Маленький человек.

Глава 1. Мальчик.

Отречение. Война забрала у него всё. Осколки войны вонзились в его сердце, забрали душу, возможность работать, любовь. Нет, не подумайте, любовь его осталась жива, глубоко в сердце. Он любил, любит и будет любить.

Бесчастных Ипполит Иванович. Пианист, некогда зрячий. Всегда говорит по делу. Внешне строг, прилежный гражданин СССР, почетный работник, учитель года. По крайней мере, таким его запомнили коллеги. Сейчас его совсем не узнать. В глубине морщин прячется усталость. Он знатно постарел за эти годы. Большое не видать его гладкого лица, поросшего щетиной. Угрюмая маска сжимает скулы и щиплет щеки. В его глазах нет больше молодого блеска. Он слеп. Слепой пианист, словно сапожник без сапог. Но нотную грамоту и каждую клавишу знал лучше всех. Порой строг. Некогда следил, дабы никто не заметил, как он, открыв свою добрую душу, кормил котиков. Хмурость в его бровях все в отряде чувствовали четко после того, как в тысяча девятьсот сорок третьем тот был тяжело ранен после разрыва снаряда. Глаза у него были целы, только вот нерв разорвался. Спасти зрение, к сожалению, не удалось. Ипполит словно лишился не зрения, а всего себя. Словно отдался добровольно на растерзание стервятникам, напоследок обнявшись с темнотой. Более он не мог читать письма, всё товарищей спрашивал: не пишет ли ему хоть какую-нибудь весточку Татьяна.

Никогда. Она ему не писала. Сначала сам Бесчастных проводил свободное время за письмом к любимой женщине в блокадный Ленинград, а после за него писали уже сослуживцы. Ответа никогда не следовало. Быть может, её уже и вовсе нет. Осталась одна с двумя детьми в таком страшном времени, страшном городе, когда-то столице Российской империи. После каждого ответа, что Ипполиту Ивановичу никто не писал, он старался не падать духом. Не может же его любимая покинуть его. "Дурак", говорили ему, "не вернётся она больше к нему". А Бесчастных всё верил и ждал хоть какую-нибудь информацию. Звал её в кошмарах, просыпаясь в холодном поту от отсутствия теплой женской руки рядом. Он бы мог стать отличным отцом для её детей. Мог бы быть порядочным мужем. Играть на пианино, пока та выводит песни на скрипке. Сколько же он был бы готов отдать, лишь бы быть с ней, вновь услышать сладкие речи, сомкнуться устами. До конца.

Шатен устало ощупывает мозолистыми пальцами мебель некогда родного кабинета своей начальницы, Верховенской Татьяны Петровны. Дубовая мебель пропахла порохом; в тысяча девятьсот тридцать восьмом здесь был завод по производству боеприпасов. Пускай Ипполит не видел, но четко помнил каждую книгу на полке Татьяны, каждый её вздох он знал наперед.

Здесь был его второй дом. Вернее, он его так называл. Ранее он часами мог лежать на этом самом диване, который сейчас мало чем похож на когда-то новый, чистый до блеска. Каждая пыльная статуэтка глядела своими грустными, но чистыми глазами с верхних полок. На столе Татьяна по своему обычаю хранила фигурку скрипача, а рядом была записка с подписью: «Верховенской Татьяне Петровне от струнного отделения. Тысяча девятьсот двадцать шестой год». Славные были времена! Это был первый выпуск, который застал Татьяну на роли директора и преподавателя. Который застал её счастливые глаза и беременность. К слову, беременна она была дважды: в тридцатом и сороковом году. Два мальчика, что познали все ужасы войны.

Ипполит немного помолчал, а после начал говорить своим тихим, низким голосом.

— Татьяна Петровна, прошу вас. — Ипполит присаживается в кресло, что недавно нащупал мозолистыми пальцами.

— И что же вы хотите от меня услышать? Как я с радостью принимаю вас на работу? К сожалению, это не в моих силах. Ну какой из вас теперь музыкант? Слепой и музыкант! — По правде говоря, Татьяне было его очень жалко. Они проработали вместе более двадцати лет, рука об руку.

— Я знаю, что музыка меняется с каждым человеком, поэтому её и нужно уметь слушать. Правда так? — Мужчина, кажется, потерял всю надежду. Он словно слышал музыку будущих учеников и их приятный, ласковый смех сквозь стены, осознавая, что как раньше уже точно не будет.

— Не могу я вас принять. Вы были у Сергея Владимировича? Думаю, он с радостью возьмётся за вашу кандидатуру, скажем... настраивать инструмент. — Женщина сложила руки, смотря на мужчину мягкими, потускневшими глазами. Она не отличалась особой эмоциональностью, за что её порой боялись.

— Знаете, Татьяна Петровна, я даже не собираюсь идти к нему. Мне очень нужна работа здесь. Вспомните хоть Иоганна Себастьяна Баха. Он ведь тоже на старости лет лишился зрения.

— Да, но вы не Себастьян Бах, а я не ваша Анна Магдалена, поймите. — Голос стал чуть тише. Петровна быстро взяла себя в руки. — И, к слову, почему вы не хотите обращаться к Сергею Владимировичу? Вы же с ним знакомы. Думаю, вам он точно не откажет.

— Не хочу его видеть.

— Вы и так не видите. — Грубо отреагировала Верховенская. Слова глубоко ранили Ипполита, но он был в броне в виде маски абсолютного спокойствия.

Раздалась гробовая тишина. Татьяне даже на мгновение стало стыдно. Если бы Ипполит мог видеть, он бы заметил её покрасневшие от стыда и совести щеки.

Дверь в кабинет быстро отворилась. Без стука в неё зашёл Беспечных Сергей Владимирович — высокий, широкоплечий мужчина со светлой макушкой и оленьими глазами. В руках он держал букет гвоздик, любимых цветов Татьяны. Его парфюм чувствовали все в помещении и за его пределами. Аромат дешёвых духов заставлял всех в помещении морщиться, кроме Татьяны, конечно: она примет своего мужчину с любимым ароматом.

— Товарищ! Давно не видел вас! Вы в гости или так, попрощаться? — с иронией подметил блондин, переводя взгляд на возлюбленную. — Это вам, моя муза. А Ипполит Иванович уже уходит? — присутствие второго музыканта никак не радовало Сергея, что можно было аргументировать их борьбой за сердце начальницы.

— Благодарю, Сергей, — Петровна со слабой, мягкой улыбкой приняла презент своего любовника, оглядев букет. — Ипполит Иванович, кажется, всё услышал и собирается уходить. До свидания, Ипполит Иванович. — Последние слова она четко выделила, словно намекая ему уйти из помещения и оставить один на один с бухгалтером.

Конечно, Ипполит всё слышал. Больно. Холодно. Ледяной образ не сходит с его лица. Он уйдет, как иначе? Иначе никак.

Ещё в далёком тысяча девятьсот тридцатом году между мужчинами была страстная гонка за сердцем Татьяны. Та была очарована талантом Бесчастных, как и ухаживаниями Беспечных. Резонанс, стычки между ними становились всё туже. Словно натягивали струну ненависти друг к другу, в центре которой, балансируя, сидела и размахивала ногами дама их сердца — Верховенская. Незрячий не выдержал. Он медленно встал с кресла, пытаясь нащупать то, на что можно опереться, дабы выйти из помещения как можно быстрее. Сладкие речи между начальницей и главным соперником были адом для его ушей. Терпеть нет сил.

А снег идёт... Он накрывает город своим хрупким танцем ледяных звёздочек, укутывая в сладкий сон. Прошло уже четыре с половиной года после окончания войны. На дворе двадцатый век готовится разменять шестой десяток. Вовсю готовится Новый год. Яркие украшения сияют на ёлках, словно блики в детских глазах. Кто-то возвращается с работы, кто-то только на неё спешит. В голове сразу встрял отрывок из стихотворения старой новогодней газеты, которую Ипполит, будучи ещё зрячим, читал:

«Снег идёт, ему не спится.

Не волнует Новый год.

Свет огней ему не снится.

Снег идёт, а снег идёт...»

Действительно, снег этой зимой особо красив. Маленькие ледяные кристаллики радуют людей своей нежностью и хрупкостью. Наступишь — так с треском снежинки поломаются, а дорога дальняя...

Где-то дети радостно лепят снежную бабу, их возгласы доносятся до ушей мужчины, заставляя пустить скупую мужскую слезу. Детей у Ивановича никогда не было, он лишь изредка наблюдал за их с Татьяной сыном, когда та, задерживаясь на работе из-за документальной нагрузки, пела ему колыбельную, которую так любил маленький голубоглазый мальчик. Голос у Татьяны был поистине прекрасен, словно пение ангела, что спустился с небес и оставил за собой тень спокойствия и уверенности в завтрашнем дне.

Конечно, Иванович был категорически не согласен, что можно быть уверенным в завтрашнем дне, но знал, что утром на работе его встретит нежный, но чёткий голос, её простое «Здравствуйте, Ипполит Иванович», что иногда дополнялось: «Евгений Степанович, вы опоздали на три минуты и сорок одну секунду. Ко мне в кабинет».

С появлением Верховенской всё изменилось. Теперь вход был запрещён уже в пять минут десятого, опоздавших на шесть и более минут она больше не принимала, что даже было на руку: опоздавших стало намного меньше.

Не сказать, что её все боялись. «Боятся — значит уважают», — утверждала скрипачка, когда пианист поглаживал её по голове после тяжёлого дня, процеживая сквозь пальцы мягкие, порой спутанные волосы блондинки. У многих она действительно вызывала огромное уважение, другие же предпочитали молчать о своих чувствах к данной женщине. Одни за это любили, а другие нет, но так или иначе беспрекословно слушались и не отрицали. Разве скажешь по этому миловидному личику, что это гроза всей музыкальной школы? Нет, конечно, такого просто не может быть. Ведь на самом деле она, как человек и товарищ, добрая, но показать себя было необходимо, как и держать образ. Образ снежной королевы, сердце которой так и не растаяло.

Дорогу от музыкальной школы до трамвайной остановки Бесчастных помнил наизусть, с ностальгией вспоминая, как возвращался домой поздним вечером со смены. Словно каждый камушек указывал ему дорогу, как морякам полярная звезда. Однако их он больше не встретит. Перебираясь по сугробам, в обувь проникало много снега, после чего приходилось высушивать, а иногда даже запасаться таблетками, чтобы не пропускать занятия по болезни. Снег быстро таял, образуя «море» в ботинках. Славные были времена, когда проблемы мокрой обуви были единственными проблемами Бесчастных. Сейчас же проблема куда хуже: денег осталось совсем немного, хватит прожить несколько недель, и то, если просто находиться дома и никуда не выходить. Надо срочно искать работу.

Но в этот раз его внимание привлёк голос маленького мальчика. По голосу было слышно, что тот совсем замёрз. Создавалось впечатление, словно он был на три головы ниже.

– Товарищ, у вас не будет трёх копеек на трамвай?

Ипполит порылся в карманах, нащупав мелочь. Он не знал, сколько у него с собой было денег, но пройти мимо он точно не мог.

– Посмотри, может, найдётся, – протянул мозолистую ладонь мужчина, демонстрируя мелочь.

– Спасибо вам большое! Уж думал, не доеду.

– Ничего. А тебе куда?

– На Большой проспект.

– Петроградская сторона или Васильевский остров?

– Петроградская!

– О, неужели? Нам по пути. Мне тоже на него.

– Меня, кстати, Рома зовут!

– Ромашка, значит? А я Ипполит Иванович.

– Хах, я не Ромашка, а Лютик! Фамилия у меня такая – Лютиков!

Ипполит слабо улыбнулся. Он стал рыться в карманах своей шинели в поисках конфет. Он всегда брал их с собой на работу, они помогали ему расслабиться в перерывах. Мужчина протянул сладости от фабрики «РОТ-ФРОНТ» в блестящей упаковке. Мальчик с восхищением в глазах быстро взял конфету, запихнул фантик в карман и положил угощение в рот. Он очень любил конфеты, хоть и пробовал их совсем редко.

Своих детей у Бесчастных нет, да больно уж чужих любит. По закону подлости, они пропустили свой трамвай. А на улице зима. Холод щекочет нос и пробирается по жилкам. Морозит длинные дороги, словно лаская их покрывалом снега, или какой-то снежный волшебник пробежал по ним, волоча за собой свою мантию. Но как же теперь быть? Идти пешком — не вариант, уж больно долго. Решение только одно: просить ночлега в кабинете Татьяны Петровны. Женщина явно недолюбливает Ивановича с недавних пор, но, быть может, ребенку она не откажет. Она же сама некогда мать. Ногами пробираясь по тропинке, разрушая хрупкие снежинки под своим весом, Бесчастных, словно по привычке, вел мальчика к себе в музыкальную школу, держась своей большой лапой за крохотную лапку Ромы. Он точно знал, что Татьяна до сих пор в том кабинете, разбирается в бумажках, что шатен всю жизнь считал чем-то скучным и нудным.

Тишину прервал стук холодной руки в деревянную дверь кабинета. Снег слегка заворошил порог.

— Заходите.

Дверь отворилась. На пороге стоял слепой музыкант, его шапка и плечи шинели были покрыты хлопьями снега.

— Татьяна Петровна, на Вас вся надежда.

— Ипполит Иванович, я Вам не раз говорила, чтобы вы больше не возвращались в мой кабинет. Неужели есть что-то важнее моих приказов?

Ипполит сделал шаг вбок. Перед взором блондинки открылся маленький мальчик, который держал руки в карманах потрёпанной шинели и выглядывал из-за двери. Его нос и щеки были ярко-красными. Рома шмыгнул носом и нежно улыбнулся, прищурив яркие карие глаза.

— Товарищ женщина, разрешите мне переночевать у Вас. Я Вас не побеспокою. Могу и на полу поспать. Наш трамвай уехал. Я тихонечко в шинель завернусь, не побеспокою Вас, слово даю.

Взгляд Татьяны мгновенно изменился на более нежный. Женщина любила детей, когда-то у неё самой было двое. Два милых мальчика, что в столь раннем возрасте познали ужасы войны на себе. Со стуком каблуков та быстро направилась к мальчику. Она встала на колени, дабы быть с ним на одном уровне глаз. Осторожно ощупала его руки, холодные, как лёд, но мягкие, словно два комка пуха.

— Конечно, что за вопрос! Подождите, я поставлю чайник. — Верховенская подошла к небольшой плите, чтобы разогреть чайник. На лице было крайне обеспокоенное выражение. — А где родители твои? Неужели в столь позднее время оставили тебя одного?

— Нет у меня родителей больше. На фронте погибли. — Мальчик вальяжно прошёлся вдоль кабинета и сел на маленький, потемневший от времени диванчик. Он начал растирать ладошки, немного согреваясь от дыхания и обогревателя.

Взгляд Татьяны стал расстроенным. Она замерла на мгновение, смотрела в окно, пока чайник громко закипал. Блондинка взяла себя в руки. Обычно для неё на это уходит девяносто секунд, то бишь одно мгновение. Она подошла к мальчику, цокая каблуками, опустилась к нему на уровень глаз.

— Не волнуйся. Я не оставляю тебя одного. Обещаю. — С этими словами Верховенская достала из шкафа одеяло, окутав брюнета, дабы тот быстрее согрелся, слегка растерла его плечи. — Ты чай пьешь с сахаром или с конфетами?

— И с сахаром, и с конфетами! — воскликнул Лютиков. У него явно поднялось настроение.

Ветер завывает, поет свою студёную песню, словно взмахивая крылом над Ленинградом. Было уже совсем поздно, но Роме никак не спалось. Он лежал на диване, пока Ипполит, как прежде, стоял у двери. У него уже явно затекла спина, но он не жаловался. Татьяна же сидела за своим столом, изредка подглядывая на мальчика. Ему явно не спалось. Верховенская не растерялась. Женщина встала с кресла, летящей походкой подойдя к мальчику, положила руку ему на лоб. Температуры, слава богу, не было. Скрипачка мягко заговорила.

— А хочешь, я тебе колыбельную спою? — Та мягко поглаживает Романа по голове, говоря самым нежным голосом. Лютиков слабо кивает. Ему ещё никогда не пели колыбельные на ночь. Разве что, быть может, в раннем детстве, что тот уже совсем не помнит.

Татьяна садится рядом, положив голову ребенка себе на колени. Его волосы мягкие и шелковистые, словно перетекают в руке Верховенской. Нотку тишины разорвал мягкий, бархатистый голос, запевая знакомую многим малышам колыбельную.

«Спят усталые игрушки, книжки спят.

Одеяла и подушки ждут ребят.

Даже сказка спать ложится,

Чтобы ночью нам присниться.

Ты ей пожелай:

Баю-бай.»

Ипполиту самому стало интересно, он начал прислушиваться сильнее, поглаживая себя по руке, чтобы успокоиться и скрыть свою улыбку от восхищения и восторга от этой женщины мечты.

Он любил, когда Татьяна пела, ведь слышать её нежный голос, успокаивающий до кончиков пальцев, для него было огромной наградой. Так сказать, главным трофеем среди всех женских голосов, которые он только слышал.

«Обязательно по дому в этот час

Тихо-тихо ходит дрёма возле нас.

За окошком всё темнее,

Утро ночи мудренее.

Глазки закрывай,

Баю-бай.»

Петровна даже не заметила, как Иванович подошёл ближе. Она подняла голову, словно зазывая мужчину тоже лечь на свои колени. А тот, в свою очередь, даже будучи незрячим, уловил жест и прилег на колени к любимой женщине, ожидая поглаживаний своих грубых, в иных местах седых волос. Блондинка так и сделала, мягко запуская руку в волосы, а пианист положил одну руку на коленную чашечку, поглаживая большим пальцем.

«Баю-бай, должны все люди ночью спать.

Баю-баю, завтра будет день опять.

За день мы устали очень,

Скажем всем: «Спокойной ночи!»

Глазки закрывай,

Баю-бай.»

Рома успел уснуть. Он мягко сопел, а уголки губ женщины от этой картины слегка приподнялись. Поистине милый мальчик… Ипполит слабо потянул её за рукав, привлекая внимание к своей персоне.

– Татьяна Петровна… Выходите за меня. – Его голос был сонный, глаза пустые, он не видел пропавшую с лица начальницы улыбку. Может, то и к лучшему.

– Нет, Ипполит Иванович. У нас с Сергеем свадьба через неделю. Я люблю его, не вас.

– Это уже тринадцатый отказ за эти двадцать четыре года… Несчастливое число. – Бесчастных прикрыл глаза, повернув голову вбок.

– А Вы, как и двадцать четыре года назад, не сдаетесь.

– У нас же был общий ребенок… Я думал, что хоть это сможет остановить Вас от брака с тем кретином… Он же Вас не любит, уже никогда не полюбит, дело говорю. Наплачетесь вы с ним.

– Успокойтесь. Тимура больше нет, как и Вас в моем сердце.

Было больно это произносить, а ещё больнее воспринимать. Маленькому Тимуру было всего двенадцать лет, когда он умирал от голода в блокадном Ленинграде, всё ещё пытаясь забыть, как его собственная мать душила своего сына, слишком сильно прижимая к себе, пока они сидели в подвале, дабы детский плач никто не слышал и не нашёл их… Судьба коварна и жестока. Она подкрадётся незаметно, нападет сзади и задушит, не заметив, как забирает за собой всё самое ценное… Жизнь.

Глава 2. Похороны куклы.

Утро прошло, на удивление, спокойно. Зима раскрасила улицы белым снегом, мягким и теплым, слегка хрустящим, но льдом не покрывался. Выглянуло солнце, своими лучами щекоча нос Роме. Такое сладкое мгновение, быстротечное. Ипполит ушел ещё час назад, оставив Татьяну спать на мягком диване возле Лютикова. Та быстро проснулась от шороха мальчика, протёрла глаза. Мальчик, как и ранее смотрел на неё прекрасными глазами, невероятной глубины, голубые, как ясное небо, словно единственное, что давало надежду на восстановление сейчас.

– Давно не спишь? - довольно устало, с тонкой ниткой хрипа спросила Верховенская.

– Нет, только недавно проснулся. - Роман посмотрел на старые настенные часы, что стояли совсем близко с портретом Иосифа Виссарионовича Сталина. Время было без пяти восемь. До автобуса шесть минут... Явно не успеет.

– Следующий трамвай через час.. Хочешь, проведу тебе экскурсию по школе?

– Конечно хочу!

Эта школа всегда была особенным местом для Татьяны Петровны. Она вложила в неё много сил, денег и времени. Был проведен капитальный ремонт, многие инструменты заменили, а краска с потолков больше не падает в самый неожиданный момент. Вдоль длинного, но узкого коридора были развешены грамоты, благодарственные письма и награды. Располагался уголок, посвящённый самым талантливым ученикам, где находились старые фотографии со счастливыми лицам, большинство из которых уже нет в живых, тех, кто не вернулся с фронта или умерли от голода. Все кабинеты шли в ряд. Каждый был подписан и закрыт внеурочное время, потому сейчас исследовать их было уже невозможно. Некоторые дети любили оставлять за собой следы, выцарапывая на дверях или стенах надписи из разряда «Е+С», писали год и группу, некоторое оставляли признания в любви или наоборот, обвиняли кого-то. Интересно, кто из них ещё жив? Вот, например, мальчик Краснов, так и останется смотреть на новое поколение с доски почета. А девочка Надеева бросила музыку, став домохозяйкой и хорошей мамой. А преподаватель Добров умер от голода, отдав продукты одному из своих учеников, когда остался совсем один. Молодой Стальнов умер в пытках, стояв за своих соотечественников. У всех своя история, но всех их связывала любовь. Любовь к отечеству, людям вокруг. Без любви невозможно. Просто каждому дано любить свое.

– Знаете, Татьяна Петровна, я бы сам хотел научиться играть на фортепиано. Ипполит Иванович наверняка хороший преподаватель!

– Ипполит Иванович у нас, к сожалению, больше не работает по состоянию здоровья. - с долей грусти ответила женщина, поглаживая мальчика в ожидании трамвая.

– Надо же.. Я не знал. Думаю, так и оставляю эту затею, пока не стану взрослым.

– А ты хочешь скорее повзрослеть?

– Конечно! Мама при жизни говорила, что я уже совсем взрослый, но я по-прежнему не могу сам решать, чем я хочу заниматься и что кушать на обед. Тетя Саша, соседка наша, готовит просто отвратительно!

Татьяна на такое детское заявление лишь рассмеялась, поглаживая мальчика по голове.

– Ты с ней сейчас живёшь?

– Да. А мне больше некуда деваться. Она наверняка сейчас очень переживает..

– Конечно, переживает.

– Ладно.. Спасибо, что оставили у себя.

– Не стоит. В этом здании тебе всегда рады, заходи к нам.

После того, как Лютиков уехал на трамвае домой, на душе Татьяны было очень неспокойно. Она всё думала об этих глазах, об этих детских чертах и о том, насколько мальчик был похож на её сына... Уже дома Сергей не мог не заметить её волнения. Всё ходил вокруг да около, пытался выяснить, в чем причина такого состояния женщины. А та, в ответ, всё отрицала, не хотела рассказать будущему супругу. Шершавые руки легли на хрупкие, но стальные плечи Верховенской.

– Таня. Посмотри на меня. - говорил мужчина строго, словно сверлил карими очами.

– Всё хорошо.

– Это Ипполит? Что он тебе сделал? Что ему от тебя нужно?

Татьяна резко встаёт, хватаясь руками за голову, впиваясь пальцами прямо в волосы.

– Не в Ипполите дело! Частично, конечно... Он привел сироту, маленького мальчика, понимаешь? Он как Тимур... Даже глаза его... Я хочу его усыновить. Мне его жалко.

Тяжелый вздох Сергея разрушил монолог Петровны, а его руки теперь крепко сжимают блондинку сзади, словно перекрывая ей кислород.

– Мы же пообещали. Ты молилась, чтобы понести?

– Нет, не молилась! Я в бога не верю.

– Да побойся Бога! Вот от этого у нас и нет детей. - Слова дались Татьяне словно крепкая пощечина, хоть и в данный момент Беспечных рукоприкладствовал только сильным объятиями, словно был готов сломать ребра.

– Он очень милый. Он хочет обучаться у нас, но согласен только при условии, если будет преподавать Ипполит Иванович.

– Нет. Ты его больше не увидишь. - руки Сергея Владимировича сильнее сжимаются. Тот демонстрирует хмурый взгляд, а после выходит, оставляя неприятный осадок и ком от досады в горле Татьяны.

Женщина начала плохо спать, она потеряла всю надежду на то, что ещё раз, хотя бы на мгновение увидит Рому. Ей снова приходится отказывать Ипполиту и ссориться с Сергеем.

Спустя множество переговоров Татьяна позволила Бесчастных возвратиться на работу, с прежним кабинетом и обязанностями, но явно не из-за того, что Иванович был её близким человеком, которого не хотелось оставлять в беде. Лютиков. Вот о ком она думала. Снова увидеть это маленькое, любопытное чудо, которому интересно проникнуть в музыкальный мир.

Родной кабинет. Стены, на которых давно пора поменять обои. Жаль, Ипполит его больше не увидит. Но точно узнает из тысячи каждую частичку, неровность на стене и паука в углу. Пыльное фортепиано, лампочка и подоконник, всё дышало прошлым. Из окна дул слабый ветер, щель в нем обещали заделать ещё лет двадцать назад. Портсигар с папиросами, что уже давно выцвели, отсырели и потеряли свой вкус. Среди кучи папок с документами лежат письма, грамоты и благодарности, которые сейчас для Бесчастных не имеют смысла. Ничего не изменилось, только музыка здесь больше не играет. Сплошная тишина, лишь медленные шаги разрывают её тонкие нити. Небольшой диванчик рядом, покрытый пылью, запах табачного дыма в нем задержался. Рома заметил на столе обручальное кольцо, подметив отсутствие на пальце Ипполита второго. Татьяна много раз ему открывала...

– Ипполит Иванович, а можете мне что-нибудь сыграть? - с надеждой в глазах сказал Рома, потянув мужчину за рукав шинели.

– Конечно, мальчик. Что ты хочешь, чтобы я тебе сыграл? - с усталой улыбкой на губах произнес музыкант, погладив Лютикова по голове.

Мальчик замолчал. Он совсем не знал, что сказать Бесчастных на это. Ипполит лишь усмехнулся вставая. Он решил сыграть мальчику свое любимое.

– Моё любимое. «Похороны куклы», Петр Ильич Чайковский. - медленно и монотонно произнес музыкант, приготавливаясь играть.

Когда он играл, кабинет словно заливался красками. Каждая частичка оживала, замирая, чтобы не сбиться и слушать то, как тот размерно играл, чувствовал клавиши. Как его тяжёлые руки выводили музыку настолько легко, словно парили. Роман сел на пол рядом, внимательно наблюдал. Он пытался запомнить каждое движение, представляя, как его кумир, что стал заменой отца, будет его учить. Мальчик отвлекся один раз, чтобы повернуть голову на скрип двери. В дверном проходе стола Татьяна, облокотившись на дверной косяк. На её лице можно было заменить слабую улыбку. Когда-то, кажется, лет сто назад, как только она приехала в это место, будучи ещё совсем маленькой девочкой, которая только училась держать скрипку, она слышала из этого кабинета аплодисменты, после того, как Ипполит Иванович играл именно эту мелодию. На её лице, кажется, виднелась тонкая нить ностальгии. Ностальгии по хорошим временам.

Верховенская постояла так несколько минут, а после, проведя рукой по двери вышла, медленно её закрывая. Уже вечером, когда Татьяна вернулась в свой кабинет, она заметила на столе букет. Гвоздики, любимые цветы женщины. Вот только не красные, какие обычно приносил Сергей, а белые. К букету была прикреплена записка, расписанная неаккуратным почерком «Танечке от тайного отправителя. С любовью и надеждой.» На самом деле, Верховенской по душе больше были именно они, но знал об этом только Ипполит. Та сразу догадалась, кто этот тайный отправитель. М-да, скрываться Бесчастных не умеет. Было жалко их выкидывать, но ещё хуже было бы отхватить от Сергея за такой подарок. Блондинка закрыла кабинет, выходя из него. Она шла по длинному коридору, заглядываясь на портреты и закрытые двери. В голову сразу пришла идея, надо обновить ремонт и поставить новые двери. Чтобы отвлечься от мыслей об Роме и Ипполите надо было чем-то занять себя. Теперь у неё есть дело: заняться закупкой новых дверей.

Но даже дома, в пустой комнате мысли шли в другое русло. Перестать думать о них у неё не получилось.[BR]Верховенская легла в кровать, засматриваясь в потолок. Сергей приоткрыл один глаз, сонно наблюдая за невестой.

– Почему не спишь, Тань? - сонно произнес блондин, пытаясь приобнять Татьяну. Та же в ответ отвернулась.

– Не спится мне. - тихо, шепотом ответила та, накрылась одеялом повыше. - Не стоит, Серёж. Не трогай меня.

– Обижаешься на меня из-за своего мальчика, да? Так вот знай, прощения простить не буду. - холодно, тихо ответил Беспечных.

– Спи уже.

– Через неделю у нас свадьба. Не разрушай семью из-за какого-то мальчика. Таких, как он на свете миллионы, а ты мне ещё одного родишь. - Беспечных сильно давил психологически на женщину, из-за чего та не выдержала.

– Не хочу я такой жизни! Вот выбрала бы я тогда Ипполита.. - не умела девушка доказать, как сильные руки Сергея Владимировича сжали её тонкое запястье.

– Никакого Ипполита. - эти два слова мужчина разделил, словно поставил между ними точку. - Спи. Я всё сказал.

Глава 3 «Танечка.»

Для всех она «Верховенская Татьяна Петровна». Женщина с железным сердцем и холодной головой. Для всех она стержень и символ стойкости. Но не для Ипполита. Для него это нежная душа. Для него она «Танечка». Та самая маленькая девочка с потрёпанным отцовским рюкзачком и пионерским галстуком. Некогда маленькая девочка, ныне - женщина с большой буквы.

Женщина, которая ему вновь отказала.

После этого школа словно опустела. Нет, дети туда по-прежнему ходят, педагоги работают, только вот... Для Бесчастных она пустая. Надежда в нем больше не живёт. По ночам ему вновь снятся кошмары, что его любимой не стало. Словно действительно... По крайней мере, в жизни Ипполита точно её больше нет. Вот уже несколько дней, как Иванович без лишних эмоций уволился. Он даже не предупредил Рому о своем уходе. Ведь тот только примерно знал, где живёт этот славный мальчик. А вот адрес Верховенской он знал, кажется, лучше своего. Ушел околачивать гробы тканью. В этом он словно нашел себя. Приняли его с опаской, но понимали, что старику делать нечего. От отчаяния устроился.

На следующий день Рома, который ещё ничего не знал, но был готов получать новые знания от Ипполита Ивановича, пришел в музыкальную школу. Как только он зашёл в кабинет, да заметил там отсутствие учителя, он не на шутку испугался. Так или иначе, старость и посттравматическое стрессовое расстройство дают свои плоды. Он подождал несколько минут, вглядываясь в фортепиано. Словно на нем порос слой пыли, хоть и не трогали его чуть меньше суток. Словно сейчас мальчик закроет глаза, а как откроет - пред ним будет преподаватель. Держать руки на клавишах и слепо играть любимые песни.

Мальчик ещё немного посидел в пустом кабинете, тяжело вздохнул и отправился к Татьяне.

Проходя по длинному коридору он останется возле кабинета, и робко приподняв руку постучался в дверь.

– Заходите. - раздался одновременно нежный и спокойный голос Татьяны. Дверь поддалась давлению руки и вот на пороге стоит сам Лютиков.

– Татьяна Петровна, а Ипполит Иванович задерживается? Обычно он всегда вовремя приходит. - неуверенно спросил Рома.

Возле своего стола стояла и перебирала бумаги женщина. Она была в свадебном платье, а поверх строгий пиджак.

– Ипполит Иванович уволился несколько дней назад. - сказала Верховенская уже тише. Взгляд её был на собственном кольце на безымянном пальце. Признаться, оно ей было маловато, что даже доставляет боль. Досталось кольцо от матери Сергея, что погибла во время войны, ибо денег на новое у них нет.

– Как же так... Даже не предупредил... - мальчик был явно расстроен. Это был его любимый преподаватель.

– Приходи завтра. Я найду ему замену. - Татьяна собирала документы по папкам, она очень торопилась на собственную свадьбу.

– Ипполита Ивановича не заменить. - голос Ромы слегка дрожал, он вышел и закрыл дверь. Теперь не только печаль, но и боль со злостью были на его душе. И действительно, такого человека было сложно заменить. Он был свечой в темной комнате, камином холодной зимой...

***

Во время свадьбы Татьяна была своя не своя. Сергей ещё не прибыл, Верховенская поняла... Единственной причиной тому, чтобы Сергей, самый пунктуальный человек в её судьб, опоздал, может быть только одно. Он пил. Татьяна стояла у здания ЗАГСА в нервно перебила кольцо в разные стороны. Вот только думала она вовсе не о своем будущем муже. Даже не о Роме. А об Ипполите. Где он сейчас? Чем он занимается? А думает ли он в ответ? Кажется, ответ на последний вопрос был самый очевидный. Конечно, думает, о другом Беспечных думал только в компании Ромы. На минутку даже проскочила мысль. Пугающая, не присущая самой женщине, которая, казалось, уже все решила... А может, у них со слепым музыкантом ещё что-то получится? Да, он слепой, потерял смысл своего существования. Но ведь любовь слепа, а в компании женщины он был намного живее. Хоть и сейчас эта мысль казалась максимально безумной, она плотно прилипала, словно осенние листья к подошве сапог. Она вспоминала все предложения мужчины. Все четырнадцать предложений за двадцать семь лет. Все его письма.

Она помнила каждый момент. Когда только ей исполнилось восемнадцать, её двадцати пяти летний преподаватель стоял под окном с букетом цветов, неловкой улыбкой предлагал за него замуж в первый раз. Как с началом второй мировой тот обещал, что когда закончатся все боевые действия, он обязательно попросит её руку и сердце в десятый раз. Юбилейный, какая ирония...

Вот только в этот и последующие четыре раза он получил отвержение. Помнила, как родила ему сына. Его радостное лицо, очередное предложение... Когда тот посветил одно из своих произведений сыну. Назвав её «Первый луч.»

Много времени прошло. Ипполит стареет, но морщины под глазами только украшают его лицо. Непобедимый и неповторимый майор сейчас в полной тишине. А может, стоит возле здания с надеждой, что Татьяна сейчас выбежит, бросился к нему в объятия и согласится на пятнадцатое предложение. А может и вовсе, окончательно устав сидит в своей комнате на старом диване, думая, как наложить на себя руки. Где он? Что с ним? Эти вопросы не давали покоя Татьяне... Отвлеклась от собственных мыслей женщина со скрипом двери. В проходе стоял обезумевший, словно страдавший белой горячкой Сергей. Он выглядит так, словно утром забыл сделать прическу, умыться и почистить зубы. Словно проснулся только что, а для смелости решил выпить. Галстук завязан невпопад, голубые глаза стеклянные, в них безумие.

Татьяна не выдержала. Она много терпела. Все его выходки, пьянки, давление связанное с религиозными взглядами. Всё это копилось несколько лет. И только сейчас женщина поняла, что быть с ним больше не сможет. Что не возьмёт его фамилию, не будет ему верной женой и матерью его детей.

Верховенская молчала. Без криков и истерик она сняла кружевные перчатки, бросив их на пол вместе с кольцом. Она вышла из Загса, цокая каблуками. Поверх свадебного платья она надела свой любимый пиджак.

Что теперь делать? Где искать поддержку и опору? Она знала, что у неё есть единственный человек, который её примет с любовью. Его бережные руки смогут укутать в объятия и не отпускать столько, сколько нужно. Да, именно Ипполит ей сейчас был нужен.

Татьяна Петровна прекрасно знала, где работает этот мужчина. Ориентировалась в Ленинграде она хорошо, поэтому села на ближайший трамвай и уехала в сторону ритуального агенство.

За окнами стройка, люди ходят в магазины. А Татьяна лишь робко достала из потрёпанного от времени чемодан, взяла от туда любимый блокнот, где иногда писала стихи.

«Нам вместе быть не суждено.

Люблю другого, всё равно.

Я с ним стою у алтаря.

И буду век ему верна я.

Да, страшен в гневе, но родной.

Он неприступный, горд спиной.

Вы так одеты и скромны,

Душевной много красоты.

Но говорить: люблю вас - грех.

И не осмелюсь я, то - смех.

Любви покорны возраста.

Полки и наши имена.

Вас не зову «любимым» вновь.

И вновь срастаюсь со стеной.

И слезы вон, и нет конца.

На мне пока что нет кольца.

И может, сможем мы с тобой,

Наперекор себе, судьбой

Раскрасить города мосты,

Чтоб не запомнили отцы,

Что нам любить взаимно грешно,

Что поступать так человечно.

Что верности оковы вновь,

Мы разорвать могли, но вновь,

Пред вами снова я стою,

И про себя вам говорю,

Что смерть в неверности храня,

Я вам отдам хоть всю себя.

Вы слушали, не осуждали,

Кругом о палец не мотали,

Вы ствол стойкости, а он -

Мой неизвестный кармы стон.

Вы показали, что горды,

И не свожу свой взгляд, увы,

Испробовать вкус ваших губ,

Мой главный страх, мечта и труд.»

После написания этих строк взгляд Татьяны устремился на дорогу. До боли знакомое место... Что-то тянуло туда невидимыми нитями, словно каждый прохожий твердил: выходи.

Звуки в голове становились все громче и громче, казалось, словно сейчас все обернуться на женщину и будут обсуждать её за то, что она не вышла на остановке, где тот человек, что любит его. Которого любит она.

Буквально на последних секундах блондинка вышла на нужной остановке. А там и поджидал её.. Он.

– Рома! Ромашка! - радостно крикнула женщина, заметив мальчика. А тот, не задумываясь, побежал к женщине. Обняв её своими тонкими руками крепко, словно родную маму. – Я заберу тебя. Мы будем только вдвоем. Я стану тебе мамой.

– А как же Сергей Владимирович? Ипполит Иванович? - прошептал мальчик, вжавшись в её грудь, сжимая крохотной ладонью пиджак.

– Больше не имеет значения.. Ты здесь, со мной..