«Маленький двор»

Глава 1

«Маленький двор»

Глава первая «Чудесные дни»

Я жил в сером и унылом городе Чёрнск уже пять лет. Не могу сказать, что эти года мне запомнились надолго, ведь, как только у меня появилась возможность про это всё забыть, я с улыбкой на лице это сделал. Всё, что я здесь прожил, не было каким-то наказанием для меня или что-либо связанное с этим. Попросту, когда я был ребёнком, в моих фантазиях огромный, изящный город был лучше какой-то маленькой деревне на границе с Кавказом. Я рвался в эти города. Я хотел видеть балы, праздники, вечерние и литературные клубы и всё то, что я мог прочитать в газетах нашей маленькой деревни. И я был ими восхищён. Они дарили то тепло и то настроение, с которым я до того момента только выступал на праздниках. Но, к сожалению, тогда меня мало кто выслушал. Родители были против, да и я не очень хотел отдаляться от своего маленького домика, где я только нашёл тогдашних, хороших друзей, с которыми и по сей день бы общался, но всё резко переменилось…

В один из ясных и тёплых весенних вечеров, заходя в комнату к своим родителям, услышал я звук, схожий с тем, когда что-то разбивается вдребезги, но при этом ничего из посуды или других любых приборов в нашем доме не могло издать такой звук. Я тут же развернулся и побежал, ведь понимал, что могла произойти какая-либо беда. Бегал я так минуты две, пока из кладовой не начали доноситься звуки мышей, будто бы ликовавших над чем-то. Тогда мне было не очень страшно. Мой папа научил меня бороться с этим глубоким страхом темноты, когда показывал мне различные смешные и не очень тени, всегда приводя всё к битве и хорошему окончанию, поэтому, когда я понял, что звук, поразивший меня ещё несколькими минутами ранее, исходил из кладовой, то я, начиная спускаться по этой тёмный, стременной лестнице, совсем не задумался о том, а где мне найти в этом отдалённом от нас месте свет. Спустился я, на удивление, очень быстро, подперев после люк, ведущий меня сюда, этой же лестницей, которую, как мне тогда казалось, я очень хорошо закрепил. Наконец нащупав подомной землю, я с храбростью и мужественностью спрыгнул вниз, ожидая, что там меня ничего не будет ждать, но при этом я приземлился на неизвестную мне красную жидкость, полностью подволочившую нижний ярус кладовой. Небольшой свет всё ещё падал от подпёртого люка, поэтому, рассматривая эту жидкость, я смог найти и её источник… Безглазое, пустое нечто, с огромной линией на всём лице немножко колыхалось на алой воде. Звуки же всё ещё кипели в нём. Я слышал писк везде. В его ухе, в желудке, даже выходящий нос из его глазницы… Я был не готов к этому. Тут же бросившись к лестнице, я ненароком задел её основание и, начиная что-то кричать и бормотать, повалился вниз, прямо под эту кровь, при этом падая очень медленно. Свет же пропал тут же, как я задел лестницу, а поэтому, сидя в тёмном, мокром углу и отгоняя всех, кто пытался ко мне подойти, я вспоминал его и в моих глазах также становилась очень пусто. Я не знал этого человека. Его костюм был деревенским, наполненным каким-то сеном и другой требухой, рядом лежала соломенная шляпа, которая уже полностью была окутана кровью. Через некоторое время я начал думать, что это было обычное чучело, которое мы обычно оставляли на улице и так оно стояло три месяца, пока мы ему всё не меняли и не ставили на новое место, но я тут же начал отбрасывать эту идею, ведь вино мы не храним, да и денег нам на него не очень-то достаточно, а также меня повергли в шок эти синие, огромные жилы на всём его лице и ниже. Я сидел в темноте. Мне было очень страшно что-либо говорить, но тут и там, иногда, слышались разные шорохи, писки и какое-то странное нашёптывание, будто бы он меня звал к себе… Звал принять свою участь! Я сидел там часов пять, пока кто-то не открыл дверцу в этот чулан.

- Коленька, ты здесь? – милый, девичий голосок раздался по всему чулану, из-за чего все мыши тут же начали бездорожно шататься и бегать, создавая странный, водяной звук.

- Амина?! – робко сказал я, смотря на открытую дверцу и жадно глотая поступающий оттуда свет – Постой, не смотри сюда! Тебе лучше не знать, что я здесь делал…, можешь отойти? – добавив, поспешил поднимать полностью красную лестницу.

- А что с тобой там произошло? – настойчиво начала интересоваться она, всё больше мне этим надоедая

- Говорю же, что ничем… Из-за неаккуратности люк закрылся, а я задремал. Хорошо, что ты меня разбудила – быстро что-то бормоча себе под нос, проговорил я, всё смотря на эту зелёную, шаткую дверь с вырезанным числом 3. Как я его не замечал, я не знаю, но, быть может, оно появилось здесь недавно, да и оно было выделено, как римское, чуть только походя на привычное мне.

Быстро вбежав наверх и захлопнув эту чёртову дверь, я с улыбкой посмотрел на Амину. Она же не ответила мне взаимной улыбкой и смотрела на меня очень кроткими и опасными в этот момент глазами. К слову, нужно посветить и ей некоторое время повествования. Она не была местной в нашей маленькой деревне, и я её знал только лишь потому, что, поселившись рядом, она часто прогуливалась с её матерью по лесу, собирая различные травы и готовя после снадобья для всего нашего маленького поселения. Она же также рвалась в город и хотела хотя бы в свои семнадцать лет начать жизнь, как врач, но не у нас, а там, в ближайшем городе к нам городе. Её красота влюбляла в себя всех, кого только нельзя, но она им кротко и быстро отказывала, доверяя только тем, кто её впоследствии оставлял одну. К этому времени и я начал было посматривать на её идеальную к моим глазам фигуру, но тут же отвернулся, ведь понимал, что это не сможет даже начаться, а закончиться и то хуже всего. Её глаза были зелёного, ближе к ярко жёлтому, оттенка, который придавал её изящным нарядам новую жизнь в глазах всех. Я же, в свои те же пятнадцать, никак не мог этим разжиться и страдал от своего одиночества, по многу раз на дню уходя за наш маленький сарайчик, где не было никого и ничего, лишь только маленькая дырочка в заборе, куда я часто посматривал, видя там огромное, засеянное, жёлтое поле, где трудились и всё ещё трудятся множество бедных стариков, отдающих дань барину в половину от своего посева. Мои глаза хоть и были голубы, и я радовался, когда кто-то снова заострял свой взор на них, но частенько выбирал вместо этой любви или красочной дружбы какие-то отдалённые от людей места, попросту сидя на месте и смотря куда-то вдаль, представляя свой город мечты. Но, при этом, я мог разделить своё одиночество не только с лучшими для меня тогда друзьями, но и с Аминой, которая часто наведывалась к нам в дом, отдавая приготовленные лекарства моему тяжелобольному отцу. Я был ей всегда благодарен. Она воровала это у своей добросовестной матери, которая, хоть и делал нам небольшую услугу, убавляя цену на многие товары, но, всё-таки, не могла нам их бесплатно отдавать. Мы же, не смотря даже на очень маленькую цену, не очень часто покупали их, ведь деньги были в этом доме не так часты, а Амина же приносила нам их бесплатно, после списывая пропажу на крыс или же обычный ветер, который подул было из соседнего окна. Такая помощь помогала и мне. Я видел, на что могут быть способны люди и как они могут быть добры к другим, поэтому я отвечал её тем же, иногда что-то принося или же отдавая своё. Так мы с ней и подружились. Конечно, бывали и разные ссоры с нами, а также бывало и те дни, когда мы будто влюблялись друг-в-друга, но тут же, неловко сидя возле наших плеч и краснея от этого прикосновения, забывали это чувство (Наверное, это было к лучшему). Но сейчас, смотря на неё, я понимал, что или что-то не так со мной, или же начались проблемы и у неё.

Посмотрев на себя, я снова ответил на свой вопрос. Вся моя рубашка полностью пропиталась той водой, и я был мокрым, красным мальчиком, который только что с огромной улыбкой выбрался из чулана и удивительно спрашиваю, что же со мною не так, при этом отмалчиваясь про весь тот ужас, который только мог там произойти.

- Слушай… Наверное, я не очень вовремя зашла к тебе! Пожалуй, зайду позже! – резко проговорила она, как только я посмотрел на свои руки, которые также были в этой красной воде, напоминавшую мне во всё то время кровь.

- Нет, постой! – я резко схватил её за её зелёное платье, которое на том месте тут же стала красным, и, покраснев ещё сильнее, разжал свои руки и посмотрел на её лицо. Оно также было красным. Но я тогда не понимал, от чего же. -Прости! Я сейчас совершенно ни о чём не могу думать, как об этом чулане и разбившемся кувшине… Меня, видимо, сегодня будут из-за него наказывать и я опять всю ночь пролежу на этой скамье! – с жалостливым лицом добавил я, вспоминая все рассказы, которые я только мог прочесть накануне.

- Нет, мне правда нужно уходить! Уже два часа и моя мама скоро пойдёт в лес! А за платье… Не беспокойся! – с красным от волнения лицом сказал она и тут же выскочила в открытую, входную дверь, также быстро её захлопнув.

- Два часа?! – вскрикнул от ужаса я, снимая с себя всю одежду, которая только была на мне.

Это было очень опасно. Через пятнадцать минут могли вернуться мои родители и если они узнают, что я был там… Ничего хорошего не сможет произойти! Они меня частенько отговаривали от похода туда и закрывая эту дверку, но сегодня, из-за чего-то, она была открыта. За несколько минут я оббежал весь дом, найдя себе новую рубаху и штаны, чутка порванные на одном колене, и спрятал свои вещи в местечке за нашим сараем, где я очень часто любил прятаться и сидеть. Это меня и спасло. В пятнадцать минут пришли мои родители и я им не стал ничего говорить, кроме того, что к нам приходила Амина.

- Опять она? И что она на этот раз принесла? – с глубокой злостью сказал моя матушка, осматривая весь дом и быстро топая на местах, где стояла Амина.

- Отвар из грибов и ежевики для нашего папы! – сказал я, смотря на мою маму очень странным взглядом, будто бы я её люблю, но при этом и разочарован в ней.

- А ты его видел? – быстро сказал матушка, даже не замечая того, что уже минут пять она стояла на дверце в чулан.

- Нет… Он же в больнице! Я туда каждый раз ношу эти снадобья. Врачи говорят, что ему это очень приятно видеть – ещё с большим отвращением сказал я, озираясь по сторонам и пытаясь не сойтись взглядом с рядом кружащей, как мне тогда уже начало казаться, незнакомой женщиной.

- Ну, ну… - усмехнулась она, топнув один раз ногой по чулану, откуда снова начал издаваться страшный писк и грохот какой-то мебели. – Иди лучше в свою комнату. Для тебя ещё многое не понятно! – добавила она, показывая своей костлявой, старинной рукой на мою чёрную дверь.

Я повиновался. Нечего было делать в этой очень страшной ситуации. Рано или поздно она могла открыть этот злополучный чулан и увидеть там это нечто или же то. что я там оставил… По случайности я оставил там свои башмаки, ведь они слишком сильно промокли в тот момент, поэтому, чуть приподнимая свою обледеневшую ногу, я никак не заметил эту потерю и начал подниматься наверх, всё грохоча своими тяжело ступающими ступнями и ногами.

Моя матушка же была из женщин бойких и очень уверенных в себе. Она не принимала никакую помощь от других людей и жила сама, в своё удовольствие, частенько забывая обо мне. Из-за этого она и не полюбила Амину, спуская на неё всё свою снисходительное поведение и все свои оскорбительные фразы, которые она брала с базара. Пока наш отец был в больнице, докторам которой я всегда приносил эти снадобья, она была где-то в поле, но я знал, что она совсем не работает. Она живёт в долгах и эти долги пытается списать на меня, ведь, в отличии от неё, я могу ещё позволить принизить себя и начать помогать другим, при этом зарабатывая несколько серебряников или даже гривенник. Я давно уже хотел от неё сбежать. Она всё чаще и чаще меня начала будто бы провожать, складывая каждый вечер пятницы мои вещи в какой-то маленький чемоданчик и принося его ко мне в комнату, говоря, что место в том сарайчике закончилось (А у нас там всё и вправду хранилось то в бочках, то в чемоданах, которые мы смогли где-то купить, затратив при этом лишь семьдесят копеек). Мне было очень неприятно это всё, а также понимание, что где-то там один лежит мой папа, совсем не имеющий сил встать со своей кровати, а его здоровье совсем никого не волнует. Так я и пришёл к странному, но, видимо, единственному выходу.

Зайдя в свою комнату, я снова обнаружил этот чемоданчик и, сложив туда всё необходимое мне, аккуратно вышел из своей комнаты, прошёл через кухню, где и стояла спиной моя матушка и быстро выбежал за дверь, при этом её медленно открыв и также закрыв, надеясь, что меня никто не услышал. После же я напросился пересидеть ночь у нашего плотника, а через день уже отправиться с ним в город для какой-то работы. Там я и собирался остаться. Напоследок я снова вернулся к крыльцу моего дома. Прошло четыре часа, а там так никто и не появился. Я ушёл оттуда, больше не оборачиваясь. Вскоре я должен был отправиться в даль и там уже найти себе новую, хорошую жизнь!

Глава вторая «Перед отъездом»

Я уже три часа как сидел рядом с плотником, ожидая нашего приезда. Никогда до этого я не замечал красоту степных дорог, но как я мог так быстро пропустить целый день своего повествования, ведь у меня было так много не сделанных дел, а я уже здесь, в кибитке, еду прямо до нашей первой, а для последней остановки? Об этом я и расскажу.

После того, как я сбежал со своего дома, я, конечно, не очень быстро освоился. Боль, которая меня посещала ещё со вчерашнего дня, когда моя матушка так небрежно отнеслась ко здоровью отца, всё ещё меня навещала. Я не мог встать. Тридцать минут я лишь смотрел в потолок и слушал играющие за окном песни, которые с самого утра навещали меня и всю околицу, будто приветствуя сегодняшнее воскресное утро. Но, весь день лежать и грустить никак нельзя было, ведь всё, что нужно было мне сделать, могло быть только сегодня и не минутой позже! Я встал, чуть не упав на свой ещё с того дня колющий бок, быстренько напросился на завтрак с плотником, который меня очень радушно принял и, начиная с ещё с того вечера, я мог быть с ним, как со своим отцом, весело общаясь с ним и часто обнимаясь, прижимаясь к его груди и пряча тем самым слёзы, всё чаще выходившие из моих глаз. Я с ним уже договорился. Я рассказал ему свой план и высказал всё своё намеренье. Он меня поддержал. Сказал, что будет меня ждать даже через пять или десять лет. Я этому был очень сильно рад.

- Спасибо тебе огромное! – быстро вскочив со своего места, выкрикнул я, снова уткнувшись своим мокрым, слезливым лицом в его новую, белую рубашку.

- Ну, чего ты… Давай, мне нужно уже идти. Сегодня у меня важная встреча – говорил мне плотник, хотя, по его успокаивающей меня руке я никак не мог понять, что он говорит.

Так я и остался рядом с ним на минут десять. Мы с ним так и сидели, смотря друг на друга и, видимо, неловко понимая, что натворил за прошлый день я. Но я, всё-таки, послушал его. Через эти минуты я встал, вытер свои оставшиеся слёзы и сказал, что принесу ему новую чистую рубашку, ведь та уже была мокрая и на ней был большой, мокрый след, собирающий на себе лишнее внимание. Но он отказался, сказав, что так ему идёт даже больше и что такой узор наверняка оценят другие люди. С этими словами он и вышел из дома, напоследок обняв меня и сказав, что сегодня у меня будет новый, ответственный день, и я это понимал. Как только плотник вышел, я начал собираться на прощание со всеми, а особенно с Аминой. Для меня тогда важнейшей задачей было остаться именно с ней, чтобы после, отправляя письма сюда, в нашу деревню, она могла их читать и отвечать, да и остальные друзья, с которыми я когда-то общался, не очень любили меня на самом деле и не хотели видеть меня счастливым большую часть времени, всегда что-то шутя или говоря такое, что в конце концов и приводило к моим ссорам. Быстро собраться не получилось. Мои вещи были разбросаны по всему дому, поэтому я вышел из дома через пятнадцать минут, в девять часов ровно и совершенно забыл, что в это время из дома на работу выходит моя матушка.

Я вышел из дома. Дневная, пёстрая картина из всех красок июльского утреннего пейзажа высыпалась на меня, заставив меня стоять на пороге около двух минут, собираясь с мыслями и пытаясь привыкнуть к этому свету. Я, к слову, не был любителем природу. Эти красочные, зелёные листья, всё падающие на мои волосы и чуть колыхающиеся в этом утреннем ветре, приносившем из дальних закоулков полей серебристый запах пшена меня, не очень волновали. Я это пропускал через свои глаза, совсем не заостряя на этом внимания. Не знаю, из-за чего это всё, но, возможно, это всё началось с наших уроков литературы в пятом классе. Тогда я очень любил это всё дело и пытался писать всё, описывая каждый листочек и заостряя свой внимание на каждой мелочи, которая только меня могла завлечь. И это было очень интересно. Иногда я даже специально подолгу описывал какую-нибудь речку или дерево, а после сравнивал это огромное описание с другим, более обширным, или же играл в игру, которую я назвал «Сосредоточение всех слов русской орфоэпии и всего народа на описании трёх различных фигур пейзажного плана» (Вы и сейчас можете представить, смотря на это название, что я любил расписывать всё). Тогда я брал три любых понравившихся мне слова или же предмета и описывал их по-отдельности. После я считал слова и выбирал победителя по описанию. Эти игры тогда были единственными у меня, поэтому, когда у нас появился новый учитель литературы и литературоведенья, я был озадачен и оскорблён нашим одним из разговоров…

- Коля, подойди ко мне! – после уроков, увидя меня гуляющим по коридорам нашей сельской школы, подозвал меня наш учитель.

Я тогда, конечно же, повиновался тут же, хотя мог и убежать очень быстро, как и все мои одноклассники, когда попадают в такую же ситуацию. Но я любил этого учителя, ведь он мне открывал глаза на мою любовь – литературу.

Заходя к нему в класс, я заметил, что там было темно, да и лицо у учителя было не очень привлекательно. Оно источало злобу и какую-то странную насмешку, которую я тогда не принял. Я сел за свою парту. Она была самой первой, когда только заходишь в любой класс. Так мы и сидели пять минут. Он молчал, ища в своём кожаном и потёртом от времени портфеле что-то также любопытно, как я смотрел на его движения.

- Садись ближе. Не буду же я через весь класс кричать… - сказал он, опуская свои глаза на свой стол и пытаясь найти на нём залежавшийся карандаш.

Это было хорошее замечание. Мы сидели на разных концах класса было трудно даже что-то увидеть, не то, что сказать или объяснить, но тогда меня это очень сильно насторожило. Я только через некоторое время встал и вместе со своим портфелем, не снимая его, сел напротив нашего учителя, думая, что же может произойти.

- Меня не очень хорошо позабавило твоё сочинение… Ты же знаешь, каким должен был быть объём? – спросил меня учитель, смотря в мои пылающие от любопытства глаза и пытаясь, видимо, найти в них ответ, ведь я не понимал, зачем он наклонялся то взад, то вперёд, не нащупывая при этом места для своей обычной посадки.

- Две страницы, не так ли? – переспросил я дрожащим голосом

— Это так… Почему же оно у тебя вышло на двенадцать? Может ты думаешь, что это, наоборот, хорошо, когда человек так много расписывает про свою жизнь, а особенно, когда семь страниц он посвящает этой красивой природы, но ты же не писать. Ты же обычный, никому не известный ученик. Для чего ты так стараешься или же не ты? – давя на меня и пытаясь уличить меня в списывании всего это текста из какой-то книги, сказал учитель.

- Нет, постойте! Не стоит так критически говорить! Это правда писал я! Никто мне не помогал!.. – начал было доказывать судорожно я, но его уже ничего не волновало

- Нет, не ты! Даже если это был ты, то эти нелепые, огромные описания тебе ни к чему. Они портят всё, что ты написал. Пойми, этим хорошо могут заниматься лишь литераторы или же лингвисты, такие как я. У тебя, конечно, много слов в запасе и говоришь ты складно, но вот писать ты не умеешь и никогда не научишься. Это не по тебе. Пойми, ты из деревни. Отсюда никто писателями не становился, если ты обычный крестьянин! – с грубым, тёмным голосом начал было говорить он, но я его перебил.

- Не правда! Было много…

- Нет, не было! Я – человек с огромным и, не мало важно, высшим стажем в этой сфере. В жизни ты должен принимать то, что ты не прав. Если ты не умеешь такое принимать, то и никуда ты не выйдешь из этой деревни. И, я тебе советую, как бывший литератор… Перестань писать такую чушь! Или выучись и начни писать, или вообще не стоит тебе заниматься этим! Это не твоё! А теперь ты свободен… И да, за сочинение у тебя два, нужно будет переписать – закончил моё избиение учитель, вставая со своего место и выходя из класса.

Я не мог в это поверить… С самого начала моего сознательного детства я мечтал стать литератором, а всё так кончается… Его слова меня очень сильно задели, ведь я никогда не хотел услышать это от моего учители. От человека, разбирающимся в таких вещах лучше и намного точнее. Я начал перечитывать своё сочинение, тетрадь с которым он оставил на своё столе. Всё было так, как он сказал… Дурацкие слова, ненужные мысли и то, что, почему-то, для всех кажется каким-то уродливым и необычным. Эти огромные, красивые описания, которые меня всегда радовали, в этом тёмном, угнетённом месте, как будто я сидел тогда в темнице и смотрел через решётку моей светлицы на лицо злосчастного заключителя, казались мне уродливыми и никчёмными. Я вырвал эти листки. Я вырывал их с такой ненавистью и досадой, что вскоре после этого полились слёзы и я, оказавшись на полу, среди этих бумаг и своих же выражений, остался сидеть минут на пятнадцать. После же ушёл… Ушёл так, как и собирался, но больше не приходил. Все уроки, которые только были, были моими любимыми, кроме двух… Русского языка и литературы. На них я пытался не попадать и всегда уходил, ища какие-нибудь отговорки или же способы побега. Если же я оставался на этом уроке, то. чаще всего, я даже не поднимал глаз на учителя. Я лишь сидел молча и смотрел в окно. Даже когда на весь класс раздавался крик учителя, который пытался меня сподвигнуть на учёбу или же на ответ, я всё ещё сидел и смотрел, но теперь не в окно, а в глаза учителю такими же опустевшими от досады глазами, ничего не ощущая и будто бы становясь каким-то высушенным на этих уроках.

- Всё-таки я и сейчас это помню… - сказал я томным своим голосом, снова стоя у крыльца.

Эта история меня снова поразила, но времени оставалась очень мало. К счастью, когда я вспомнил своего учителя, я зашёл обратно в дом, ведь глаза мои уже слишком сильно разболелись, да и вспомнить захотелось своё детство, поэтому я не встретился со своей матушкой, путь в поле которой проходил как раз возле дома плотника.

На этот раз я был готов. Быстро выпрыгнув из дома плотника, я побежал в сторону дома Амины, надеясь, что она ещё там. И я угадал. Она всё также, как и всегда, смотрела на улицу, где уже давно никого не было и ничего не происходило. Её большие, красивые глаза также смотрели на меня, как и вчера, только она были наполнены неожиданностью и какой-то расторопностью. Я же быстро вскочил к ней в дом и прижался к ней также, как и к плотнику в это утро. Она же изначально пыталась меня оттолкнуть, всё краснея от этого, но через время приняла то, что я вцепился в её своими руками и никак не хотел отпускать.

- И чего ты хочешь? – спросила она, недоговаривая некоторые слова и сделав странный акцент на последнем слове, будто бы она была француженкой, которая только выучила несколько слов на русском языке

- Я завтра уезжаю… Уезжаю навсегда в город! Мне нужно, чтобы мы были вместе! Я не хочу быть там один… Ты будешь мне писать письма? – со страхом в глазах, я быстро отошёл от неё и сел напротив её стула, смотря прямо в глаза и проговаривая эти слова, ощущая, что моё сердце вот-вот и выпрыгнет из моей груди

- Конечно… А куда ты уезжаешь? – тайно спросила меня она, осматривая мою пылкую, запыхавшуюся натуру.

- В Чёрнск. Говорят, что оттуда никогда не захочешь уезжать и то, что там намного приятнее, чем здесь!.. – начал было говорить я с огромной любовью и криком в душе, но тут же покраснел и замолк…

- Что же ты остановился? – с недоумением спросила она, вставая со своего места и уходя в свою комнату

- Я… Я вспомнил, что нужно ещё сбегать в больницу! К моему отцу! – сказал я, тут же кидаясь к двери, но, услышав её голос, повременил с этим.

- Ну, чего ты… Может, раз ты уже зашёл ко мне, то посидим? Не зря же ты зашёл! – сказала Амина своим обычным, незаинтересованным голосом.

Тут я поник. Я не хотел её расстраивать, но я очень сильно хотел к нему! Я всю ночь думал то о нём, то о Амине и ничего более мне не приходило на ум. Через минуту она задумчиво выглянула из-за стены кухни, и я кивнул головой… Так и остался я у неё на весь день, а ночью куда-либо бежать смысла было никакого. Ещё час я помнил про то, что я должен куда-то идти, но, после нескольких бурных разговоров я про это совершенно забыл, да и она, вместо того, чтобы пойти со своей мамой в лес, осталось со мной… Имел ли я тогда право вообще убегать или же звать её пойти со мною, понимая, что её могли бы что-то сказать в больнице по поводу моей авантюру с лекарствами, да и как бы она отреагировала, понимая, что мой отец не у меня дома, а где-то в больнице, куда я ношу её подарки и забираю всю славу… Мне было приятно проводить с ней время, но уже ночью, когда за окном не было ни света, ни людей, я ушёл от неё, напоследок обняв и сказав, что, быть может, я вернусь раньше своих предполагаемых десяти лет. Она ухмыльнулась. Только тогда, когда я проходил через наш дом, я вспомнил, какую же ошибку совершил и слёзы так и начали скапливаться в моих глазах. Я быстро подбежал к дому, где сидела и ужинала моя матушка. Там всё также, ничего не изменилось. После этого я изо всех сил начал бежать до больницы, но на полпути остановился, понимая, что она закрылась для посещения уже несколько часов назад, а окно, где находится мой отец, я не знаю…

Так я и вернулся к плотнику, не смотря в его глаза. Он всё понял и также ничего не говорил. Было видно, что я очень сильно расстроен, поэтому он даже не предложил мне поужинать, лишь только помахал безмолвно рукой, приветствуя меня, на что я ответил также. После я упал на кровать, упёршись лицом в подушку и зарыдал. Ничего из счастливого сегодня не могло меня остановить и даже мимолётные мысли об Амине заканчивались также грустно, как и мои мысли… Так я пролежал час, пока не заснул. Это был самый худший день из всех, которые я только мог представить…

Глава третья «На пути к новой жизни»

После вчерашней печальной ночи я очень сильно хотел обо всём этом забыть, поэтому, претворяясь счастливым и уже принявшим то своё безрассудство человеком, я вышел на кухню завтракать. На моё удивление, в этой маленькой, тесной комнатке более никого не было, а на дворе плотника слышались звуки готовых к поездке лошадей. Я же, подумав, что мы отправляемся уже сейчас, быстро схватил свой чемоданчик, который лежал за моей кроватью и, пытаясь отломить маленький кусочек хлеба для моего перекуса, я вышел во двор.

Всё стояло. Никаких звуков не было и всё было каким-то мрачным, мне не интересным. Я осмотрелся. К моему удивлению, во дворе уже никого и ничего не было. Ни плотника, который обещал меня свозить, ни коней, которые должны были стоять у него в одном припасённом для них месте. Я был насторожен. Не мог же он попросту уехать без меня, без своего попутчика, которые ему уже стал, как настоящий, родной сын…

- Коля, ты где? – начал раздаваться басистый голос в нашем доме, похожий на голос плотника, но, почему-то, чем-то он был заглушён.

- Я во дворе стою, а что? – с маленьким писком вопросил я, пытаясь отойти подальше от этой входной двери, которая именно в этот час начала гореть странным, огненным, солнечным светом.

- Михайло Петрович попросил тебя отвезти в город Чёрнск. Он сам сейчас не может, ведь сидит в доме у старейшин – резко высказал мне голос в этом потемневшем доме.

- А вы тогда кто? – с недовольством возразил я своим вопросом.

- Я Ефим, сын Никитки. Можешь звать меня Фином, как делали все мои друзья – с лаской и добродушием уже отчётливее послышался мне голос старичка.

- Ефим Никитович?! Вы?! – с счастьем в груди я вбежал в дом плотника, где уже уселся наш любимый и добрый конюх.

Ефим Никитович сидел как-то криво за нашим столом. Смотря на него, иногда мне казалось, что наш дом повёрнут и что его нужно вернуть в обратное положение. Сам же Фин, как его все называли, был малого роста, кроток, но с большой и сильной душой, которая всегда его как-то выделяла на фоне других старичков и даже юных людей. Его яркие, голубые глаза, которые постоянно смотрели будто бы тебе в душу, согревали и придавали какой-то ласковой остроты в любой диалог с ним. Он давно живёт в нашей деревне. Любой приезжий тут же видит огромные, железные ворота с названием нашей деревни (Название я специально не буду упоминать и не упоминал в этом рассказе, чтобы никто туда не стал наведываться со своими расспросами), а позади них маленькую лавочку Фина, который только и делает, что продаёт вырезанные лапти или же любую другую одежду. Каждый, кто живёт или даже жил в этой деревне, хоть раз, да покупал что-нибудь у этого старичка, который был слишком наивен. Один раз у него даже украли эти лапти, которые он делал несколько дней. До этого мы никогда не видели его таким грустным. После такого вся деревня собралась и встала на защиту этого маленького и добродушного старичка. Вора, к сожалению, мы так и не нашли, но, зато, отдали ему целую гору этих самых лаптей, которые сейчас он с удовольствием носит.

Но, возвращаясь ко мне, я видел его ещё старее. Помня, каким он был в моём детстве, на сегодняшнего Ефима Никитовича со слезами никак не посмотреть. Его густые, чёрные волосы, которые были на нём и в семьдесят, и в семьдесят пять лет, ближе к его юбилею начали очень быстро сидеть, что и отразилось на его виде. После того, как он обнаружил первый седой волосок, он тут же стал одевать себя во всё белое или же чёрное, пока ещё оставались на это силы. Он стал добрее и более спокойнее, чем когда-то. Теперь он более не спорит со всеми, как когда-то в молодости и перестаёт заниматься своим торговым делом, передав всё своему внуку, который сейчас также сидит в той лавочке. Его внук всегда был против его душевного дедушки. Он всегда общался с ним быстрыми, совсем не вежливыми к пожилым людям словами и на каждом его шагу пытался как-то пошутить над ним. Один раз даже, когда моей отец ещё был здоров, к нам зашёл весь красный Ефим Никитович и попросил остаться у нас на некоторое время, как он выразился, «примерна на дня два». В итоге он оставался у нас две недели, ведь его внук, который на глазах у его друзей всегда ухаживал за своим добрым дедушкой, в этот раз выселил его из своего же маленького дома и не стал давать ему даже сарайчик, который был рядом. Но, не смотря даже на всё это, наш Фин был всегда рад видеть своего внука и всегда его любил, прощая ему всё и всегда. Даже сейчас, когда его губитель уехал в какой-то другой город, он всё ещё пишет своему, по сути дела, сынишке, которые никогда ему не отвечает, если только ему не нужны деньги. Но, смотря на него постаревшего, видно, как повлиял этот сын на нашего добродушного старичка. Он стал заикаться, перестал высыпаться и очень часто бродит по нашей деревне без какой-либо цели. Он ходит так по целым дням, а после возвращается к себе домой, где никого нет и никого его не ждёт, садиться за свой маленький, письменный столик и начинает писать письмо, которое никто не прочитает. Он потерял сына, жену, двух дочерей, которые, когда выросли, оставили его здесь, уехав с кем-то в дальние, сибирские просторы, очень сильно влюбившись, прошёл войну, в который отказался убивать провинившихся ротных солдат, за что его сослали на два года в глубокие, тёмные рудники, а уже после, натерпевшись и бросив это всё, он, со своею женою переезжает в нашу деревню, где у него рождается сын, Влад Никитович, имевший отличные навыки письма и сатиры, но который умер в двадцать лет от сердечного приступа, когда спускался с ложи, выходя из маленького, детского театра, где работала его жена. Так наш милый дедушка потерял всё, кроме его жены. Да, я говорил, что у него её нет, но он ничего про это и не говорит. Всё, что я могу знать о нём, я уже расписал. Он одинок. Никого у него нет, да и у самого времени остаётся всё меньше и меньше. Смотря на целую его жизнь, понимаешь, каким он был. Каким мужественным и сильным он был тогда, и каким беспомощным стал сейчас…

Теперь же он сидел у меня, смотря всё теме же голубыми, но чуть посеревшими глазами, ожидая, когда я скажу заветные слова «Отправляемся в путь!» или же попросту махну рукою на дверь. Но я стоял, аккуратно его осматривая и вспоминая его не как незнакомого, а как моего родного человека, с которым я прожил всю свою жизнь. Мне захотелось очень сильно его обнять, но я не решился. Мне стало как-то страшно, что он не поймёт или же даже уйдёт из этого дома, увидя, что я, без особой на то причины, подошёл к нему и слёзно обнял. Для него это выглядело бы очень странно, но я, стоя перед ним и вспоминая его, как целую личность моей маленькой эпохи, так хотел это сделать, что практически уже было решился, но тут он начал разбавлять нашу неловкую с ним, немую встречу.

- И почему же ты захотел поехать в город? – спросил он меня, видимо желая, чтобы я уже быстрее что-нибудь решил

- Меня там ждёт больший простор и у меня есть один рассказ, который я бы хотел показать одной из редколлегий – с важностью сказал я, смотря на расширившиеся от удивления глаза Фина

- Что же… Неужто ты тоже писатель? – также с гордостью возразил Ефим

- Бывший… Писал этот рассказ очень давно. Если получится, можно будет вернуться к этому делу – с озадаченным лицом сказал я, ожидая, что же скажет мой будущий попутчик.

- Я тоже был писателем в своё время… Знаешь, а это не дурное занятие! Столько всего сможешь увидеть в своей жизни и столько замечательных коллег ты будешь встречать, что, под конец своей жизни, вспоминая это всё, ты будешь рад всему, что только было… Эх, а я же тоже когда-то писал рассказы! Нужно будет заняться этим как-нибудь на дню. Есть много тем, на которые я бы пустил несколько капель моей чернильницы… - с сожалением начал свой рассказ Фин, но, оборвав его, тут же встал изо стола и снова сказал – Пора в путь! Собирайтесь!

- У меня уже всё собрано! Мы уже отправляемся? – со странным, недоверчивым выражением лица сказал я, смотря уже не в его глаза, а в его горбатую и уродливую спину, которая в детстве меня очень пугала

- Конечно! Зачем медлить? «Вы же ещё должны найти себе место для ночлега, а если мы тут будем говорить про разные темы, то, что тогда получится? Мы останемся здесь, не доведя ваше дело до конца…» — это, к слову, фраза из моего рассказа! – с гордостью рассказал мне это мой будущий попутчик, расставляя очень звонко ударения и будто выговаривая эти знаки препинания, то останавливаясь, как возле какой-то бушующей реки, то восклицая, как настоящий оратор.

Я быстро побежал за моим новым попутчиком на оставшиеся часы поездки. Мы быстро положили мой маленький чемоданчик, который зачем-то ещё накрыли белой скатертью. Далее я сел в подобие дорогой кареты, потолок у которой был полностью вынесен, поэтому я мог видеть это огромное, бескрайнее синее небо над головой, которое меня, в конце концов, и усыпило. Смотря туда и понимая, что меня ждёт, я начал гадать на них и вот, что я получил…

Ровно в полночь,

В один день,

В страстный праздник,

Бросив тень,

Ты вернёшься в край пустой,

Рванный, тонкий,

Холостой!

Для тебя он станет раем,

А для всех дырой той рваной!

Выводя эти слова из каких-то клочков облаков, я изрядно устал, но так ничего не понял. Кто захочет вообще возвращаться в деревню, если речь идёт об этом, да и почему же я вернусь именно в праздник, ночью, когда там уже никого не будет… Это меня озадачило и утомило. Я лёг на это деревянный место, где я просидел первые тридцать минут нашей поездки и быстро начал пропадать из этого места, переносясь в странные сны. То я был где-то в облаках, то я был самим облаком… Всё это будило меня и в один момент я заснул так, что проспала целую половину нашего пути. При этом я засыпал именно тогда, когда Ефим начинал рассказывать одну из своих историй и это выглядело слишком ужасно. Я каждый просил его повторить эту историю, а также просил его меня простить, на что он всегда давал добро, и я снова засыпал… Так и прошла вся наша поездка. Мы ехали часов пять, когда я представлял это себе поездкой на один час.

Когда мы прибыли в город, меня встретил красивый, яркий оттенок цветущей черёмухи, а также приятные голоса и лица людей, смотрящие в моё разбитое от старости окно. Я попросил Ефима меня оставить здесь, потому что ехать в такой ужасной карете по городу я не мог позволить ни себе, ни ему, поэтому и отказался. Фин же наоборот обрадовался тому, что я дал ему гривенник и попросил высадить здесь, что тут же поехал на своей разваливающейся повозке по всему городу, где его все, конечно же, запомнили. Этот город был на удивление ярок и привлекал меня всё больше и больше. Но, на этот раз, когда мы приехали, я не стал долго гулять по городу, а зашёл с улыбкой в ближайший трактир, попросил у хозяина комнатку для того, чтобы я мог в ней остаться на день, и ушёл проводить всё оставшееся время в этой комнате, смотря из своего маленького окошка на всё, что только происходило на улице…

Глава четвёртая «Описания местности»

После вчерашнего дня я хотел скорее очутиться на улицах этого города, чтобы воспрять духом и понаблюдать за людьми, живущими здесь. В прошлый раз, когда я только очутился в этих границах, меня окутала эта красота и сама местность, которая там была. Сейчас же, смотря в окно. Мне становилась всё страшнее и страшнее выходить, ведь грязные, помойные улицы, на которые выходил вид моего окна, оставляли надежду только на худшее. Я решил, что пора уже идти и осматривать город. Я встал. Ноги мои болели от вчерашней поездки, ведь кочки, на которых мы каждый раз подпрыгивали, меня очень сильно потрепали, хоть я даже и сумел обосноваться там и чувствовать твёрдую, щуплую древесину, как мягкую подушку. В моей комнате всё было тусклым и серым. Серый кран, из которого как-то странно, будто бы в такт какой-то музыки, всегда текла каплями вода, серая кровать, которую покрасили в цвет этих уже облезлых, коричневых стен, а также серый от туч над городом стол, который также не давал мне надежду на лучшее. Я начал выбирать свои вещи. Я не мог пойти в своей обычной, яркой одежде, ведь тогда всё внимание людей будет устремленно на меня и мало кто знает, что они могут сделать с таким человеком. К счастью, моя крестьянская, белая рубаха, вместе с чёрными штанами подходили к этой погоде в самый раз и я, уже приготовившись улыбаться, вышел из своей комнаты…

- Эй, ты! За аренду помещения будешь платить? – твёрдым, страшным и басистым голосом сказал мне трактирщик, смотря прямо в мои глаза.

- Да… Конечно! – оробев от такого злостного языка, выразился я, смотря в его глаза и судорожно ища деньги в своём кармане.

За эту маленькую, серую комнатку я заплатил пять рублей с гривенником, из-за чего я хотел поднять скандал и что-то возразить, но смотря на мощную и огромную фигуру трактирщика, который не раз справлялся с такими, как я, я молча развернулся, забрал свой чемоданчик, из которого я ещё не вытащил все свои вещи, и отправился в город. Вид, который я тогда увидел, меня не очень вдохновил…

В сером, даже тёмном городе, в котором то и дело пролетали капли дождя, находились сотни и тысячи угрюмых своей жизнью людей. Они ходили из раза-в-раз по одним и тем же улочкам, наполненные помоями и всякой требухой. Сами улицы были серы и грязны. На каждом углу то и дело с окон сбрасывали разный мусор и помои, обливая тем самым и людей, проходящих мимо. Не редки были и скандалы на улицы, а также драки. В одной из таких я даже смог поучаствовать, пытаясь разъединить сцепившихся кожевника и покупателя, который укрыл свой товар. Меня, конечно же, попросту выкинули в лужу и те продолжили драться, а я остался в ней. Целая толпа народу, которая наблюдала за этим всем, лишь только усмехнулась, когда я встал и продолжил свой путь. Никто даже ничего не сказал им. Всё это дела мне напомнило лишь цирк и всё… По этим серым, тёмным и немым улицам мне было тяжело передвигаться. Я судорожно переставлял свои ноги, ища какую-нибудь лавочку, где не будет лежать какой-нибудь человек, пытающийся уснуть, или же такую, которая не будет покрыта двойным слоем мусора. Всё в этом городе меня отвращало… Природа же в этом месте уже давно вымерла. Все кусты были облезшими и болезненными, изо дня в день находясь в предсмертном припадке и пытаясь как-то выбраться из этого места. Причём на каждом из них была надпись «Государственное имущество», которое запрещало всем не то, что прикасаться, а даже смотреть на них. Я же пытался этого не делать, так-как людей по многу раз останавливали эти властители свободы и пытались своим армейским чином выпросить у них хоть немного серебряных, чтобы после сходить в бар. Мусор же, как я уже говорил, был везде и, почему-то, его даже не замечали. Никому не было до него дела. В такие серые дни каждый проходящий так или иначе задевал какой-нибудь листки или даже стекло, что после впивалось ему в ногу и принося очень сильный и острый дискомфорт, с которым он шёл дальше, всё глубже и глубже впивая это стекло. Я же был каким-то изгоем в этом городе. Каждый, кто только смотрел на меня, улыбался. Это было даже не из-за того, что у меня были мокрые штаны или же слишком грязные руки (Они этого не замечали, ведь каждый так ходил), а это было из-за моего лица. Оно, хоть как-то, но ещё источало уверенность и благосклонность, что не скажешь о них. Их лица были похожи. Они все смотрели вниз, будто бы вспоминая дорогу до своей работы и всегда что-то проговаривали шёпотом, проходя возле какого-либо человека. Им всем не было дело до любого человека. Они лишь шли и всё. Они не замечали своих ран в присутствии кого-то, не реагировали на слова или чьи-то изъяны. Они будто были слепы. И тот кожевенный мастер, который вцепился в покупателя, тоже был приезжим сюда. Я это понял только после, когда вспомнил его лицо. Оно было напугано. Хоть он не показывал это физически, но люди, которые живут здесь, его очень сильно пугали. И то, что он устроил там, это был его последний крик, последняя надежда на то, что они хоть как-то ответят ему. Но покупатель ничего ему не сказал и даже не рыдал. Хоть мастер и избил его, но он даже ничего не почувствовал. Он был уже потерянным. Каждый человек в этом городе был потерян в себе и в этой черноте… А тот день, который был вчера, это было лишь совпадение и летняя подоплёка. Мне нужно было отсюда уходить!

Эта серость, унылое дневное небо, которое будто бы падало на меня и на мои веки, прибивая меня к дорожной щебени, от которое то и дело пахло помоями любого сорта, меня угнетало и убивало. Я не мог более здесь жить. Эта безразличность и тёмные, загадочные глаза людей постоянно меня невыносимо гнали от них, в итоге оставляя меня в каком-то единственно чистом углу, где я и лежал два дня. Два тёмных и мучительных дня я оставался в этом месте, ожидая, когда же уже я смогу отсюда уйти. Я спал на грязи, подпирая свою мокрую голову маленьким чемоданчиком и смотря на проходящих мимо людей, которые меня так и не замечали. Меня не хотели брать ни в один трактир или хотя бы дать мне какой-либо кров, отпираясь разными, сумасшедшими причинами, которые всё больше меня угнетали. Я сдался. Все эти два дня я не только жил в этом месте, но и пытался найти выход из него. Всё было четно… Я забыл место, куда меня привезли, а также забыл те счастливые, жёлтые ворота, которые так меня встречали и подавали мне хоть какую-нибудь, но надежду. Я сдался. Ничего более не предоставляло мне никакой ценности. Я попросту сидел на этом месте и смотрел. Смотрел вдаль своими потускневшими, похожими на жителей этого города, глазами. Они стали выцветать. Я не замечал этого, но все глаза в этом городе были серого или даже белого цвета, что не скажешь про мои ярко голубые, тут же переносившие всё внимание на них, глаза. Всё это время, как я искал выход, много раз натыкался на таких же людей. Они сломлены, подавлены и уничтожены другими, более состоятельными, но не любимыми и не любящими эту жизнь людьми. Они сидели на одном месте целыми неделями. Иногда мне даже казалось, что это уже не человек, а лишь пустая, серая оболочка. Но она будто оживала, когда кто-то проходил мимо, освещая всё их яркими глазами. Видимо, только у меня они начали выцветать так быстро. Когда же те же люди, что меня видели когда-то, снова начинали меня встречать, то они уже смотрели с каким-то сожалением, с тоской, хоть я и с неуверенностью понимал это, смотря в их безжизненные глаза, которые уже были и моими. Я сдался, как и все. Как и все в этом маленьком, но унылом городе, в котором всё лишь серое и унылое.

Но, видимо, то, что я сдался, дало мне новую жизнь. Меня начали замечать люди, кто-то даже начал мне предлагать работу, дом, кров за какие-то гроши, которые я с лёгкость мог оплатить. Далее уже я начал привыкать ко всему этому и начал жить в своей маленькой квартирке. Она была также сера. В ней не было ни ламп, ни свечей. Единственный свет, который там был, это чуть исходивший из моих глаз, имевший голубой, давно уже поблекший от этой серости, оттенок. Но я к этому привык. Каждый, кто живёт здесь, не так часто видит яркий, полный любви и радости свет, которым я был обделён. Почему же у меня остался хоть какой-то свет из глаз? Что же, здесь помогла мне моя литература. Вместе с одеждой и другим барахлом, что я случайно положил в свой чемоданчик, я намеренно положил туда некоторые книги и вырезки из газет, где были полностью описаны и показаны некоторые маленькие рассказы. Они мне давали тепло. В квартире, где ничего никогда не было освещено, находился пожизненный, знойный холод, который налегал на всю мою тушу и тащил меня по всей квартире, очень сильно обволакивая не только меня, но и всё в этом месте. Лишь книги как-то оставались теплыми, несмотря на этот мороз, что и оберегало меня и многие мои мысли. Половина из жителей этого города давно сидят лишь в домах, ведь те умерли, ожидая, что наступит лето. Они не знали, что лето наставало и уходило. Они лишь смотрели в окно, видели, что там идут тёмные, страшные тучи и уходили. Уходили в свою тёмную комнату, где и умирали. Мне же повезло больше. Я сидел и часто читал, смотря на это тусклое небо, которое теперь в моих глазах становилась хотя бы чуть синее, что меня и радовало. Я читал и перечитывал рассказы, но не так часто. Ведь в один момент мои глаза вновь вернули этот синий, яркий оттенок, который я смог быстро, но убрать. Не знаю как, но после крепкого, дневного сна (Если это, конечно же, был день), когда я уже смерился со своей старой жизнью, они снова стали лишь с этим оттенком, преимущественно переняв всю серость. Я познакомился с многими людьми здесь и, расспрашивая их о своей жизни, они, почему-то, быстро замолкали и ничего не говорили. Лишь один человек сказал мне такие слова:

«Знаешь, я никогда не замечал свою жизнь… Всё, что происходило в моей жизни, было и остаётся моим выбором, который я не сделал. Всё, что я проживаю, проживают и другие люди…»

Отчасти он был прав, но вот меня интересовала их прошлая жизнь, которую никто не помнил. Даже кожевник, к которому я когда-то наведался для подшивки моей шинели, ничего не смог мне ответить. Он лишь забрал мою шинель вместе с деньгами и удалился в свою мастерскую. К слову, я мог даже украсть у него что-либо. В этом городе никто не за кем не следил и это было нормой что-то забрать и не отдать. Только иногда армейские войска, которые очень часто патрулировали город, могли что-то вернуть и поймать нарушителя, что считалась большой неприятностью. Тюрьма в этом городе… Лучше о ней не говорить. Что я могу сказать о ней, так это то, что там сидят абсолютно все: дети, старики, женщины и мужчины. Даже если они неправильно выбросили мусор или оставили его на своей лавочке, тут же могут отправиться туда, где многие принимают за деликатес мёртвую крысу, найденную под своей кроватью. Никто там не может говорить… В этих затопленных местах, где люди буквально умирают от многих болезней, а после, в месте с трупом, сидят и другие заключенные, где есть камеры, которые погружены только мёртвыми, затопленными людьми, есть только один путь, по которому все идут, и это пугает народ… В этом городе никто не говорит про правительство. Государство в глаза этого города не может быть худшим. Они всегда за него и не могут быть против. Каждый, кто когда-то выражал своё плохое отношение к городу, к людям, к государству давно тешится на нижних подвалах этой тюрьмы, плавая в алой воде и уничижительно надевая каждый день колпак шута.

Так я и прожил здесь пять лет. Пять гнусных, серых лет, боясь, что когда-то я попаду в эту огромную тюрьму. К слову, каждый день проходя у жёлтых, единственно ярких в этом городе ворот, я узнал, что люди, которые проживают здесь пять лет и более, могут выезжать отсюда на один-два дня в соседние деревни для того, чтобы там остаться и отдохнуть. Это меня радовало… Уже завтра я снова отправлюсь туда, напросившись на поездку с Иваном (Это мой друг в этом городе, который единственный ответил на мой вопрос), который также когда-то жил в моей деревне. Думаете, что это совпадение? Что же, я рад, что это совпадение вообще будет и произошло! Но, это будет не сегодня. Через два дня мы с ним отправимся туда, в даль, а пока я снова буду наведываться в трактир, где получил свою работу, и продолжать жить своей обычной, странной жизнью, из раза-в-раз повторяя свои действия и пытаясь попросту выжить… Я не живу в Чёрнске, я здесь выживаю!

Глава Пятая «Долгожданная поездка»

Два судорожных дня прошли не так, как всегда. В эти дни, из-за чего-то, начал просыпаться из летней спячки армейский полк, который каждый год, по девять месяцев патрулировал весь наш город и пытался что-то у нас изымать. У них не было ни денег, ни крова, ничего. Они лишь ходили по этому городу и отбирали хоть маленькие, но клочки одежды, еды или даже иногда, под каким-то государственным изыманием, забирали у кого его квартиру, которую он купил за десять с половиной рублей. К слову, этим армейским офицерам нельзя было ничего иметь по своим контролем. Они все должны были жить на улицах и постоянно здравствовать, при этом никто им и не запрещал отдавать некоторые объекты государству. Так, в один из тихих вечеров, они пришли и ко мне, начав свой ужасный, страшный обыск. Они швыряли и раскидывали всю мебель, а также остатки того, что я мог сохранить со своей прошлой жизни. Бывали даже моменты, когда они, со слезами на глазах, смотрели по сторонам и пытались найти хоть что-то, за что они могли бы меня как-то опросить или же попросить что-нибудь, но они так ничего и не нашли. К превеликому счастью, они пропустили целую стопку моих книг, которые лежали под тяжёлым, навесным шкафом, подаренным мне на мой день рождения Иваном. Они даже не пытались его оттащить или же посмотреть под ним, что меня и спасло. В этих тёмных, длинных и серых стенах огромного города нельзя было иметь даже маленькую книжечку, которая хоть как-то, да скрасила бы эти серые дни. Каждый, кто когда-то приезжал сюда на своей кибитке вместе с книгой, не только лишался в следующем своей кибитки, ведь она была не похожа на все остальные, а также и приходилось отдавать в городскую библиотеку все свои книги, из которой они никогда не выходили, да и библиотекой это назвать было сложно. Самое подходящее слово для этого место будет «чулан», в который и свозили все книги. Почему их не сжигали? Люди в этом месте не так видят свет, а тем более проводят время за открыванием спичечного коробка, поэтому, когда кто-то начал было предлагать эту мысль, его быстро отвергли и попросили покинуть место, где тогда сидели главы города. Это были маленькие, уже не помещавшиеся в свои огромные костюмы, люди. Они не так часто что-то говорили, ведь большее за них мог сказать только глава гвардейского лагеря и военной оснащённостью города, который постоянно перебивал наших градоначальников и пытался всегда показаться главнее их, что у него, к слову, и выходило. Эти маленькие, словно детские лица смотрели очень недоверительно на весь народ, а когда один из них пытался что-либо сказать, одним движением он не только оказывался за зданием местного собрания, а даже и хранил запрет на проникновение и добровольный приход сюда на целых два года.

К слову, в этом городе всё почему-то отчитывалось в годах и многие забывали о днях. Все говорили: «О, сегодня пятая часть года!» и уходили дальше. Что это означает, я даже и сейчас не могу сказать, но, благо, что есть люди, которые могут выразиться и более понятным мне языком.

В этот день, забывая о всех невзгодах предыдущих, я был очень сильно рад. Даже глаза начали было мигать этим ярком синим светом, который я, конечно же, перестал уже прятать. Я был готов. Мой чемоданчик, которому уже было лет десять, трещал по своим швам и было видно, что эта поездка будет для него последним. В нём были все мои вещи, которые были тогда, в мой первый и до этого момента последний выезд, а точнее даже приезд. В моих глазах весь этот город снова начал было становиться каким-то светлым и ярким, опять посмотрев в окно, я потерял всякое желание о нём думать. Всё было готово! Я же, выбегая на лестничную клетку, спускался к своему соседу Ивану, чтобы его разбудить. Пока я бежал же, смог услышать слишком много звуков, которые меня настораживали. Это не были люди или же ветра, которые были тогда сильными… Странный, гулкий скрежет металлов с верхних этаже, как натянутая гитарная струна, проходил через всю нашу парадную, после возвращаясь обратно. Я же, уже обрадованный нашим отъездном, с усилием начал пытаться, видимо, выломать эту старую, деревянную дверь, которая от моих очень частых и сильных постукиваний издавала всё частный звук потрескивающего дерева. Но он не открывал. Уже потом, через несколько минут после моего затишья, я понял, что гулкий звук металла издавал наш парадный колокольчик, который бренчал всегда, как кто-то натужно вызывал кого-то из наших жителей. Я тут же выпрыгнул из этого уже противного мне места и, не смотря в глаза Ивану, который держал мне открытую дверь, вскочил в его повозку, которая показалась мне намного привлекательней, чем у старичка Фина. Видя моё счастье и сияющие от синевы глаза, он ничего мне не сказал, лишь улыбнулся и с этой улыбкой захлопнул дверь, оставив меня на едине с собой. Странно было, после полуразрушенной повозки Фина со многими природными и городскими звуками, слышать лишь биение своего сердца, в полной темноте, ничего не зная и никого не видя. Мы ехали так вновь часов пять, пока не добрались до места, но, в этом тёмном и совсем не добродушном для меня месте я ничего не мог различить. Были лишь мыли о моей Амине, о её семье, о том, уехала ли она оттуда или же осталась там… Я же обещал ей отвечать! Я же обещал отвечать ей на все её письма, а в итоге ни одного и не пришло ко мне в руки… Ни одного! Единожды лишь я увидел письмо от своего старичка Фина, который так дотошно расспрашивал меня про мою жизнь, что, в конце концов, я даже не дописал ему это письма, оставив его где-то под столом, выбросив по случайности. Мне было грустно и даже любопытно, что же было в нашей деревне после моего долгого отсутствия…

Мы прибыли в моё село. Это я понял тут же, как отворилась дверь и яркий, золотистый свет ослепил меня резким своим появлением. Я тут же выпрыгнул, позабыв про все свои обиды и оставляя все свои вещи там.

- А как же чемоданчик? – с лаской и с дружеским голосом спросил меня Иван

- Слушай… А сможешь отвезти его в наш с плотником дом? Скажи, что ты от Николая Фёдорова и он тебя с радостью примет! – с большей радость, уже убегая, прокричал ему я

- Будет сделано! – засмеявшись, прокричал мне Иван, сажаясь в свою тихую повозку и отправляясь в другую сторону от меня, по нашим местным, звонким улочкам.

Я же побежал тут же в больницу. Как я мог предполагать, он должен был уже выйти из неё… Мой отец! Он должен быть уже дома!

- Точно! – резко прокричал я, пугая всех птиц на этой одинокой улочке

Лучше мне бежать в мой дом, который был очень близко ко мне. Лишь через минуту я уже был у этого злосчастного порога, который, видимо, не был убран уже несколько лет. Дверь в дом была открыта, внутри ничего не было… Всё, что когда-то меня радовало в детстве, более не существовало. Лишь спуск в подвал был открыт. Я начал было подходить туда, но резкий запах, как когда-то в детстве, при спуске в него, ударил с новой, уже, как видимо, с двойной силой. Я лишь краем глаза посмотрел туда и тут же, со страхом мечась то в одну сторону, то другую. Мне было уже двадцать один год… К тому моменту я совсем позабыл обо всём, что меня окружало. Все дни тянулись так, как должны были, а на дне этого адского погреба, когда на тебя смотрит знакомое, безглазое женское лицо, руки которой вывернуты так, что я даже и описать это никак не могу, подле которой сидит такое же мужское лицо, которые будто манит меня к ним, ты понимаешь, что на самом деле может быть ужасным… Эта женщина, по кольцу, которое я очень хорошо запомнил с детства, была моей матушкой, а тот человек, который был рядом, видимо, был моим тятей. Тогда я сразу же убежал из дома, но сейчас я бы ещё посидел с ними немножко, хоть и выражение их лица говорило мне, куда и зачем мне нужно убегать, я всё ещё любил их… Даже смотря на это всё!

После такого я хотел было бежать в больницу, чтобы начинать расспрашивать о всех принесённых моих лекарств, которые я отдавал, оказывается, туда, где даже не было моего отца, но после я осознал, что мог этим помочь другим людям. И сейчас они, быть может, рядом со своими родными и вечно улыбаются, смотря в свои светящиеся глаза. Я отказался от этого. Теперь у меня был только один путь к дому Амины, который уже виднелся на левом берегу этой огромной тропы.

Я забежал в открытую дверь нового, огромного дома, которым он всегда и был, но сейчас он казался каким-то новым и изящным. Внутри также никого не оказалось. Она, видимо, уехала вместе со своей мамой в новый, лучший город, а дом оставили в покое. Мне не с кем было даже обсудить эту ситуацию, которая меня так озадачила, но я всё ещё был рад. В этой чистой, прекрасной деревне я бы оставался вечно! Она меня держала своими руками и никак не отпускала, хоть и слёзы за себя, за мою матушку, за отца всё лились и не могли остановиться. Мне нравилось проводить здесь время. Хоть город никак и никогда не изменялся, но я мог всегда сюда вернуться и остаться на всю свою жизнь, на все минуты и часы, в которые я чувствую себя одиноким… Может, не стоило забывать никогда это место?

Я шёл обратно к дому плотника. Мои улыбка могла удивить каждого, ведь она была бессознательна. По пути я встретил певчую нашей воскресной церкви. Варвара меня всегда забавляла и с ней было весело проводить часы. Я даже согласился сопроводить её в этот час до её дома, который, благо, был соседним с плотника. Её яркие глаза в этот тёмный вечер так и блестели, всё цепляясь за мои и сопровождая этим взглядом каждое моё действие. Когда она зашла в свой дом и обняла меня напоследок, то, может, тогда я и влюбился второй раз. Обернувшись, там уже стоял Иван вместе с Артёмом (Так звали нашего плотника). Что же, грусть всегда пленяет нас, но мы даём отпор и стараемся не грустить… Может, хоть иногда и на малый срок, но нам нужно рыдать? Лучше я продолжу жить, чем узнаю ответ!