на соломе, она и родила мальчика. Бабка-повитуха, перерезав пуповину, прошептала:

— Крепкий… Будет воином.

— Назову Владимиром, — ответила Малуша, глядя в синие глаза младенца. — Владеющий миром.

Владимир рос — дикий, ярый, с глазами отца и упрямством матери. В его жилах текла кровь воинов и князей, поэтому Ольга скрепя сердце забрала мальчика в Киев. Малуша на прощание сняла с шеи деревянный оберег — тот самый, что когда-то вырезал для нее Святослав. «Пусть хранит тебя, как хранил меня», — прошептала она, завязала его на шее Владимира, а потом тайком сунула в ручонку сына горсть родной земли.

Через годы он прогонит из Киева старшего брата Ярополка и станет великим князем Киевским.

А еще позже, когда, седой и дряхлый, он будет стоять на холме, глядя, как народ крестится в водах Днепра, кто-то спросит: почему он выбрал веру Христову?

Владимир задумается и вспомнит слова священника: «Во Христе нет ни раба, ни свободного». Вспомнит рассказы о том, как отец перед смертью прошептал: «Малуша», а мать в последний миг назвала имя — Святослав… Их любовь была грехом для мира, но не для Бога. Пусть же новая вера станет искуплением для всех, кто любит вопреки.

Князь опять посмотрит на реку. И ему покажется, что там, вдалеке, стоят двое — высокий воин в доспехах и женщина в простом платье. Святослав и ключница с красивым именем Малуша.