Лилия

Глава 1 Необычные жеребята

На Костю было больно смотреть. Весь испереживался – лошадь Снежка никак не могла ожеребиться. Уже второй день она то ложилась на бок, то опять вставала. Вымя набухло. Молоко текло вовсю. Пора бы. А Снежка только глядела на людей жалобно, душу вынимая. Как лошади умеют, особенно, если им больно.

Старая няня топталась рядом с Костей в конюшне, не зная как его утешить. Вырос, самостоятельный, а страдает как дитенок.

Снежка полежала и поднялась. Костя руку протянул приласкать, а она шарахнулась. От хозяина-то. Костя убрал старую подстилку и принес соломы, хоть особой нужды и не было. Подошел хромой Никифор, проворчал, что не так давно, утром, Костя уже менял подстилку.

– Ничего, пускай свежая, – ответил Костя.

Никифор затянул обычную свою песню, что вот не надо было с лошадьми связываться. Пахал бы землю, как отец и братья... Костя отмахнулся.

– Жалко, дед Капитон уже на том свете, вот кто в живности разбирался, – вздохнула няня.

– Любую скотину понимал, – подтвердил Никифор.

– Лошадь – не любая скотина, а особенная, – возразил Костя.

Няня всплеснула руками:

– Ой! Как же я забыла. Под Озеряновкой цыгане табор разбили. Может, они чего присоветуют?

Костя бегом побежал, вывел и оседлал Сивку. Мгновение – и след его простыл.

– Вот хорошо, что поехал, – сказал Никифор няне. – Пока скатается, Снежка и ожеребится. А то толчется тут, только лошадь пугает.

Цыгане стояли у реки. Костя без труда нашел их яркие шатры. Увидел, что днем в таборе прохлаждаются озеряновские, и подумал, что прав Никифор: лучше их не нанимать – ледащие. Ладно бы дети, а то и бабы, и несколько мужиков пришли попялиться на чужую жизнь. А цыгане рады стараться, если есть возможность заработать. Не дожидаясь вечера устроили представление.

Костя спешился, огляделся, не зная к кому обратиться, и... чуть не забыл, зачем приехал. По остаткам большого кострища прямо босыми ногами ходила молоденькая цыганка. На нее-то и глазели местные.

Костя повернулся в поисках мужчин, отмахнулся от предложения погадать, хотя сулили ему счастье. Спросил, кто тут у них главный по лошадям. Цыгане поскалили зубы на такой вопрос. Подвели к нему барышника, совсем не старого, однако седого цыгана. Николай, мол, все что хочешь про лошадей расскажет. Барышник выслушал сбивчивые Костины речи.

– Второй день, говоришь, мается? – посмотрел прищурившись, наверняка посмеялся про себя.

– Да что я, не понимаю? Не первая лошадь у меня жеребится! Все сроки давно вышли! Сердцем чую, что-то неладное, – кипятился Костя.

– Поехали посмотрим, – предложил цыган.

Ах, ну что ж он медлит! Костя достал узелок, развязал и протянул Николаю монету. Исчезла она вмиг. Кто-то из озеряновских хихикнул: дурак лошадник, кто ж цыганам вперед платит.

– Показывай дорогу, – Николай появился на легкой бричке, с ним еще девушка сидела. Вроде, та, которая только что по углям ходила.

Костя поскакал на Сивке вперед.

– Ну как? – спросил у вышедшего навстречу Никифора.

Тот головой покачал отрицательно и с подозрением уставился на «гостей». Хорошо, хоть смолчал. Но цыганка заметила враждебный взгляд, тут же расправила плечи и выпятила грудь. Пошли в конюшню.

– Ей можно, – кивнул на цыганку Николай.

Костя не понял почему, но решил, что точно, пусть лучше заходит, а не по двору шастает. А то за ними глаз да глаз нужен.

Девушка жалась за Николаем. А цыган озирался и цокал восторженно языком. Косте не до хвастовства сейчас было, но все равно приятно, что оценили его конюшни.

Снежка лежала. Услышала голоса, поднялась на ноги. Девушка заговорила с ней по-своему. Ласково. Ну вот, от цыган лошадь не шарахается. Снежка снова улеглась. Цыганка присела на корточки, продолжая говорить с лошадью, Николай обошел вокруг. Протиснулась к ним кошка.

– Брысь, Лыська, – шуганул ее Костя.

Пояснил удивленной цыганке:

– Хозяйка она тут, мышей ловит. Котят от нее все просят.

Он не знал, поняла ли его девушка. Раз улыбнулась, то досказал ей:

– А в этом году только двоих принесла.

– Кого двое? – резко повернулся к нему цыган.

– Котят, – смутился, что несет околесицу, Костя.

– А! – проговорил цыган.

Уж очень озадаченно он выглядел. Костя пригорюнился.

Цыгане посовещались. Опять пришла любопытная Лыська. Костя взял ее за шкирку и передал Никифору. Девушка проводила кошку взглядом. Ткнула пальцем в сторону Никифора, который нес Лыську вон, и залопотала. Доказывала что-то по-своему.

– Гм, а точно. Как бы не двое, – почесал в затылке цыган.

– Кого двое? – удивился теперь Костя.

– Жеребят.

– Да ну, – не поверил Костя, – у лошадей не бывает.

Посмотрел на раздутый живот Снежки и расплылся в довольной улыбке.

– Рано радуешься. Хорошо, если хоть один живой, – скривился цыган и велел принести воды похолоднее.

– Вам? Попить? – не понял Костя.

– Лошади. Ледяной воды!

Костя запротестовал. Вот же стоит в ведрах вода. Согрелась уже. А холодную нельзя, все нутро сведет.

– Делай, как говорю! – осерчал цыган.

Костя сбегал к колодцу. У него от одного взгляда на ведро с водой заломило зубы! Как же можно лошадь поить? Но раз велели, принес.

Снежка сначала отфыркивалась. Потом поддалась уговорам цыганки, попила. Легла. Живот заходил ходуном.

Родился первый жеребенок. Поднял голову. Живехонек! Снежка потянулась к нему. Хорошо, придержали, а то второй уже появился. Раздавила бы о стенку. Тоже живой! Цыганка бурно выразила восторги. И Костя еле сдерживал радость. Цыган на девушку цыкнул, а Косте сказал:

– Хорошо кормил, выносила двойню. Первый, может, оклемается, а второй слабый.

Осмотрел их.

– Кобылка и жеребчик.

Решил, глядя на квелого второго жеребенка:

– Кобылка, может, выживет, а жеребчик точно подохнет.

– Поживем-увидим! – Костя уже успокоился и принял деловой вид.

Снежка как ни в чем не бывало вылизывала своих мокрых деток.

Цыгане сидели на полу на соломе, уперев руки в колени. Остались ждать, когда жеребята встанут на ноги. Костя был доволен. Вдруг еще чего подскажут. Люди явно знающие лошадей. Не чета местным.

– Назови цену за сивого, – Николай предложил так, как будто они это только что обсуждали.

Костя чуть не ахнул. Разглядел Сивку! Когда успел-то?

– Нет, – сказал, – даже не начинай. Не продам.

– Я тебе хорошие деньги дам, – цыган добавил со значением: – Как своему.

Костя молча покачал головой. Нахмурился, давая понять, что разговор окончен.

– На все есть цена, – не унимался цыган. – Я даже торговаться не буду. Назови!

– Сам знаешь, – ответил Костя, – не все продается.

Он и от большой нужды не расстался бы с Сивкой. Решил смягчить отказ:

– Я еще не торгую. Недавно дело основал. Вот приходи ко мне через год или два. Подберешь себе коня.

– А с этими зачем связался? – кивнул Николай на Снежку. – Капризные, намучаешься. Да и кому такие у вас нужны?

– Есть любители. Вон у барыньки сыны в кавалерии. Горы отвалят. Я эту породу улучшать собрался. Сам пока трачусь. Знаешь, во сколько случка с жеребцом обошлась?

Он сказал, цыган присвистнул, но согласился, что того стоит.

К ним доковылял Никифор. Заглянул и вскрикнул:

– Двое!

Запричитал, что непременно сдохнут. Это ж какие они слабые, если двойня. И тут кобылка встала, хотя ножки у нее и подкашивались. Не беда. Это всегда так сначала.

Костя победно всех оглядел.

Цыган довольно хмыкнул, поднялся и пошел по конюшне. Никифор за ним. Костя было пожалел, что в денниках пусто. С другой стороны – нечего лошадям мозолить цыганские глаза. И хорошо, что Сивку увели на луг. Подальше.

Костя ждал, а жеребчик все лежал. Кобылка стояла подрагивая.

Костя повернулся к девушке:

– Я, когда первый раз увидел, как новорожденный жеребенок дрожит, думал, что он ноги поломал.

Ну вот, зачем это он брякнул. Несолидно выглядит.

Цыганка подскочила, быстро-быстро заморгала. Костя испугался. Что ж за глупость он сморозил, что она так расстроилась, глаза на мокром месте?

– А когда я первый раз увидела, то заплакала, – сказала девушка. – Я тоже думала, что жеребенок родился и ножки сломал. И ему больно, как и мне.

– Тебе? – растерялся Костя.

– Меня мама сильно бросила...

– Неужто ты помнишь? – раздался за их спинами голос. Это Николай неслышно подошел. Стоял, взволнованно смотрел на девушку.

– Вспомнила, – вытерла слезинку рукавом цыганка. – И как мне больно было. И как страшно. Но я тихо сидела, молча, не плакала. Потом ты пришел, тебя я позвала. Ты меня понес. Мы ехали, остановились, и кобыла ожеребилась. И тогда я заплакала, так мне жеребенка жалко стало. И ты заплакал.

Тут и цыган смахнул слезу. Но Костя не узнал подробностей, о чем это они тут толкуют: жеребчик выпнулся на ножки. Пошатывался, но стоял!

– Тощий какой! Одни кости. Я тебя Косточкой назову, – пошутил Костя на радостях.

– Плохое имя! – серьезно возразила девушка.

– А какое подходит? – у Кости в душе все ликовало. Он и второго жеребенка выходит, главное, что тот поднялся.

– Крепыш, – решила девушка.

– Быть тебе Крепышом! – весело нарек жеребчика Костя.

Появилась няня, увидела жеребят и обомлела:

– Двойня? У лошади? Не к добру это. Как бы не плохая примета.

– Лошади не могут быть плохой приметой! – улыбнулся Костя.

И цыгане заулыбались.

– Ох, что-то этот совсем тощенький, – покачала головой няня.

– Крепыш-то? Ничего, у меня отъестся.

– Ах ты, баловник. Горазд имена давать, – пожурила няня и позвала цыган: – Пожалуйте к столу, люди добрые. А то вы тут проголодались, полдня валандаетесь.

Цыгане переглянулись и отказались. Няня настаивала, они второй раз отказываться не стали, согласились отобедать.

Костя сначала закопал лошадиный послед.

– Да ты, парень, как цыган! – своеобразно одобрил его действия Николай. – Все правильно с лошадьми делаешь.

Никифор хмыкнул пренебрежительно. А когда проходили мимо коровника, показал горделиво:

– Мы и скотину держим. А вон там птицу. Руки дойдут – сад разобью.

По-хозяйски поднял на ходу и сунул в поленницу вывалившуюся деревяху.

– Твой отец? – кивнул на него Косте цыган.

– Нет, только он как свой. Я Никифора сызмальства знаю. Он еще на деда моего работал. Когда у меня батька помер да я от братьев отделялся, так позвал Никифора с собой. И посоветует дельное, и... – Костя хохотнул, – отругает, когда надо.

Никифор услышал и принял важный вид.

– А как мне в детстве от тебя доставалось, помнишь, Никифор? Меня в три года за гусями смотреть определили. Не дай Бог, они забредут в огород! Никифор меня поймает, рубашонку задерет и хворостиной огреет, – Костя потер зад.

Цыганка звонко рассмеялась. Костя оглянулся на нее, она приняла независимый вид, но отступила за Николая.

Глава 2 Житейские истории

Няня принесла им воды умыться. В тени под старой яблоней, единственным деревом в хозяйстве, стоял грубо отесанный стол. Няня накрыла обедать. Никифор прочитал молитву. Мужчины сели. Николай поманил девушку, она устроилась рядом с ним на лавке напротив Кости.

– Хорошо у вас, – сказал цыган, пока няня накладывала горячее. – Места много. Видно далеко.

– Да ну, – отозвался Никифор. – Братья его пожадничали, особенно старший. Выделили самые неудобья на выселках. Батька ихний эту землю почти задаром купил. Дешевка она и есть дешевка.

– Для коней самое то, – возразил Костя. – Мне лучшего и не требуется. Я сам согласился. А под пашню найдется место. Вон на одном куске люцерну второй год сею. Удобряю хлебушек. Бог даст, через год со своим будем.

Никифор закивал согласно.

Цыган, похоже, пашня мало интересовала, набросились на еду. Косте есть не хотелось, осушил кувшин холодного кваса. Няня заметила, что цыгане квас не пьют, подала им молока. Никифор насупился недовольно, нечего их выкармливать.

А Костя тем временем разглядывал цыганку. Чернобровая и глазастая. На тонкой шее красные бусы.

Она перехватила его взгляд, смутилась и схватилась за свое монисто.

– А я видела, что ваши любят монетки носить, – заметила няня, подкладывая всем пирог со щавелем.

– Замуж выдам – муж ей надарит монет, а до того – не положено, – ответил за девушку цыган.

Из чего Костя заключил, что она дочка Николаю.

Няня оглядела цыганку, может, так и не думала, но похвалила:

– Такая красавица скоро жениха найдет.

Хотя и старая женщина сказала, цыган на всякий случай постучал костяшками пальцев по столу от сглаза. Не удержался, похвастал:

– Двое уже сватались. Хороший выкуп предлагали. Не отдаю пока.

– Что так? – подняла брови няня.

– Успеется, – самодовольно, что может себе позволить не торопиться с замужеством дочери, ответил цыган.

Они наелись. Няня присела, не покушать, а послушать, что люди расскажут. Николай достал трубку и закурил.

– У нас барин такую трубку курил, – обратил внимание Никифор.

– Строгий был? – поинтересовался цыган.

– Плохо помню, нас еще мой дед у него выкупил, как раз до царева манифеста.

– Вот-вот. Хитрый был молодой барин, – встряла няня. – Людей уговорил выкупиться, чтоб землю себе оставить. Слухи-то о воле уже ходили.

– А наш лютовал. Сестру забрал, говорят, до смерти замучил. Отцу уши обрубил, – цыган тряхнул кудрями, блеснула его серьга. – Хорошо, что отпускал на оброк собирать. Мы и не вернулись.

Никифор не успел расспросить, как же беглые цыгане без документов ездили и какие у них сейчас бумаги. Няня встряла:

– Точно как наш старый барин. Только обвенчались с Матюшей – он его в рекруты отдал. Где ж это видано, чтоб женатого? Так я одна и осталась.

Она вытерла глаза уголком платочка:

– У нас и деточек не было, мы ж и не жили толком. Сестриных вынянчила. Потом их деток. Вон Костю последнего.

Ну все, завелись! Костя заскучал. Сейчас начнут вспоминать, как плохо раньше жилось. Потом обсуждать, что теперь еще хуже. Заметил, что цыганка отвернулась, наклонился глянуть, что она там делает. А ей, видно, тоже слушать надоело, дразнила Лыську. Кошка лежала под лавкой, отмахивалась лапкой от «назойливой» травинки.

Костя засмеялся. Девушка выпрямилась, посмотрела на него.

Он вспомнил и спросил у нее:

– А как ты по углям ходишь? Не горячо?

– Не-а.

– Колдовство какое знаешь?

Она покатилась со смеху.

– Меня не обжигает.

– Не рассказывай, – цыган подмигнул ей, услышав их разговор.

– И что, у вас все умеют? – допытывался Костя.

– Да нет же, только я, – цыганка смеялась.

– Это она в покойную мать, – пояснил цыган. – Та тоже умела. А мы однажды аж за Дунаем были, там, оказывается, все так ходят в одном селении. Помнишь?

Девушка закивала.

– Мать померла, – горестно покачала головой няня.

– Ох, – цыган затянулся, выпустил дым. – Погибла ее мать. Не уберег я жену. Согнали нас с места – нельзя стоять, еще и тюрьмой грозили, преследовали. Думал, мост проскочим, там уже не их вотчина, отстанут. Гнал лошадь. А тот мост гнилым оказался, рухнул прямо под нами. Дочку она смогла отшвырнуть на берег, а сама не спаслась. Нас рекой по камням протащило. Я выбрался и ее вынес, а она мертвая.

– Бедные вы мои, – забормотала няня.

Цыган досказал:

– Я похоронил. Пошел дочку искать. Долго ходил, думал уже, что водой унесло, как вещи и лошадь. Закричал – откликнулась. Живая, в кустах пряталась. Ножку сильно повредила. Идти не могла. Понес на руках. Встретили цыган. Они нам телегу дали и кобылу. Поехали мы от того места. В селе год прожили. Потом в табор вернулись. Жену хорошую взял. Сыновья растут. Дочка вот только одна.

Замолчал. Виновато взглянул на девушку.

– Как же тебя, деточка, зовут? – участливо спросила няня у цыганки.

Та вдруг засмущалась.

– Лиля, – прошептала.

– Как-как? – недослышала няня.

– Лилия, цветок такой есть, – цыганка вздернула нос и посмотрела на всех гордо.

Чудная какая, – подумал Костя, – то прячется за спину, то смеется, то нос дерет.

– Так это ты и есть тот цветок? – улыбнулся он.

Ну вот, ему удалось ее смутить.

– А у меня посажены лилии. Еще в бутонах стоят, – сообщила няня.

Цыган засобирался. Поблагодарил за угощение и пошел вместе с Лилей к своей лошади.

Няня вздохнула ему вслед:

– Это ж надо, сколько горя испытал, то-то весь седой.

– Ой, прямо уж, – съехидничал Никифор. – Больше их слушай. Мастера они на жалость давить. Они и не такое расскажут, только ручку им позолоти.

Костя махнул на него с досадой и побежал догонять гостей.

Лиля уже сидела в бричке, а Николай медлил, вертел в руках кнут.

– Ну так что насчет сивого? – и цыган сам назвал цену.

Хорошую. На ярмарке, конечно, можно было бы больше выручить. Но то на ярмарке. Местные бы столько не заплатили, захоти Костя прямо сейчас продать коня. Только Костя не собирался этого делать.

– Не продается. И речи быть не может, – сказал твердо. Пускай уже завязывает с этими торгами.

Приковылял Никифор и сунул Лиле завернутый в полотенце пирог, что няня передала. Лиля ойкнула – пирог оказался еще горячим, жжегся и через полотенце.

– Ну бывай, парень, – наконец и Николай уселся. – Жеребенка докармливай. Авось выживет.

– Крепыш-то? Выживет! – Костя посмотрел на девушку, ожидая подтверждения своих слов, а она глаза опустила.

– Не уехали?! – подошла запыхавшаяся няня. – Вот хорошо! Смотри, деточка, что я тебе нашла! Солнышко припекло, одна лилия и распустилась.

Цыганка отложила пирог, взяла цветок. Прижала его к лицу. Даже зажмурилась от удовольствия. Отняла:

– Пахнет сладко.

Няня, улыбаясь, жестом показала ей, чтоб вытерлась. Лиля провела тыльной стороной ладони по носу, увидела жирный черный как сажа след цветочной пыльцы и залилась смехом. Видимо, сообразила, как оно со стороны выглядит. Все еще смеясь, оборвала листья со стебля и воткнула яркую оранжевую лилию в волосы над ухом. Обвела всех веселым взглядом. Тут Костя почему-то подрастерялся и отвел глаза, однако, успел заметить вслух, что кнут в руках у цыгана знатный.

Уехали. Костя смотрел вслед.

– Бесстыжая. Как и все цыгане, – заключил Никифор.

– Это еще почему? – удивился Костя.

– А что это она лыбится во все зубы?

– Молоденькая еще, беззаботная, – прошептала няня. – Я такой же была.

– Она щедро смеется, от души, – нашел верное слово Костя.

Никифор криво усмехнулся.

Разошлись по своим делам. Няня мыла посуду в большой миске на столе. В воду нападали пожухлые лепестки. Яблоня только-только отцвела. Лилии уже начинают распускаться. Все в свое время. Пора бы Костю женить. Вот на такой славной деточке, как эта цыганочка, только на своей. Няня перебирала в памяти местных девок на выданье и у всех находила недостатки. Ни одна не казалась ей достойной ее Костеньки.

Николай остановился на развилке. Почесал кнутом затылок, раздумывая, прямо ехать или повернуть.

– Эх, добрый конь у хозяина, – обернулся к дочке. – И хозяин: молодой, а соображает. Как цыган.

Тем не менее сплюнул три раза на свой роскошный кнут.

Лиля рассмеялась:

– Да он не глазливый. У него глаза светлые. Как вода.

Она задумалась: как вода или как небо? Были как вода грустные, потом повеселели, когда жеребята народились. Ой, надо было ему погадать, посулить богатство, а еще лучше – табун лошадей. Этот бы обрадовался. А она, глупая, робела все время и правильных слов не сказала. Ни Косте этому, ни старушке. Даже за цветок не поблагодарила. Лиля захохотала, вспомнив, как перепачкалась цветком.

Николай улыбнулся дочке, тронул лошадь. Скажет тоже, как вода.

«Во-да! Во-да!» – постукивали по камням колеса.

Проклятая вода! Отняла у него жену. Как же он ее любил! Как добивался. Не отдавали. Единственный сын у родителей, серьга в ухе тому знак. А на выкуп не хватало, родители сильно бедные. Она согласилась бежать, чтоб только другой не высватал. И были они счастливы, пока не украла у него жену проклятая вода. Он совсем обезумел. Не верил, что умерла, ждал, что очнется. Похоронил. Не по правилам. Лежал на свежей могиле, убитый горем. Очнулся, вскочил, нашел свою бедную дочку. Слава Богу, живая. Ждала его. Съежилась от страха и боли. Ни звука не издала, ни слезинки не проронила. Чужие цыгане их с собой не взяли, посчитали его нечистым, раз неправильно хорогил, надо было отдельно пожить, чтоб очиститься. Однако пожалели, дали повозку и жеребую кобылу. А он сдуру да в спешке напоил ее ледяной родниковой водой. Хотел побыстрее уехать от того страшного места и дочку увезти. Лошадь и ожеребилась раньше времени из-за несогретой воды. Лиля жеребенка увидела и давай рыдать. Как прорвало. И он плакал вместе с ней.

Ничего, жизнь наладилась, беда забылась. Нет, не забылась! И Лиля все помнит. Он-то думал, что хоть она не страдает.

Николая накрыло тоской, как давно не накрывало.

Он взмахнул кнутом и огрел ни в чем не повинную лошадь. Она рванула. Лилю качнуло. Цветок выпал из волос. Одной рукой девушка схватилась за край телеги, второй подняла со дна лилию и снова сунула в кудри. Изумленно уставилась на отцовскую спину – не на нее ли сердится? Но за что?

В таборе подскочил к Лиле с расспросами единокровный брат Алекса:

– Как съездили, отцу все удалось?

– А то ты его не знаешь. У него всегда все получается! – похвастала ему.

Алекса заворчал, что отец его с собой не берет, только ее зовет. Лиля пожалела брата. Поманила пальцем и скормила ему теплый пирог. Все равно всем не хватит. Даже Алексе на один зуб, он еще один такой проглотил бы. Пускай растет крепким. Крепыш! Она прыснула от смеха, вспомнив хиленького жеребенка, и побежала на зов мачехи, оставив брата недоумевать, чем он так ее насмешил.

Глава 3 Метания

Костя зашел к лошадям. Кобылка бодро сосала мамку. Снежка покосилась недовольно на хозяина, мешает им. А Крепыш стоял у стенки на своих согнутых тонких ножках и вздрагивал. Костя попытался подсунуть его под Снежку. Слабый совсем, не берет. Костя провозился с ним изрядно. Наконец влил хоть сколько-то молока. Коровьего, из бутыли. Остался доволен, решив, что все не так плохо, он справится. И имя обнадеживает, хорошо цыганка придумала.

Завел на ночь Сивку в конюшню. Пошел было спать да вернулся: разнуздывал сегодня не сам, наверняка грязная уздечка все еще над бадьей висит, надо помыть.

Ее там не было.

На положенном для чистых уздечек месте тоже.

Костя позвал Никифора. Тот развел руками. Посмотрели у бадьи: может, свалилась. Нету.

Никифор искал причитая, как же жалко новую да дорогую. Так и было. Костя ее специально для Сивки заказывал. Не поскупился.

– Я за ними следом ходил. Глаз не спускал! Когда ж только злыдни успели? – завел новую песню Никифор.

У Кости от такой догадки болезненно сжалось сердце. Неужели цыгане украли? Лиля смехом заливалась, зная, что в телеге лежит ворованное? Точно про них люди говорят... Жулье!

Костя отказался от ужина. Няня ворчала, что и обедать-то он не обедал как следует. Совсем отощает.

Он еще раз обшарил каждый уголок в конюшне, уже в потемках. И с завязанными глазами знал он тут каждый выступ. Нет уздечки! Впрочем, он уже все понял и не особенно рассчитывал ее найти.

Лег, а сон не шел. Как же так? Он же к ним как к людям отнесся! Со всей душою. И няня. И даже нелюдимый Никифор вел себя дружелюбно. Костя и заплатил им щедро. А они вон как отблагодарили?! Сказано, цыгане. Не сильно ему той уздечки жалко, хотя и особенная была. Специально для Сивки на заказ сделанная... Костя чуть не подпрыгнул от догадки. Не в уздечке дело! Цыган ее специально взял, чтоб Сивку легче было украсть!

Целую ночь Костя караулил своего коня. Глаз не сомкнул. Каждый шорох казался подозрительным. Уже под утро присел у дверей. Тут и увидел, как Николай уводит Сивку. Кинулся за ним и... проснулся. Поднялся на ноги, похлопал удивленного Сивку по шее, пошел к колодцу, вылил на себя ведро холодной воды. Освежило. Однако глаза слипались.

Появился работник. Здоровенный детина, медлительный тугодум, но сильный и до работы жадный. Костя отдал ему распоряжения по хозяйству. Парень уже развернулся идти, его окликнул Никифор:

– Не ты ли вчера Сивку на луг уводил?

– Ну я, – настороженно ответил работник.

– И куда ж ты упряжь дел?! – Никифор так грозно наступал на него, что здоровенный парень даже попятился.

– Как куда? Над бадьей повесил, где обычно.

– А куда ж она оттуда делась?! – не унимался Никифор.

Костя поморщился: чего допрашивает, и так все ясно.

У парня складками собрались морщинки на лбу, видать, задумался. Пожал плечами. Костя его отпустил.

К полудню Костю так сморило после бессонной ночи, что плюхнулся на травку у стола под яблоней и заснул, как убитый.

Очнулся от того, что работник тормошил его за плечо:

– Кстин Степаныч, Кстин Степаныч, то я без умысла. Сразу не повесил, дай, думаю, потом. И забыл.

Выяснилось, что прицепил он уздечку на задки сарая, мимо которого вел Сивку на луг. И не забрал на обратном пути. И только сейчас вспомнил, как все было.

– Ах ты, олух! – накричал на незадачливого работничка Никифор и замахнулся палкой.

– Только не дерись, дядя Никифор, – увернулся парень. – Я ж не хотел.

– А кабы не вспомнил? Она б висела и смеялась, а мы новую покупай? Да ты хоть знаешь, какая она дорогая?

Парень виновато засопел.

– Оставь его, Никифор! – воскликнул ошеломленный Костя.

Сел на лавку, взялся за голову. Точно, «висела и смеялась бы», никто б не догадался искать на сарае. Но не это его озадачило.

– Ты понимаешь, – пояснил Никифору, – я же уверен был, что цыгане уздечку взяли! Я даже решил, что к Сивке подбираются!

– Сейчас не взяли – в следующий раз возьмут, – своеобразно «успокоил» его Никифор.

А Костя распереживался. Няня принесла с огорода всякой всячины, села перебирать и мыть. Костя сунулся к ней.

– Совсем старая, – посетовала няня. – Ты гляди, петрушку с корнем дернула вместо морковки.

Костя пожаловался ей в ответ:

– Не добрый я. На людей напрасное думал, подозревал зря.

Даже недоверчивый ворчливый Никифор не до конца был уверен, что это цыгане. Перепроверил. А Костя не сомневался...

– Да ты у меня самый лучший, – начала было няня да осеклась, увидев, как скривилось Костино лицо. – Ну что ты, милый. Со всеми бывает. Чай, не святые. Вот, погрызи.

Она дала ему молоденькую тоненькую морковку. На один зуб. Костя хрумкнул. Безвкусная еще.

Няня показала, чтоб отряхнул чуб. Костя провел ладонью – на землю посыпались яблоневые лепестки. Нападало в волосы с дерева, пока спал.

Наверное, он сейчас как снегом запорошенный. Няня улыбнулась, за ней Костя хохотнул. И тут же вспомнилось ему, как щедро вчера смеялась цыганка, перепачкав цветком лицо.

Покормил жеребенка. Махонький глупый сосунок нетерпеливо тыкался в бутыль, выбивая ее из рук. Никак не мог насытиться.

– Торопыжкой тебя надо было назвать, а не Крепышом, – сообщил ему Костя.

Тяжко было на душе, хотя и порадовал жеребенок.

Няня в детстве рассказывала ему и покойным сестричкам сказки на ночь. Очень они любили их слушать. В одной сказке государь послал хорошего человека найти в государстве кого-нибудь очень плохого. Долго тот ходил от границы до границы, вернулся и доложил, что нет такого. Послал потом государь плохого человека пойти найти в его стране кого-нибудь хорошего. Тот тоже долго ходил, но так и не привел никого. Сказал, что не сыскал, нету на белом свете хороших людей. Костя с сестренками не поверили. Так не бывает, чтобы в целом государстве не нашлось ни одного хорошего человека, вон их сколько вокруг. «Детки вы мои славные, – погладила их всех тогда по головенкам няня. – Такими и растите». Сестры, Царство им Небесное, ангелы сейчас на небе, согрешить не успели. Костя про себя был уверен, что и ему по молодости лет не в чем особо каяться. Тем более что все окружающие всегда считали его добрым и хвалили вслух. Он вроде не придавал этому значения, хотя и приятно было слыть хорошим в глазах людей. Он не сомневался, что это заслуженно.

А сейчас история с цыганами заставила его посмотреть на себя пристально. Он перестал замечать в людях хорошее, начал искать плохое. Как тот человек из сказки. А все потому, что втайне начал гордиться собой. Скажем, после истории с няней и Никифором. Он знал, что все хвалят его за то, что не обидел старых, позаботился. Взял к себе не родных, собственно, людей. Никифор ему вовсе никто, а няня – аж двоюродная бабушка. Его братьев за глаза ругают, говорят, что жадные. А Костю хвалят.

Няня хоть пенсию получает как вдова солдата, может, и прожила бы без Костиного участия. А Никифор всю жизнь отработал на них, покалечился, своей семьи не завел, добра не нажил, если б не Костя, то непонятно, что делал бы. И Костя втайне считал, что поступил со стариками благородно, в отличие от братьев.

А ведь если посмотреть на это дело с другой стороны, то старший брат его не отпускал отделяться. Говорил, что мал еще один жить. Ведь пятнадцати годков не исполнилось тогда Косте. Никифор, конечно, за братовой спиной заметил, что брат работника дармового терять не хочет. И Косте совсем не улыбалось вкалывать впустую на брата, горело ему самостоятельное дело начать побыстрее. Лошадей разводить. Он объявил, что не один будет жить, а забирает с собой няню и Никифора. Брат сдался.

То есть Костя делал все в свое удовольствие. Смог бы он так жить, если б няня и Никифор не потакали его затеям? А братьев понять можно, они не свободные, семейные. Куда им обуза – старики. Именно Косте старики только в помощь. Вышло всем хорошо, а Костя приписывал заслугу себе. Зазнался. Льстили ему похвалы. И что? Перестал людей любить, начал подозревать.

Так Костя корил себя до самых сумерек. В потемках вернулось беспокойство за Сивку. Хорошо, что Никифору не спалось, вызвался подежурить. Костя успокоился и отбросил всякие мысли. А утром все его тонкие душевные переживания испарились. Начало лета. Много работы накопилось, пока он со Снежкой и жеребятами разбирался.

На следующий день он вместе с Никифором заехал в кузницу. Кузнец бурно высказал недовольство тем, что по соседству стоит табор. Все заказчики переметнулись к цыганскому кузнецу, польстились на дешевизну. Можно подумать, что цыган с его переносным горном качественную ковку сработает. Кузнец от досады плюнул.

– Чего ты переживаешь, – удивился Никифор. – Они перекати-поле: сегодня здесь, завтра там, скоро уедут.

– Куда там, – вздохнул кузнец. – У них баба родила. Потому и остановились. И, говорят, сорок дней будут ждать, с места не сдвинутся. Обычай у них такой.

– Ну ничего. Зато с ними веселее, – встрял в разговор молотобоец. – Видали, как у них девчонка по огню ходит?

– Да ну! – заинтересовался кузнец.

– Своими глазами наблюдал! – заверил молотобоец. – Юбки дымятся, пламя ноги так и лижет, а ей хоть бы хны.

– Колдовство... – протянул кузнец.

Костя не стал разуверять, что не по огню, а по углям, что совсем это не колдовство. Вышел посмеиваясь. Надо же, как легко люди небылицы складывают. Решил, пока цыгане еще тут, посмотреть на них напоследок.

Выбрался на речку он как раз вовремя – Лиля ходила по углям. Костя сел поближе и присмотрелся. Интересно она ступает – на пятки.

Она сошла на траву. Костя встал и подошел к ней.

– Как жеребята? – спросила Лиля вместо приветствия.

– Замечательно, – расплылся в улыбке Костя.

– И Крепыш?

– Ага. Я его из бутыли кормлю. А то он проливал из другой посуды. Знаешь, стеклянная бутыль с узким горлом?

Лиля кивнула:

– Ты горлышко ей тряпкой оберни.

– Так и делаю. Замучился, пока приспособился.

Появился Николай, поинтересовался, не надумал ли Костя продать Сивку. Пока Костя отнекивался, Лиля исчезла.

Он уехал домой с ощущением, что не договорил с ней о чем-то важном. Поэтому через вечер Костя опять появился в таборе. Дождался, пока Лиля закончит свое представление, и догнал ее. Она и по земле ходила так же, как по горячему – наступая на пятки. Лиля остановилась, посмотрела на него вопросительно. Костя замычал невразумительно, не зная толком, с чего начать.

– ...да вот... все дела переделал и приехал.

Она улыбнулась, Костя воспрянул духом.

– Крепыша покормил. Он уже бодрый. Кобылку от мамки оттирать начнет скоро, помяни мое слово.

– А как ты ее назвал? Кобылку? – спросила Лиля.

– Гм. Еще никак, – растерялся Костя.

– Надо поскорее имя дать! – Лиля даже руками всплеснула.

Оглянулась:

– Иди скорее слушать, сейчас петь начнут.

И убежала. А Костю пение почему-то мало интересовало. Покрутился немного, Лили больше не увидел и отправился домой.

Глава 4 Ой, что творится

Он зачастил к цыганам. Потолковать один на один с Лилей больше не удавалось. Вечно торчал рядом ее брат Алекса, заговаривал с Костей, а Лиля уходила. Потом она вообще перестала показываться. Косте на его вопросы, где она, туманно отвечали, что сильно занята, матери помогает, и в том же духе.

Цыгане его вроде не гнали, но Николай стал обходить стороной и даже о Сивке не спрашивал.

А Косте нестерпимо хотелось повидаться с Лилей. Что с ним происходит, он не понимал. Жил целый день мыслями о цыганке, летел вечером как угорелый в табор. И возвращался ночью несолоно хлебавши к своим жеребятам. Стали они поверенными в его сердечных делах.

И вот он все-таки дождался Лилю. Увидел две женские тени у дальнего шатра и по тяжелой походке узнал в одной цыганке Лилю. Ускользнул от костра и столкнулся с нею прямо лицом к лицу. Ну вот, застал, поймал. Надо бы о своих чувствах сказать. О том, что измучился. О том, как нравится ему Лиля...

– Я кобылку так и не назвал, – заговорил Костя о вещах привычных. Тут же сообразил, как намекнуть: – Она славная растет, шустрая, веселая. Добрая лошадка будет.

Лиля слушала.

– Вот и думаю, не дать ли ей имя Цветочек? – Косте казалось, что он не в бровь, а в лоб говорит, даже щеки заалели от собственной наглости.

А Лиля не догадалась, замахала на него возмущенно.

– Цветочек?! Лошадь? Совсем плохо! – она рассмеялась. – Если быстрая, так пускай летает, Ласточкой назови.

– Ласточка моя, – прошептал Костя.

Тут Лилю окликнули, а может, и не ее, но она скрылась в шатре. Как из-под земли вырос Алекса, затараторил, засверкал белыми зубами. Костя не остановился с ним поговорить. Пошел, пошатываясь от пережитого волнения. Дома понесло его к лошадям. Перепугал Снежку, когда мимо нее полез к кобылке целовать и объяснять, что она теперь Ласточка.

В шатре насупленный Николай спросил у Лили, не лошадник ли там говорил с ней. Она кивнула и села напротив отца. Ничего плохого она за собой не помнила, но почему-то чувствовала вину. Николай молча поигрывал своим кнутом.

– Бери Лилю и уезжай! – посоветовала его старуха мать. – Скажем парню, что умерла, сбежала, замуж отдали.

Николай размышлял.

– Нет, не годится. Слишком хлопотно выйдет, – вздохнул, повернулся к Лиле: – Сиди внутри. И носа наружу не показывай!

– Как ты мог его пропустить? – кнут Николая уперся Алексе в грудь.

Мальчик виновато наклонил голову.

– Глаз с лошадника не спускай, чтоб не проскользнул больше незамеченным. Покажется – дай знак, а сам оттирай его подальше от шатра. Смотри, чтоб и близко к Лиле не подошел! – наказывал сыну Николай.

– Вот выдал бы ее замуж, когда к ней сватались, горя бы сейчас не знали! – проворчала старуха.

– Отец, – неожиданно полюбопытствовал Алекса, – а правду говорят, что свою первую жену ты умыкнул, потому что не отдавали за тебя?

Николай зыркнул на Лилю, но подтвердил:

– Богатый жених хороший выкуп за нее сулил. Мы с ней сбежали. Получается, что украл, – он опять посмотрел на Лилю. – Если б нас сразу нашли, то убили бы!

Женщины ахнули.

– Однако мы хорошо спрятались. Через положенный срок повинились, – он не выдержал и запричитал: – Лиля-Лиля! Ни один отец так не баловал свою дочь, как я тебя. Ласточка моя, я ж тебя лелеял. Цветочек мой. А ты...

Лиля захохотала так неожиданно, что все вздрогнули и уставились на нее. Мачеха покачала головой укоризненно.

А Лиля под недоуменным взглядом отца посерьезнела. Изо всех сил старалась выкинуть из головы, назовет ли Костя Цветочка Ласточкой, как она ему посоветовала, или нет.

Отец пригрозил ей кнутом:

– Не вздумай с ним и слова сказать! Не давай ему повода! ОН НЕ ЦЫГАН!

– Ты ж говорил, что лошадник как цыган? – подлил масла в огонь Алекса.

– Мало ли, что я говорил, только он не цыган! Законов наших не знает и блюсти их не будет. Ничего хорошего от него не жди. Все!

Лиля съежилась под его взглядом. Старуха поманила ее помочь с постелью. Оглянулась, убедилась, что Николай не слышит, и прошептала:

– Твой дед твою мать проклял. За то, что сбежала с моим Николаем...

У Лили дыхание перехватило от ужаса. Подумать только, проклял! Не поэтому ли мама погибла? Сработало проклятие.

Лиля побледнела.

Старуха заметила, что внучка перепугалась больше, чем следовало, и добавила помягче уже:

– Он их простил, как вернулись.

Забормотала:

– Все-таки твой отец не последний из цыган. Все знали, что удачлив. А богатство – дело наживное. Николай – видный цыган...

Лиле захотелось плакать, как всегда, когда речь шла о покойной матери.

И отец ее баловал, и мачеха не бранила, но матери ей все-таки не хватало. А тут Костин жеребенок на подкашивающихся ножках напомнил ей события прошлого. Самое родное существо на свете, которому она доверяла безгранично, вдруг швыряет ее, да так, что ей очень больно. Хотя мать ее этим спасла. И осиротила. И зачем только дед ее проклял?!

Лиля взялась рукой за полог, чтобы выйти, и в укромном местечке, где никто не увидит, выплакать свое горе.

– Ты куда? – раздался грозный окрик Николая.

Лиля подавила рыдания, закусила губу и вернулась в шатер.

Ночью ее душила обида. Как же все к ней несправедливы. Подозревают в сговоре с лошадником! У Лили даже в мыслях не было ничего такого позорного. А они еще и припугивают. О! Она теперь ясно видит, зачем после стольких лет молчания бабушка рассказала материну историю с проклятием. Лиля тихонько заплакала от жалости к себе.

А Костя даже не догадывался, какой переполох вызвали в цыганском семействе его неуклюжие ухаживания.

Однако и у него дома начали беспокоиться, где он пропадает по вечерам.

За завтраком няня, нарочно грохнув об стол, поставила перед Костей миску с кашей. А он, благодушно улыбаясь, взялся за ложку. Не понял!

– Чему лыбишься? – хмыкнула няня, не зная, как начать разговор.

– Да вот Лиля вчера кобылку Ласточкой додумалась назвать. Хорошее имя.

Нянина рука с миской для Никифора замерла в воздухе. Тот нетерпеливо заерзал.

– Не врут люди – у цыган ошиваешься! – ахнула няня.

Никифор забыл про кашу:

– Сдурел парень! Что ты у них забыл? Цыгане прирежут, и костей твоих не найдем. Не балуй с ихними девками!

– Костя, это ж цыгане! – запричитала няня.

– Ну, дело молодое, на гульки потянуло. Только голову, – Никифор выразительно постучал себя по лбу, – надо иметь. Мало своих девчат?

– Да о чем вы в самом деле? Два раза с Лилей поговорил, а вы меня и в гуляки записали, и похоронить успели? – Костя засмеялся.

Няня решила зайти с другой стороны:

– Ну и зачем ты так с девушкой поступаешь? Жизнь ей ломаешь? Знаешь, какие у них порядки? Ты пошутил, поговорил, а ее теперь замуж из своих никто не возьмет. Оставил бы цыганку в покое.

Костя опустил голову. В няниных словах есть доля правды, странно ведут себя с ним цыгане, и Лиля от него бегает. Хотя ничего особенного он не делает. Даже еще не ухаживает толком, разве что намекает. Совсем невинно.

Костю задело и то, что няня с Никифором держат его за маленького, увещевают и стращают. Он поднял голову:

– А если я не шучу с Лилей, а серьезно?

– А если серьезно, то она тебе не пара! Они ж цы-га-не! У них своя жизнь, у нас своя. Ехали они своей дорогой? Вот пущай и едут! – заключил Никифор, няня согласно закивала.

Костю разговор этот очень разгорячил. Он сам за себя решает! Вот возьмет и сосватает себе цыганку! Он был занятый, хозяйство обустраивал, не до девок ему было. И ни к одной местной его так сильно не тянуло как сейчас к Лиле. А жениться бы пора. Он не против. Но как бы не опозориться. Лиля вроде с ним охотно говорила, особенно о жеребятах, хотя и убегала быстро. Сперва стоит у нее спросить, люб он ей или нет, не против ли она сватовства. Как это вообще у цыган делается?

Работа валилась у Кости из рук. Обдумывал, как сначала узнать, нравится ли он Лиле. Что там Николай про монисто и монеты такое говорил?

Костя побросал все начатые дела и зашел в дом. Достал из загашника блестящую монетку. Решил, что подарит на монисто. Если Лиля возьмет, значит, можно свататься. Он и словами у нее спросит, да вдруг заробеет в самый неподходящий момент? И Лиля, она ж то смеется, то смущается. С монеткой будет вернее.

По пути в конюшню Костя сорвал одну из цветущих уже вовсю лилий и сунул ее за пазуху. Даже в волнении и спешке поостерегся брать Сивку. Оседлал другого коня.

Няня догадалась, куда Костя собрался. Крикнула Никифора, велела взять телегу и ехать за Костей вслед.

– Как бы чего не вышло!

В таборе к Косте тут же подскочил Алекса и начал расспрашивать о чем-то постороннем.

– Ты мне голову не морочь. Я тут по делу. Мне переговорить надо. Пару слов только. С твоей сестрой.

– С Лилей? – уточнил Алекса, можно подумать, у него были другие сестры.

Костя подтвердил.

– Так ее нету, – развел руками Алекса. – Пошла в деревню с другими женщинами гадать!

Так Костя ему и поверил, Лиля никогда не ходила гадать.

Он не стал упрашивать.

– Ладно, я ее тут дождусь! – хотел сесть.

– Нет! – Алекса чуть не схватил его за рукав. – Они там ночевать будут! Не знаю, когда вернутся. Не сегодня!

Костя с отчаянием оглянулся. Лили не видно. Цыгане скалят зубы, вроде улыбаются, но что там у них на уме... Ничего от них он не добьется...

Костя потоптался, вынул цветок из-за пазухи:

– Передай сестре.

Алекса отпрянул:

– Не могу. Затеряю. Не знаю, когда она придет.

Костя показал монетку, и Алекса вернулся.

– Передашь?

Алекса кивнул и молча протянул руку за лилией и денежкой.

Как только Костя скрылся из вида, Алекса швырнул цветок на землю. Пошел, посвистывая на радостях, что так удачно провел лошадника. Потом приуныл. Как он скажет отцу, за что получил монетку, когда будет отдавать ее в общий котел? Вроде, все сделал верно, но что-то его смущало.

Костю неудача слегка подкосила. Он не сел на коня, повел на поводе. Обдумывал, что делать дальше. Вздрогнул, когда наткнулся на Никифора с телегой.

– Поехали домой, Костя, – попросил Никифор. – Скоро смеркать начнет.

Костя махнул рукой раздосадовано, вскочил на коня, а на полдороге свернул к среднему брату. Никифор за ним.

Глава 5 У вас товар, у нас купец

– Жениться надумал, – перекрестившись на иконы, объявил Костя.

– Дело хорошее, – раскрыл ему объятия брат, поприветствовал и Никифора.

– Решил тебя в сваты звать! Ты человек солидный, в делах ловкий. К тебе первому обращаюсь.

Костя явно польстил брату, что приехал к нему, а не к старшему. На это, собственно, и рассчитывал. Не вышло. Как только выяснилось, что невеста из цыган, брат замялся и пошел на попятную.

– Молодой ты еще жениться. Погоди годик.

– Самый раз. Да и цыгане уедут.

Брат посмотрел на Никифора, тот отвел глаза.

Отказывать напрямую не стал:

– Ты по уму все делай: у матери благословения попроси, со старшим братом посоветуйся.

Костя поднялся и молча вышел. Никифор за ним.

Старшего брата Костя слегка побаивался. Тот был мужик ушлый и упрямый. Точно откажет. Делать нечего, к кому как не к родне обращаться?

Костя заехал к старшему, сообщил, чего хочет. Брат в выражениях не постеснялся:

– Сдурел!

Костя не стал ему напоминать, что один раз он это уже слышал. Три года тому назад, когда отделялся. Хорошо, тогда Никифор поддержал. Мог бы и сейчас встрять, но молчит.

Брат распалился:

– Это ж надо было до такого додуматься! Цыганку в жены! Да кто ж тебя разума лишил? Не иначе, те же цыгане и подпоили зельем!

Он так кричал, что прибежала на шум его жена. Он понизил голос:

– Ну на что она тебе такая? Чтоб обворовала и сбежала? Опозорила?

– Вот ты как, – произнес Костя с горечью, – Ничего. Родные люди отказали, попрошу чужих!

– Эх, давай я пойду в сваты, – не выдержал Никифор.

Костя обернулся обрадовано на старика и двинулся к выходу, не глядя на брата.

Тот накинулся на Никифора.

– Ты чего ему потакаешь?!

– А тебе бы все Костю обижать? Не видишь, что у парня памороки, ничего не соображает? Характера его не знаешь? А цыгане девушку все равно не отдадут! Наших девок уводили, парней сманивали. Но чтоб свою оставили – не было такого!

– Костя!!! – закричал старший брат. – Поди назад!

Костя вернулся.

– Со сватовством можно попробовать, раз и Никифор не против... Слушай, я там видел, ты участок под люцерной держишь. Зачем он тебе? А я бы ржичкой засеял. Ну так я заберу землю? По рукам?

И Никифор охнул, и братова жена.

Костя руку протянул, но усмехнулся:

– Бери, если невесту сосватаешь.

– А если не отдадут?

– Постарайся уж, – видя, что брат скривился, Костя добавил: – Не отдадут, дам землей попользоваться. А кого третьим сватом возьмете?

– Сватовство лучше пока огласке не предавать. Мало ли как повернется. А в сваты, гм, крестного твоего, деда Чубая назначим. Выглядит благообразно и, – брат хохотнул, – глухой, мешать не будет. Сейчас мать позову.

Костя замахал, для него сегодня было довольно. Но остановить брата не успел.

Мать всплеснула руками:

– Господи, Костенька? Случилось чего? С няней?

– Жениться он удумал, – насмешливо хмыкнул брат.

– Куда ты торопишься? А ты чего ему не скажешь, что рано? – повернулась она к старшему сыну.

Тот передернул плечами.

– Неужто влюбился? – мать пристально посмотрела на младшего сына.

– Есть такое дело, – покраснел Костя. – Не идет из головы одна...

– Кто ж это? Я ее знаю?

Костя оглянулся на брата.

– Не здешняя, – хмыкнул тот презрительно, но мать подвоха не почуяла.

– Костенька! Ты ж понимаешь, что это на всю жизнь? Что состаритесь на одной подушке?

Костя судорожно сглотнул. Звонкий Лилин смех раздался в его ушах.

Он улыбнулся.

– Любовь дело хорошее, но смотри, чтоб семья была дружная, работящая, чтоб уважением пользовалась...

Костя кивнул, что так и есть.

– ...и на мать ее погляди внимательно. Как бы девушка не вела себя, как бы не выглядела, будет со временем вылитая мать. Взять хотя бы... – ее взгляд упал на невестку, и она отвлеклась: – Муку просеяла?

– Угу. Черви завелись.

– А я тебе еще когда говорила – пересыпь из старого мешка!

Костя поспешил улизнуть.

Дома тут же завалился спать. А Никифору довелось пересказывать няне все события сегодняшнего дня.

Старший брат Кости от материных расспросов как-то отнекался. Но с женой ночью в постели пришлось объясняться.

Она ругала его шепотом:

– Ладно, Костя ополоумел. По молодости бывает. А ты куда? Родному брату цыганку сватать собрался!

– Никифор говорит, цыгане не отдадут.

– А, не дай Бог, отдадут? Что ты делать будешь?

– Землю пахать на новом участке, – разозлился тот. – Спи!

Он перевернулся на бок и захрапел.

А она еще долго лежала и молила Бога, чтоб ее детки не выросли бессердечными и чтоб помогали друг дружке.

Лиле наскучило сидеть в шатре. Выглянула наружу и не увидела Алексу. Вот тебе и страж!

Алексу с недавних пор перестали баловать, как балуют детей в таборе. А всерьез, как мужчину, еще не воспринимали. Он изо всех сил старался заработать себе авторитет. Рьяно взялся караулить сестру. Как взрослый. И сбежал с товарищами. Ох, она его сейчас найдет и задаст ему! Лиля засмеялась и вприпрыжку побежала искать нерадивого брата.

Лиля уже заметила Алексу, но остановилась. Замерла над ярким рыжим пятном на земле.

Узнала цветок. Лилия. Старушка у лошадника дала ей такую же.

Лиля потянулась поднять, но цветок рассыпался: лепестки отвалились от стебля. Видно, кто-то уже наступил ногой.

Откуда здесь взялся цветок? Разве только... У Лили застучало сердечко. Неужели Костя принес ей? С него станется, он такой смешной.

Понятно! Алекса лошадника увидел и спровадил. Тот ушел, выбросив цветок. Алекса уверен, что Костя сегодня уже был и больше не появится, и потому сбежал со своего поста. Всего-то. Но она решила подшутить над братом:

– Ага! Сделки заключаешь! С лошадником!

– А как еще от него отвязаться? – воскликнул Алекса. – Пришлось.

Ого, да она попала в яблочко, как бабушка это называет. Но в чем же сделка состояла? Разве что...

– И ты согласился мне цветок передать? – ткнула брату в нос остатки лилии.

Алекса ахнул:

– Ведьма! Откуда только знаешь?

Она грозно на него наступала:

– Так что он тебе дал за это?

Алекса показал. Лиля удивленно уставилась на монету. Повертела в пальцах. Подбросила на ладони. Дунула. Монета «исчезла».

– Ты ж не заработал, – поддразнила Алексу. – Значит, мое.

Он не стал отбирать.

Лиля в укромном местечке рассмотрела добычу. Новенькая, боестящая. Такую бы на монисто. Однако, каков лошадник, дал золото за пустяшный цветок... Лиля даже фыркнула.

Вспомнилось, как Костя улыбнулся, когда узнал ее имя: «Так это ты тот цветок?» Целую монету не пожалел, чтоб была у нее лилия в волосах. Да он щедрый, как цыган!

Лиля смутилась своих мыслей. Нужно поскорее отдать монету отцу. Но что она ему скажет? Как объяснит? То-то Алекса так легко расстался с добычей.

После раздумий, что же ей делать, Лиля решила монету припрятать и о ней пока не вспоминать. На отца только глаза поднять боялась, как будто сделала что-то очень нехорошее.

Ну что ж этот Костя ей покоя не дает? Не так, дак этак. Жила она себе – забот не знала, пока он не появился. Быстрее бы они отсюда уехали. И все сразу стало бы хорошо. Как всегда. И она бы все забыла. Она уже все забыла!

Однако! Золотая монетка просто за цветок! Для нее! Какая жалость, что Костя не цыган!

Лиля так замечталась, что не помнила, как в шатер зашла.

Окрик старухи вернул ее с небес на землю:

– Оглохла?! Зову-зову!

Лиля села на пол, помогла бабушке примотать тряпицами подорожник к больным ногам.

– Эх, каштанов бы сварить да намазать, – ворчала старуха. – Только на ночь затеваться не буду. Подоткни, подоткни листик! Экая ты неловкая. Вот я в твои годы уже двоих нянчила. И твоя мать помоложе была, когда ты родилась. Непохожа ты на нее!

– Похожа, – Николай вмешался так неожиданно, что обе вздрогнули.

Старуха было возразила, но Николай пояснил:

– Походка чисто материна.

– Разве что походка. Мать твоя светленькая, – хмыкнула бабушка. – А ты темненькая. Лицом не в нее, а в того деда.

«Который проклял», – поняла Лиля и сжалась от страха.

– Мама красивая была? – спросила позже.

– Глаз не оторвать. Отец твой высох как щепка от любви, – у старухи, видимо, сильные боли прошли, потому что она совсем не сердито проговорила: – И ты красавица. Не в мать, но тоже красивой уродилась.

Она ласково погладила Лилю по щеке.

Все вокруг давно спали, а Лиля мучилась, сон не шел. Хоть и любят ее в семье, только как же ей не хватает матери. Маме можно было б рассказать про Костю с его жеребятами. И про монету! Мама бы ее не отругала, а, наоборот, заступилась бы. Поняла бы, что нету никакой тут Лилиной вины.

Лиля, как всегда, представляла себя маленькой девочкой, а мать – взрослой женщиной. Но тут вдруг всплыли бабушкины слова, что помоложе Лили теперешней была ее мать. А отец ее так сильно любил, что украл. Это ж какие нешуточные страсти. Неужели... у Кости такие же чувства к ней? Не может быть! У него глаза как вода. И он их опускает, смущаясь.

...Цветок хотел передать... Огненную лилию... Но... он не цыган! Костя... Костя!

Костя не дал брату затянуть со сватовством. Выпихнул к цыганам на следующий день.

Брат с Никифором заехали за дедом Чубаем. Старик не сильно понял, куда и зачем его везут, да и Костин брат не горел желанием объяснять. Дед всю дорогу прогулке радовался, как дитя, улыбался. Перед табором Костин брат проорал ему в самое ухо:

– Не встрявайте!

– Ась? – приставил ладонь, чтоб лучше слышать, Чубай.

– Знайте себе помалкивайте!

Старик весело закивал седой головой.

Цыгане отвели делегацию к Николаю. Послы смущенно оглядывались в шатре, пока Николаю не надоело их молчание. Он обвел взглядом троицу и спросил у самого пожилого, у старика, с чем они пожаловали.

Ответил, откашлявшись, брат Кости:

– У вас, гм, товар, у нас купец...

Начал-то он важно, но дальше не знал, как повернуть дело.

Николай посоображал, посмотрел на Никифора, которого видал у лошадника, и по-своему все понял:

– Вы уж извиняйте, люди добрые, но мы тут стоим по нужде, а не для торговли. Нету у меня лошадей на продажу.

– Каких лошадей? Дались вам всем эти лошади! – застонал брат Кости.

Никифор потихоньку объяснил цыгану, что они приехали Константину Лилю сватать, старик – Костин крестный, а это – старший брат. Такое вот дело.

Как Николай не изумился, но сумел отказать, не уронив ничье достоинство. Повел витиевато, что, мол, у местных своя дорога, у цыган своя. И дороги эти хоть и идут рядом, но не пересекаются...

Расстались они вполне довольные друг другом.

Глава 6 Как сделаться цыганом?

– Ну что? – подскочил к сватам дома Костя.

– Отказали, – развел руками брат, с трудом скрывая улыбку.

– Эх, дом тесный для семьи. Строиться надо, – сказал Костя.

– Да ты меня слышишь? От-ка-за-ли! – разозлился брат.

– Да как же так... – Костя сел.

Няня всей душой желала, чтоб Костина затея провалилась. Но как услышала, что случилось, возмутилась:

– И хозяйственный Костенька, и деловитый. И внешностью Бог не обидел. Да за него любая наша девушка пойдет. Чего этим цыганам только надо?

– Выкуп, – отозвался дед Чубай.

Костин брат с Никифором переглянулись. Вот тебе и глухой.

А у Чубая глаза разгорелись. Надо же, такая забава – цыганку сватать, а его отстранить пытались:

– Мы за дело не с того конца взялись. Надо было обмозговать все сначала. С выкупом определиться. А мы о нем даже не заикнулись.

Костя воспрянул духом.

– Они что, бусурмане? – нахмурился Костин брат. – Выкуп им подавай...

– Зачем же это. Христиане, как есть христиане, – оживленно болтал Чубай. – Только бабы ихние и девки доход в семью приносят. Следует возместить.

– Где ж это видано! Вместо того чтоб приданое взять, самому платить! – брат завопил: – Костя, одумайся!

– Заплачу, раз положено, – отмахнулся Костя, но испугался: – А много ли надо и чего?

Деду Чубаю неудобно было сознаваться, что не знает, да пришлось.

Костя так выразительно огляделся, что Никифор забоялся: сейчас вынесет все из дома проклятым цыганам. Напомнил про кочевую их жизнь. Давать лучше то, что сподручнее для нее, а не все подряд тянуть.

– Чего тут думать, – хмыкнул брат. – Деньги. Вот это вещь для всех удобная. Монету им звонкую подавай!

– Да, чтоб не забыть, монету надо невесте золотую подарить, на шею нацепит! – поднял палец кверху Чубай.

Костя принес из тайника монетку. Точно такую, какую хотел предложить Лиле, а отдал Алексе за цветок. У него всего две новеньких блестящих было, жаль, что одну Алексе отдал – вдруг тот обманул.

Чубай вызвался сходить к кузнецу.

– Ну, может, не надо раньше времени дырявить, деньги портить? – взмолился Костин брат.

Костя его не послушал, приободрился, хоть крестный у него в союзниках.

А Чубай разглагольствовал, что и тестя следует одарить. Никифор знак сделал обескураженному Костиному брату, мол, ничего страшного. «Пускай, – прошептал, прощаясь, – цыгане и с выкупом не отдадут девку чужаку».

Брат попытался дома душу отвести, пожаловался жене, что дед Чубай из ума выжил, Косте потакает. Она его не утешила, съязвила, что трудно на двух стульях усидеть, как он делает. Лучше б Костю на путь истинный наставил, дурь эту выбил. Он ведь в семье за старшего. Уснули они, отвернувшись друг от друга.

В таборе обсуждали Костино сватовство. Мужчины снисходительно замечали, что местные ничего с умом, с понятием делать не могут. Сказано, не цыгане. А туда же, наших сватать. Женщины некоторые даже хлопали Лилю по плечу, дружески уверяли, что не подходящий жених. Селянин! Сидит на одном месте, в земле копается. И все в один голос осуждали Костины светлые глаза, по которым все видно, ничего не скроешь. Волосы русые, разве это красиво? А бледный какой! Дождевые черви и то ярче.

Лиля молча все проглотила.

Когда ее цыгане замуж звали, то таких обидных слов про женихов никто не говорил. Хотя и тем Николай отказал.

А сам отец! Он ведь и словом ей не обмолвился о сватовстве. Прошлые разы он спрашивал ее согласия. Она неизменно отвечала, что на все отцовская воля. Она действительно полагала, что отцу виднее, он же добра ей желает.

А тут! Отец ей вообще ничего не сказал! Хотя, конечно, Костя не цыган...

В деревне прознали и тоже судачили, к неудовольствию Костиного брата, который боялся, что ненароком дойдет до матери.

Мужчины посмеивались над Костей: видно, горяча девка, не чета нашим, раз на такое решился. Хотя зачем на всю жизнь с воровским отродьем связываться? Дурак. Любовь глаза застит. Потом поздно будет: жена не рукавица, с руки не снимешь. Хорошо, что цыгане не соглашаются отдать.

Женщины перешептывались, что мужик в здравом уме босоногую голодранку в жены брать не будет. Да еще такую чернющую, какая может только в страшном сне привидеться. Хотя Галка темнее, но у Галки бабка турчанка, дед привез. И за Галкой приданое дадут. И вообще своя, нашенская, на глазах росла. А та чужая. Не иначе приворожила, околдовала. А вот нечего у цыган угощаться! Вот чем их гостеприимство оборачивается! Подсыпали приворотного зелья в свои котлы! Задумали недоброе, если не обогатиться, так посмеяться.

Костя упорствовал. Делать нечего, собрались второй раз ехать сватать невесту.

На этот раз дед Чубай сам разговор повел. Костин брат только хмыкал сзади.

Все было напрасно. Николай и Константина похвалил, и выкупом повосторгался. Только сказал, что дочка у него молодая, рано ей еще замуж. Вот через год можно будет потолковать.

Продырявленную монету даже доставать не пришлось. Ни с чем вернулись они к Косте. Передали ему все дословно.

Николай позвал к себе Лилю. Оставшись с дочкой наедине, сообщил:

– Тебя сватали за лошадника.

Замолчал. Лиля не дождалась продолжения и спросила с горечью:

– Зачем мне это знать?

Николай удивился:

– Раньше ты мне не так отвечала.

Лиля испугалась, что огорчила или даже рассердила отца.

– Я не сделала ничего плохого! – начала она и запнулась: – Разве что монету отобрала у Алексы.

Николай не переспросил, смотрел на дочь внимательно.

– Костя ведь не цыган! Не цыган! – сорвалась Лиля. – И речи о нем не может быть! Тогда зачем над ним смеются? Зачем мне вынимают сердце?

Лиля прижалась щекой к руке отца. Он погладил ее другой рукой по кудрям. Совсем как в детстве.

– Прям уж и сердце, – проговорил Николай ласково.

Приподнял ей голову, заглянул в глаза.

– Как же мать в тебе души не чаяла. Возьмет, бывало, на руки, протянет мне. «Смотри, Никола, какое особенное у нас дитя, какая красавица растет. Только от большой любви родятся такие дети». И то верно, счастливее нас не было на земле пары.

Он замолчал.

– Так вы сильно любили друг друга? – улыбнулась сквозь слезы Лиля. – Вы по согласию бежали?

Николай кивнул:

– А то! Радость нашу омрачали слухи, что ее отец нас проклял...

– Я знаю, мне бабушка рассказала, – прошептала Лиля. – Но он же вас и простил.

Николай встал и выпрямился.

– Мать твоя переживала. Боялась, что не будет нам жизни из-за того проклятия. Что случится беда. А еще... Просила она меня не мешать твоему счастью. Разрешить замуж пойти за того, кого полюбишь.

Лиля подскочила на ноги:

– Она как в воду глядела! Проклятье подействовало! Вот почему погибла моя мама! Злой, злой дед!

– Не смей даже думать так! Отец ее только пригрозил во гневе. Никаких других слов не говорил. Я сам у него потом спрашивал. Он удивился. «Никола, у тебя у самого единственная дочь. Разве отец проклянет свое любимое дитя, что бы оно ни натворило?»

Лиля быстро вытерла слезы и спросила:

– А вдруг лошадник больше не пришлет сватов?

Николай аж зашатался.

– Почему ОН?! Да любой цыган душу продаст, чтоб только взять тебя в жены!

Лиля потупилась.

– Куда он от тебя денется, – вздохнул отец.

Лиля прислушалась, выглянула наружу и метнулась обратно:

– Он здесь! Сам!

Николай жестом велел ей уйти. Опустившись на пол, закачался в беззвучных рыданиях. Потаскал себя за вихры, чуть не вырывая их, и замер.

Потом встал, стараясь выглядеть спокойным. Вышел навстречу гостю.

– Я обычаев ваших не знаю, – говорил Костя. – Напрямую скажите, что мне сделать?

Николай не ответил.

– Выкуп мал? Сколько надо?

– А сколько ты готов отдать? – поинтересовался Николай.

– Да все, что у меня есть, – в запале воскликнул Костя. – Ничего страшного. Я молодой, если руки не отсохнут, наживу еще добра.

Впрочем, он замялся, что не укрылось от Николая.

– Прямо все, что есть? – уточнил тот.

– Жеребят бы хотелось самому до ума довести...

Костя запнулся, растерялся, махнул рукой.

– Выкуп хорош, да жених не цыган, – сказал Николай.

Костя посмотрел – вроде не насмехаются над ним, серьезно все.

– Как мне сделаться цыганом?

– Поехали с нами, – ответил Николай. – Поехали. Поживешь, станешь цыганом и тогда женишься.

Костя судорожно сглотнул.

– Я бы с радостью. А как же мои кони?

– У нас полно лошадей. То одни, то другие. Какие хочешь.

– В том-то и дело, что то одни, то другие. А я породу улучшать задумал. Выращивать их собирался.

– Как хочешь, – пожал плечами Николай.

Костя взмолился:

– Посуди сам. Откуда у вас возьмутся хорошие кони, если ими никто заниматься не будет? Вам же нужны хорошие кони?

– Пусть другой займется, – пожал плечами Николай.

Косте волком выть захотелось. Просить больше не решался. Остаться с цыганами не мог. Но он не уходил, хотя уже ни на что не надеялся.

– Ладно, назначай день, пока мы с места не снялись, – так неожиданно сказал Николай, что Костя не сразу сообразил, что дело его выгорело. Ошалел от радости, когда дошло.

– Я все мигом устрою! Завтра же в церковь пойду! Мне бы с Лилей словечком перемолвиться?

– Не положено до венчания, – решил Николай на всякий случай.

Костя вынул монетку на ленточке, попросил передать. Спросил, когда выкуп положено привозить.

Его смутил странный взгляд Николая, и он поспешно раскланялся, пока цыган не передумал.

Уже было подошел к Сивке, но порывисто вернулся и показал на коня:

– Подарок! Бери. Эх! Ничего не жалко ради Лили.

Он ушел пешком. Не слышал, как удивленно произнес ему вслед Николай:

– Кроме жеребят.

И тут же повернулся к своим и крикнул, чтоб отошли от его коня.

Лиля гордо носила монисто из двух монеток.

– Какой щедрый! Еще не муж, а уже столько понадарил! – восхищенно цокали языками женщины в таборе.

– Он не цыган, но дух у него цыганский! – вторили им мужчины, бросая завистливые взгляды на Сивку. – А в конях как разбирается! Не хуже самого Николая.

– Такие глаза прозрачные, все по ним видно. Чистая душа! – добавляли цыганки.

– Удачлив, – говорили их мужья.

– Еще бы, – соглашались женщины. – Кому солнце так поцеловало волосы, тот счастливчик!

Лиля расцветала от всех этих похвал.

Костя на следующий день отослал выкуп. Еще через день отправился в церковь. Как раз была воскресная служба.

Он появился одним из первых. Подробно исповедовался. Чинно отстоял, причастился. На его счастье, треб не было, недолго ждал. Самым последним подошел к кресту, чтобы сразу поговорить со священником. Он так сиял, что о.Алексий, их молодой настоятель, заранее догадался, о чем пойдет речь. Еще до того, как Костя открыл рот.

– Не жениться ли надумал, чадо? – пробасил о.Алексий.

Костя закивал.

– Дело хорошее. Осенью...

– А нельзя ли поскорее обвенчать? На днях? – перебил его Костя.

– К чему такая спешка? Уж не грех ли покрываешь? – загремел о.Алексий.

Однако такого даже он не ожидал. Чуть крест не выронил, когда узнал, что невеста – цыганка, а пожениться им надо, пока табор еще стоит под Озеряновкой.

Глава 7 Не бывать свадьбе?

– Константин! Выбрось эту блажь из головы. Вон сколько достойных девушек вокруг.

– Мне моя Лилия нужна, – улыбнулся Костя.

– Не будет тебе моего благословения на брак с этой нехристью!

У Кости лицо покрылось красными пятнами.

– Имени даже такого в святцах нету! Нехристь она и есть!

– Покрестить перед венчанием? – цеплялся за соломинку Костя.

– Вот пусть останется здесь. Примет веру. Тогда посмотрим!

– Да как же это возможно... – Костя резко развернулся и выскочил на улицу. Сел на паперти, закрыл лицо руками и заплакал.

Костю беспокоило, что не переговорил с Лилей, не узнал самого главного – как она к нему относится. Теперь выяснить это он сможет только на самой свадьбе. В том, что свадьба состоится, он не сомневался. И вот те на! Не бывать событию, которое он, забросив все дела, так готовил, так его добивался. Ему отказали в венчании! И где? В его родной церкви, куда он ходил сызмальства! Где крестили, а потом отпевали его сестричек. И батьку. Отец всегда щедро жертвовал на храм. И им завещал: «Кто мы тут? Странники. Копошимся все, а окажемся рано или поздно в другой обители. Готовьте себе ее заранее. Церковь в ее нуждах не забывайте». Костя не очень задумывался над смыслом отцовских слов, но наказам следовал с охотой. Как же обидно, что не пошли ему навстречу.

Ничего! Он вытер слезы. Сейчас он что-нибудь придумает. Не один этот храм на белом свете. Объездит всю округу, найдет, уговорит, заплатит. А сюда больше ни ногой! Он встал и отряхнулся.

А вдруг цыгане решат, что он затягивает, потому что передумал? Что он несерьезный? Нельзя ему доверять? Что если они не дождутся и уедут? И увезут от него Лилю?! Костя замер на мгновенье. Отчаяние охватило его.

Отец Алексий сердито смотрел Косте вслед. Язычники! Он как рыба об лед бьется, чтоб обратить их к Богу по-настоящему. И все напрасно. Не о христианском благочестии пекутся, а о наслаждениях земных. Какие только вычурные помыслы их не одолевают!

Он в сердцах так резко поворотился, что чуть не зашиб бывшего их настоятеля отца Гавриила. Но тот устоял на ногах. Хотя сложения был махонького, весь такой легонький и сухонький. В чем только душа держалась, тем более что лет ему было немеряно. Давно уже вышел за штат. И даже не сослужил по слабости: не мог долго простоять без посторонней помощи. Приходил и сидел тихонечко в алтаре. Отец Алексий его и не замечал. Хотя когда отец Гавриил не приходил, то чего-то не хватало.

Отец Гавриил спросил, не Капитона ли он слышал.

– Константина, – хмуро поправил отец Алексий.

– Ах, всех путаю, то дед его Капитон. Как же, как же. А внук Константин. Степанов сын. Жениться, не иначе, собрался? – Слезящиеся глазки отца Гавриила залучились улыбкой.

– Брак с цыганкой освящать не буду, – твердо сказал отец Алексий.

– Ты, отче мой дорогой, цыганские пары венчаешь? – хитро посмотрел на него отец Гавриил.

– Ну... То другое дело.

– Гм... А цыганчат крестишь? – совсем прищурился отец Гавриил. – Зачем?

– То другое... – отец Алексий засопел, раздосадованный, что его ловят на непоследовательности, и начал доказывать свою правоту. – Эта «невеста» вообще не христианка, Лилией ее зовут.

– Прозвище. Цыгане любят давать. А нарекли по-другому.

– Ага, Сусанной, – отец Алексий постарался вложить побольше иронии в свои слова.

– Какая же цыганка Белая лилия, – старый батюшка добродушно улыбнулся подковырке. – Ничего, ее отец вспомнит имя.

Он перекрестился на алтарь и неожиданно шустро для его возраста и состояния поспешил к выходу.

Костя уйти не успел. Из церковных дверей показался бывший их настоятель отец Гавриил. С неохотой, все еще очень переживая, что ему отказали, Костя подошел к старичку под благословение.

– Выбрал невесту, радость моя? – обратился к нему отец Гавриил.

У Кости опять чуть не хлынули слезы: показалось ему, что над ним насмехаются. И кто? Их старый священник.

– Хорошая девушка? – продолжал спрашивать отец Гавриил.

Костя гордо выпрямился:

– Замечательная. И лошадей любит!

– Вот и славно, радость моя. Бог вам в помощь!

Костя растерянно взглянул на подошедшего отца Алексия. Тот супился.

Но отец Гавриил улыбался:

– Я вас повенчаю, радость моя. И дорогой мой отче Алексий не откажет старику в милости. Правда же?

Отец Алексий открыл было рот, закрыл, махнул рукой.

Костя даже приложиться к руке старика забыл, побежал, радостный, догонять няню.

Нашел ее уже дома. Сообщил:

– Договорился! Договорился! Отец Алексий артачился. Но как же мне свезло. Кого я встретил! Сам отец Гавриил нас повенчает. Обещал!

– А он еще живой? – удивилась няня. – Это сколько ж ему годочков-то?

Няня умилялась тому, как Костя истово крестится перед иконами. Все-таки женитьба, пусть и предстоящая, меняет человека к лучшему.

А Костя на самом деле испугался няниных слов. Вдруг отец Гавриил возьмет и скоропостижно помрет? Ну на ладан же дышит. И все сорвется. Отец Алексий не горит желанием их венчать.

Пожалуй, никто никогда так усердно не молился о здоровье отца Гавриила, как Костя перед своею свадьбой.

Цыганки собрались и озабоченно обсуждали, как получше нарядить Лилю. Им хотелось не ударить в грязь лицом перед местными. Только каждая понимала это по-своему. Лиля достала белую кружевную шаль. ...Однажды их пригласили петь на городской свадьбе. Лиля обмолвилась, что ей понравилась кружевная накидка невесты. Николай купил ей похожую. Даже краше. Носить вот было некуда и не с чем. Дождалась шаль своего часа… Лиля пропустила тонкие кружева сквозь пальцы.

Цыганки не одобрили ее выбор. Отложили в сторону, решив, что не ярко, слишком скромно. Они заспорили по поводу ослепительно красного и цветастого платков. Один грел их души тем, что «горит», второй находили «богатым». Первый больше подходил для наряда невесты, но был уже раз надеванным.

Мачеха заметила, с каким сожалением проводила Лиля взглядом отложенную шаль, и сказала:

– Свадьба-то три дня. Во всем успеешь по разу показаться. Давай сначала по-ихнему вырядись. Вот в этой белой шали. А на второй день в красном платке с красной юбкой. А потом еще богаче – цветной накинешь!

Цыганки как представили Лилю во всем этом великолепии, так удовлетворенно захлопали ладонями по коленям, закивали головами.

Решили шить новую верхнюю белую юбку под кружева. Но чтоб скрасить такое скудное убранство первого дня, уговорились на голову сплести венок из красных цветов, а на шею повесить красное ожерелье. Нанизать вместе все имеющиеся у Лили бусы в одни, чтоб побогаче смотрелись.

Они ушли. А Лилю вдруг оставила радость. Только что было так весело на сердце, и вдруг сковал его страх. Что если она обманулась в Косте?

Она задрожала.

– Замерзла? – обняла ее мачеха.

Лиля расплакалась:

– Мне страшно!

– Вот глупая! Ну чего ты боишься?

Мачеха говорила бодрым голосом, но она кривила душой. Как и все в таборе, она недоумевала, зачем Никола отдает свою единственную дочку за чужака. Не из-за коней же...

– Твой отец знает, что делает! Он тебе плохого не желает, – тем не менее попыталась она утешить падчерицу.

Лилю поманила к себе бабушка.

– Эх, ничему толком не научилась, а уже замуж, – проворчала старуха. – Пух из перины не забывай сушить каждый год. Весной, как солнышко пригреет, пока нет ветра, вспарывай и суши. Да докладывай свежий пух. А как ты чай завариваешь! Никакой муж не потерпит такой горечи. Сколько человек у костра сидит, столько щепоток и клади! Не сыпь бездумно. Придут еще – сваришь свежий.

У Лили от этих речей неожиданно отлегло от сердца и стало ей легко-легко. Аж до следующего утра. До свадьбы.

Церемонию назначили на полдень.

Весь день накануне Костя суетился, распоряжался, не доверяя братьям. Тем более, что старший ходил мрачнее тучи и явно делал все спустя рукава. Однако случилось кое-что, что полностью примирило старшего брата с выбором младшего. Рано утром в день перед венчанием цыгане привезли в Костин дом Лилино приданое. Старший брат обомлел, увидев сколько добра перепало Косте. Бегал вокруг цыган, щупал здоровенную, невиданных размеров, цыганскую перину, пока искали ей место. Перину приспособили на пол в отдельной комнате. «Чистый пух, - восхищался брат. – Неужто гусиный?» Потом он опробовал большое кресло. Грубовато сколоченное, с большим куском провисшей кожи, прибитым вместо сиденья, однако невиданная роскошь для здешних мест! Кресла и стулья может только у барыни водились. А цыгане все заносили и заносили вещи. Развернули ковер. Настоящий, а не какой-нибудь там тканый половик. Такого ковра и в барском доме не было. «Ох, не прогадал Костя!», - восклицал брат, все еще не понимая, как такое вышло из дряного, по его мнению, каприза. Няня оттерла его от женских одежд, а то и туда бы запустил руку, так рьяно он все оценивал. Костю больше озадачило, что вместе с приданым ему вернули чуть ли не половину выкупа. Времени выяснять, что это значит, скажем, не то ли, что Лиля пошла за него не по своей воле, уже не хватало. За ним приехали разнаряженные дружки. Пора было в церковь. Слегка напуганный возвратом выкупа он сел в свадебный поезд.

Уже потянулись первые любопытные смотреть, что дали цыгане за своей невестой. Старший брат остался у Кости дома, сторожить неожиданное богатство, чтобы случаем чего не стащили. Он горделиво похаживал среди всего это добра, все еще дивясь, что обернулось все как нельзя лучше. Но народу уверенно намекал, что младший не промах – и взял за женой хорошо, и в лошадях она разбирается, на помощниках не разоришься. И народ кивал, и обсуждал, какие же ушлые эти братья, взялись лошадей разводить – так ради этого и с цыганами породнились, причем богатых нашли. Умеют жить.

Слух о необычной свадьбе прошел по всей округе. Немудрено, что в церкви все не поместились. Еще и на улице стояли. Всем хотелось посмотреть как ихний лошадник будет цыганку в жены брать. Наверняка, без потехи не обойдется. Где ж это видано, чтоб цыганку да в жены?

Взволнованный Костя ни на кого внимания не обращал, смотрел на дорогу. Радость сменяли разные тревоги. Почему так долго? Люб ли он Лиле? Не разорвут ли сговор? Все ли готово? Не выдержал, отлучился внутрь церкови, еще раз перепроверить достаточно ли свечей с рушниками, и пропустил приезд невесты.

«Везут! Едут!» - загалдели снаружи. Костя выскочил и уперся взглядом в Сивку. Николай спешился и потрепал по холке разнаряженного в гирлянду с лентами и колокольчиками коня. Как ни всматривался Костя, а не нашел к чему придраться: ухоженый конь, довольный. Эх, забыл Сивка своего прежнего хозяина, тянется к ласковой руке нового. Уздечка та, что Костя заказывал, а седло новое... Костя не успел решить, насколько хорошо новое седло против старого. Толпа ахнула: показалась невеста. Женщины зашушукали, обсуждая ее кружевные юбки, тонкую шаль, скрипучие ботинки. Такого великолепия местные еще не видели и тем более от цыган не ожидали.

Глава 8 Венчание и свадьба

Костя поспешил на свое место. Стал в полоборота, чтоб видеть Лилю. Она к нему приближалась, такая необычно серьезная, может даже испуганная, красивая. Косте казалось, что все вместе с ним любуются на нее. И вдруг раздался женский плач. Это костина мама только сейчас поняла, кто ее будущая невестка. И что толпа цыган – это родня. Мать зарыдала в голос и запричитала:

- Ой, что ж это творится! Слава Богу, Степан в могиле! Не дожил до позора! Ой, горе мне!

Костя шикнул на нее. Не приведи Господь цыгане разберут, что она там говорит. Няня поспешила ему на выручку, обняла мать и зашептала утешения.

Жениху и невесте подали свечи. Вышел отец Гавриил, начал службу:

- Благословен Господь Бог...

Мать притихла, только всхлипывала.

«Странные люди, - удивлялась Лиля, прислушиваясь к звукам за спиной: - На похоронах плачут. И на свадьбах плачут. Когда ж они радуются?»

Костя рядом с ней стоял важный. Лиля тоже приосанилась. Только долго не выдержала. Службы, в отличие от Кости, она не понимала, улавливала только упоминания Раба Божиего Константина и рабы Божией Елены. Таким именем ее, оказывается, крестили. Лиля помнила чужие венчания, не слова, а что там за чем происходит. На ее собственном все тянулось медленно, старый священник и говорил, и двигался с трудом. Она заскучала. Ботинки жгли ступни. Лиля ерзала нетерпеливо, переступала с ноги на ногу. И просто ринулась идти вокруг аналоя, когда дошла до этого очередь. По толпе прокатился смешок. Костя шепотом Лилю осадил. И они пошли чинно.

Людей набилось в тесный храм великое множество. И Лиле, не привыкшей к помещениям, стало душно. Она поняла, что их уже благословляют, это конец церемонии. Свобода! И вместо того, чтоб повернуться к Косте и поцеловаться с ним, она побежала вон.

Ей захохотали вслед. Она слышала, но остановилась только у лошадей.

Что же она наделала? Костя заругает, отец будет недоволен. И не вернешься.

Костя пытался ее догнать, проталкивался сквозь смеющуюся толпу. Услыхал со всех сторон:

- Драпака дала! Прямо из церкви!

- Я-то думал, хоть месячишко поживет на месте. Что с цыганки возьмешь!

- Уже удирает! Хорошо хоть не из под венца!

- Что ты сказал? – взял одного насмешника за грудки Костя. – А ну повтори!

- Я че, я ниче, - отнекался тот.

Но и другому явно не мялось Костю поддеть:

- Да об заклад бьюсь, что пол года не пройдет, как сбежит.

- Смотри, чтоб твоя не сбежала, - вскипел Костя. – А моя и через год тут будет. Коней двух ставлю! На спор! – протянул он руку.

Задире ничего не осталось, как принять условия и пообещать корову и быка. Свидетели разбили им руки в подтверждение.

Лиля увидела что происходит что-то неладное, как бы не драка. Но Костя уже шел к ней. Лицо красное, глаза злые.

- Ты что из церкви бегаешь? – бросил ей хмуро.

Она попыталась оправдаться:

- Жарко! А уж долго как!

- Ну так отец Гавриил совсем старый, десять лет как не служит и не венчает, - остыл от стычки и заговорил мирно Костя. - Это он только для нас взялся. Такую честь оказал.

Лиля довольно сверкнула глазами и повернула голову, слышит ли отец Костины слова. Не последний Костя тут человек!

Костину маму отправили вперед, встречать молодых хлебом и солью. Она опять залилась слезами. Старший брат из опасения, чтобы не выронила, сам взял свадебный каравай с солонкой. Ей отдал тяжелую большую икону благословлять. Няня стояла рядышком, присматривала и поддерживала.

Молодые шли к дому. Местные девки обильно посыпали их зерном. Как только закончили, Николай швырнул вверх над молодыми пригорошню мелких монеток. И цыганская и местная ребятня завопила от восторга и бросилась искать и поднимать все те полукопейки и четвертькопейки. А Николай бросил и вторую пригорошню, и третью. Он не показывал никогда, но Лиле бабушка как-то проговорилась, что сто штук заготовил он для ее свадьбы. Не обманула. Монетки шурша струились по Лилиной накидке. Она разулыбалась. Сама совсем недавно еще ползала по траве на цыганских свадьбах, собирая. Совсем недавно. С Алексой вместе. Вот он рядом, лыбится во все зубы. Наверно, еле сдерживается, чтоб не присоединиться к ребятне. Лиля подавила смешок.

Остановились перед хлебом. Лиля подняла бровь удивленно, не зная, что делать. Костя отломил кусочек, макнул в соль, она повторила, сунула в рот. Ой, сильно пересолила, но плюнуть постеснялась. И второй кусок без соли отломить тоже не решилась, раз Костя так не сделал. Мужественно улыбнулась. Поцеловали икону. И каравай и икону унесли в дом. Ладно, сейчас будут кушать, заест чем-нибудь.

Расселись. Цыгане при виде пышно накрытых столов одобрительно закивали, переглядываясь. Костя не поскупился, пригласил лучших поварих. Столы ломились. Цыгане устроились отдельно, местные отдельно. Костя призывано махнул рукой, приглашая и толпившихся зевак. Цыгане опять закивали одобрительно. Костя услышал: «Да он как цыган».

Пока угощались, Костя исподтишка рассматривал Лилиных сородичей. Привык он думать про цыган снисходительно. Перекати поле, ни кола у них и ни двора. Голодранцы босоногие. Они, конечно, отличались от местных. Но как бы ни в лучшую сторону, что было для Кости новостью. Сидели чинно, держали себя с достоинством, молодежь поперед стариков не лезла. И выглядели совсем не голодранцами, а сильно побогаче местных. Мужчины все в шелковых красных рубахах, кожаных жилетах. А какие на каждом широкие кожаные пояса с клепками! Какие великолепные хромовые сапоги! Какие кнуты за голенищами! В женской одежке Костя не разбирался, видел, что своя особенная: женщины помоложе в цветастых кофтах и юбках, постарше – в черных юбках. У каждой и на плечах платок с кистями, и вокруг поясницы еще один обернут. Ботинки кожаные щегольские на шнуровке. Зато отметил, что все как одна, кроме самых молоденьких, обвешаны золотом: на шее – ряды сверкающих монет, в ушах - серьги, на пальцах - перстни, на запястьях - браслеты.

Из местных кто-то уже перебрал лишнего. А вот из цыган никто не напился. Молодежь так вообще даже не пригубила. И на хмельное веселье здешних цыгане смотрели с насмешкой. «Мы себя лучше них считаем, а они себя лучше нас», - дивился Костя.

Цыгане достали скрипки, гитары. Заиграли свою музыку. Запели песни. Костя был доволен, что и среди местных нашлись голосистые, не уступали цыганам. Чтоб танцевать, цыгане раззулись. Отплясывали босиком. И так зажигательно, особенно Алекса, что Костя аж сам запрыгал на месте.

– Пойдем танцевать? – наклонился он к Лиле. – Идем! Или ты сама станцуй!

– Не положено, - пояснила она серьезно: – Это же наша свадьба, пускай другие нам поют и пляшут.

Еще не смеркалось и веселье продолжалось, а Лилю увели. Костя поднялся. Вспомнились ему все его сомнения. Лиля ему ни словом, ни знаком не дала понять, что он ей мил. В церкви не поцеловались. За столом «горько» почему-то им не кричали, и они не целовались. Не люб? Он оробел. Сунулся в комнату, где ждала взбитая чуть не до потолка перина, застланная простынями. Женщины еще раздевали и обтирали Лилю. Его прогнали. Он стоял дурак дураком, не возвращаться же к гостям, подпирал стену. Наконец, цыганки вышли, переговариваясь по-своему и посмеиваясь. Так как он замер в нерешительности, то они его буквально подтолкнули, показывая, что может входить. Он, досадуя на себя, сделал шаг вперед. Тихо в комнате, даже дыхания Лилиного не слышно. Он скинул одежды и лег. Пышно взбитая перина медленно осела под тяжестью его тела чуть не до пола. Костя увидел Лилю, совсем рядом, заметил две монетки у нее на шее. Две! А он ей дарил одну! В глазах почернело от ревности. Она носит вторую на память о ком-то, кто ей нравился. А может даже нравится!

– Откуда вторая монета? – Костя дернул так грубо, что Лиле шнурок врезался в шею, но про ревность она не догадалась.

Привстала на локте и горячо зашептала, как отобрала у Алексы, как прятала от отца. Как страдала, понимая, что отец не выдаст ее за Костю, потому, что тот не цыган. И как вышло, что отец отдал. Он же поклялся покойной матери, что Лиля выйдет за того, кого полюбит. И сдержал слово. Все потому, что отец с матерью так любили друг друга, что даже сбежали от материного отца.

– А ты, ты б убежала со мной? – спрашивал счастливый Костя.

И Лиля уверяла, что сбежала бы не задумываясь, и сама в это верила.

– Какие у тебя грудочки красивые, – ласкал ее Костя.

– А какие губы сладкие, – целовал он ее.

Спать Косте не хотелось, распирало от счастья, только уж очень он вспотел внутри пуховой перины. Вытер лоб, склонился и прошептал в Лилино ушко:

- Неужели, если б позвал, сбежала?

Хотелось услышать «да» ему много-много раз.

– А ты б осмелился? Украсть-то? – поддразнила его Лиля, ей тоже хотелось слышать подтверждения его любви.

Костя кивнул, поцеловал нежно, уже не страстно.

– Я чуть коня не украл, – вспомнил он.

Он ей такие подробности рассказал, которые и на исповеди не говорил:

– У бырани сын приехал на побывку с товарищем. Офицеры кавалерии. Какой у товарища конь! У меня аж дыхание перехватило, когда я того коня увидел. Как с ума сошел, так мне его захотелось. А тут смотрю, он на лугу пасется, а вокруг никогошеньки. Не стерегут, отлучились. Вот, думаю, возьму и уведу незаметно. Я до того про лошадей особо не задумывался. А тут прямо руки трусились, так захотелось того коня иметь.

Лиля привстала, уперлась ему в грудь:

– Да ты как цыган! Умыкнул?

– Пока шел к нему, передумал. Зачем мне один конь? Я целый табун таких хочу!

– Точно цыган! – захохотала Лиля.

– Решил, если табун, так это разводить надо, а не воровать. Заработаю, куплю, и еще лучше разведу. Повернулся и обратно бегом к брату помчал, договариваться, чтоб отделил.

Лиля залилась звонким смехом.

– Ты смейся-смейся, – просил ее Костя. – Я так за твоим смехом соскучился! Сегодня весь день голову ломал – не подменили ли мою Лиличку, почему не смеется мой цветочек.

Она обвила его шею руками и прижалась к нему, очень ей нравились такие речи.

Они прилиплили друг к дружке взмокшими телами.

Дружно прыснули, когда, отлипая, их тела издали хлюпающий звук. Костя посетовал:

– Фух, жарища. Ну кто это летом на перине спит.

– А как еще? – удивилась Лиля. – Без перины и на земле холодно спать, и в кибитке. Даже летом. Остынешь, заболеешь. Мне бабушка перину собирать помогала, ни одного перышка, один гусиный пух!

– Оно и видно, что пух. Ладно, жар костей не ломит, – решил Костя. – А вот, кстати, как ты по горячему ходишь? У тебя пяточки особенные?

Он дотянулся и потрогал ей пятки. Лиле стало щекотно, хихикнула.

– Все говорили, что мать умела, я и попробовала. У меня получилось. Отец говорит, что я на нее походкой похожа, на мать...

Погрустнела. Костя погладил ее по голове, жалея. Она прижалась щекой к его груди.

– Я тебя по походке издалека узнаю. Ты у меня особенная, – прошептал ее макушке.

Лиля улыбнулась сквозь набежавшие слезы.

Он вдруг вспомнил:

– Зачем Николай приданое дал?

– Положено девушке приданое, – пожала она плечами. – У меня богатое.

– Ой, богатое! Я и не ожидал. А выкупа почему вернул половину? Что я не так сделал?

– Все так! Отец мог и не возвращать. Просто он щедрый, меня любит, – пояснила Лиля. – Хочет, чтоб нам было на что жить, чтоб мы не нуждались. Многие родители возвращают.

– Да если б я только догадывался, я бы еще больше дал! – воскликнул Костя. – Что ж пыль в глаза-то не попускать, раз все одно добро обратно вернется.

– Да ты точно цыган! – опять смеялась Лиля.

И Костя смеялся вместе с ней. И так им было хорошо вдвоем, как на свете и не бывает. И перед тем как уснуть, Костя пообещал Лиле, что она не узнает жеребят, так они успели подрости и окрепнуть, Ласточка и Крепыш. И забылся душным сном в цыганской перине.

Глава 9 Первая ссора

Но утром следующего дня как ни рвался Костя к жеребятам, ему не удалось показать их Лиле. Веселье продолжалось. Только он высунул нос наружу, как его усадили за стол.

Женщины обтерли, обмыли Лилю, нарядили ее в новые одежды. Повязали ярко красный платок, уже по-женски. В горнице она увидела ту большую икону, которой благословлях их брат, им с Костей подарок от матери, ее успели повесить в углу. А еще же был хлеб! Она не помнила, чтоб его доедали.

- Где вчерашний каравай? – полюбопытствовала у няни.

- В церковь отнесли, людям отдали, - любовно расправила на ней нарядный женский фартук няня, ей костина жена уже очень нравилась. Такая славная деточка. Костю любит, вон он счастливый какой.

- Голодным? – огорчилась Лиля за людей.

- Почему голодным, - улыбнулася ее непонятливости няня. – На счастье разобрали свадебный хлеб. Примета хорошая.

Лиля не успела спросить, что сделали с солью. Вспомнила, что вчера так пересолила хлеб, что даже горчил, но пришлось глотать, и чуть не покатилась с хохоту. Изо всех сил нахмурилась, чтоб прогнать смех, свадьба – дело серьезное.

С такой странной гримасой ее и увидел Костя.

- Что? – спросил, когда она села рядом.

- Церковь... – не знала, как правильно объяснить Лиля.

Ну вот, решил Костя, уже сообщили. Надо самому оправдаться, пока жена не вообразила невесть чего.

- Я не виноват! – Он объяснил, как какой-то мужик посмел об заклад биться, что Лиля, и года не пройдет, сбежит. Конечно, он вызов принял, пусть не сомневается.

- И что же ты поставил? – распахнула глаза Лиля, ну ведь чисто цыган ее Костя.

- Моих коней против его коров с быком, - сознался Костя.

Он ожидал упреков за свое такое необузданное поведение да еще и в церкви, а она всего лишь удивилась со смешком:

- Зачем нам коровы? На коней сменяем?

Они не смогли обсудить, что будут делать через год со скотиной, так как цыганки внесли, пританцовывая, их брачную простынь, и за столами замолчали.

Мачеха сначала показала всем простынь с розовыми следами крови, а потом протянула ее костиной маме. Та отшатнулась. Она всю ночь выговаривала старшему сыну за то, что не уследил за Костей. Лицо опухло от слез. Сегодня еле сдерживалась от плача. Ну все не как у людей! Родня – грязные цыгане! Еще и потакай их глупым обычаям. Не дождутся!

А цыгане ждали, недоуменно переглядываясь. Няня метнулась вперед, приняла простынь, в ее молодости и у них был похожий обычай, спросила у старухи шепотом:

- Что дальше делать?

- Как что? Танцуй! – подбодрила ее лилина бабушка.

Няня с простынью под одобрительные хлопки цыган пустилась в пляс.

Костя заметил, что мать фыркает. Ну что ж она всегда ворчит и придирается, нет чтоб одобрить и поддержать. Его досада разобрала, что портит мать ему самое радостное событие его жизни. Хорошо бы, новые родичи не заметили ее недовольства и не обиделись. Впрочем, он и угрызения совести почувствовал, мог бы заранее с матерью поговорить, так нет же, испугался женских криков да укоров. Понадеялся на авось.

И от Лили не укрылось странное поведение свекрови. Лиле в голову не приходило, что свекровь может невзлюбить невестку, особенно за то, что она цыганка. Она не сомневалась, что каждая свекровь принимает жену сына, как свою собственную дочь. Так же положено. Она решила, что бедную женщину мучает недуг, раз мрачная сидит на свадьбе сына. Чтобы не забыть попросить бабушку полечить костину маму, Лиля незаметно завязала узелок на платке. Пожалела, что плохо училась у бабушки знахарским секретам. Та знала все полезные травы, изготовляла снадобья и натирки. От всего помогали, особенно если с заговором.

«Как хорошо быть женатым, - думал Костя, глядя на Лилю. – Жена и смеется заразительно, и поговорить с ней одно удовольствие, а уж какая красавица!» Он уже вовсю наслаждался праздником и забыл неприятности.

- Эх! - подхватился он, увидев, что и старый Чубай отплясывает. – Ты как хочешь, Лиля, а я станцую. Не могу сидеть. Душа просит!

И он выскочил в круг и пошел сначала вприсядку, потом с прихлопом. Откалывал такие замысловатые коленца, что даже цыгане залюбовались. Пошел за Алексой, повторяя его движения к восторгу цыган.

«Ну точно цыган! – улыбалась Лиля. - Захотел плясать, душа запросила – пляшет, хоть и не положено». Сама она, конечно, сдержалась. И цыгане постарше сидели чинно.

А Костя вернулся к ней взмыленный и простонал устало:

- Славно гуляем, Лиличка! Ай славно!

И так же весело они отгуляли третий день, потом с неделю ездили то к костиным родичам, то в табор. И у них постоянно толклись гости. К костиному удивлению, Никифор не ворчал. Держал себя важно, но прям помолодел и даже хромал не так заметно. Няня вот выбилась из сил, хорошо, ей много помогали цыганки, и она тоже осталась довольна.

Костя уже не трусил заходить к Лиле. Любимая, желанная, при этом не далекая, пугающия, а родная, близкая. После страстных объятий и ласк они шептались и смеялись ночи напролет. И засыпали счастливыми на своей жаркой перине.

Костя наконец улучил минутку показать Лиле жеребят. Позвал в конюшни, а она вдруг наотрез отказалась входить.

- Мне не можно.

Он не понял в чем дело, сам вывел жеребят. Лиля ахнула, всплеснула руками, рассмеялась и …осталась стоять в сторонке. Костя звал подойти. Схватил ее за руку и потянул, чтоб погладила, приласкала. Жеребята как собачата двинулись за ним к Лиле. Она испуганно выдернула руку и проворно отскочила на шаг назад. Вскрикнула:

- Не положено мне трогать лошадь!

Ну что ж он как дурной себя ведет?! Она даже засмущалась объяснять ему, что она теперь его жена, не девушка, потому не положено.

- И что случится? – все еще недоумевал Костя.

Она не смогла объяснить, запуталась в словах, удивляясь, что это вообще надо пояснять, что он не знает таких простых истин.

- Ты ж вон Лыську тискаешь, - все еще не мог поверить Костя. – Почему кошку можно, лошадей нельзя?

Но Лилю своими доводами он не смутил. Лошадей нельзя!

Костя плечами пожал. Пусть конечно как хочет, сама себя радости повозиться с жеребятами лишает.

Поссорились они не из-за этого.

Николай подарил зятю кнут. Потрафил с подарком. Костя такого раньше и в руках не держал. Лежит в ладони как влитой, древко мореное и утяжеленное. Кожаные косички хитро переплетены. Непривычно длинный. Костя с кнутом не расставался первое время. Алекса показал ему кое-какие ловкие фокусы, Костя загорелся тоже так с кнутом управляться, по-цыгански. Довольный Алекса взялся обучать. Лиля на них глядя радовалась. И потеряла бдительность.

Костя все же был не цыган. Для работы в длинном кнуте он не нуждался, тот являлся для Кости скорее баловством, дорогой забавной игрушкой. Когда его позвал работник на пастбище, Костя, вместо того чтоб сунуть за голенище, отложил кнут на край телеги, чтоб забрать потом. Казалось ему, что работник над его занятием подсмеивается, потому не стал перед ним с кнутом появляться. Хотел забрать потом. Сунул торопливо и не заметил, как кнут свалился. Он уже шел обратно, когда увидел, как Лиля вдруг замерла у телеги в жутком испуге. Ему даже в голову пришло, что ее змея ужалила, хотя откуда здесь сейчас взяться змеям. Подскочил, бледная Лиля стоит над кнутом. Он протянул за ним руку.

- Я через него переступила, - чуть не крикнула Лиля.

- Ну и что? – пожал плечами Костя.

Из ее сбивчивых объяснений он понял, что кнут «осквернен», и Костя будет тоже «осеквернен», если возьмет. Он попробовал поспорить, махнул, решив, что бабу не переупрямишь, если ей что-то втемяшилось в голову. Судя по тому как бледнела и пугалась Лиля и как горячо протестовала, именно втемяшилось. Костя понадеялся, что она кнут отмоет или вроде того, и кнут к нему вернется. Оказалось, что все серьезнее.

Приехал Николай. Говорил без него с дочкой. Костя слышал сердитый голос тестя и дрожащий Лилин. Кнут исчез. Через несколько дней Николай привез Косте новый кнут. За его спиной сияла от того, что неприятности уладились, Лиля. Костя новый кнут нехотя взял и даже поблагодарил, негоже тестя обижать, но с Лилей потом разбирался по-крупному. Она уверяла, что все обошлось, что кнут удачно сплавили кому-то чужому, а новый даже лучше старого. Костя сердился и кричал, что у него не спросили, хочет ли он новый кнут, что ему нужен или старый, или никакой. Что он не цыган в конце-концов, ему безразлично, кто там через кнут перешагнул, да пусть бы даже наступил, то был такой хороший кнут, что не сломался бы. Могла бы вон святой водой окропить, если такая большая скверна, и все бы обошлось. Стоявшая рядом с Лилей и переживавшая, чем все это закончится, няня закрыла лицо руками «Костя, не богохульствуй».

Лиля ходила как тень, грустная. Отец все сделал правильно: ее отругал, кнут поменял, она виновата, но теперь-то уже все хорошо, и новый кнут даже лучше старого. Она не понимала, почему так долго и так зло сердится на нее Костя.

Еще раз приезжал Николай. Ласково предлагал свой кнут в обмен на новый. Судя по тому, с какой завистью смотрел Алекса, это была бы выгодная сделка. Кнут барышника принесет удачу с лошадьми, намекнула Лиля. Костя все равно отказался.

Няня не выдержала и решила вмешаться, уж больно ей смотреть стало. Няня помнила как в ее детстве Галкин дед привез себе жену турчанку, тоже та не сразу обвыкла, хотя, когда обвыкла, то сразу всем и всеми в доме заправлять начала, но хорошо прожили, счастливо, мужа ублажала, Галкин дед оставался доволен и думал, что это он в доме голова. А попервой всякое случалось. Но обвыкла же! Няня мозгами пораскинула и придумала печь Костины любимые пряники. Костя зашел вечером в хату, а женщины шушукаются, потом няня гордо показала противень: "Лилина работа". Лиля засмущалась, прошептала, что она сама еще не умеет, она няне помогала и училась.

Костя разулыбался, взял, откусил, похвалил. А Лиля вскинула на него испуганные глаза, как будто подвоха ждала, как будто он ее ругать будет! Костя чуть не поперхнулся - родная Лиличка его боится! Где ж это видано! И смеха ее он давно не слышал! Ласточка его, Цветочек, Лиличка ненаглядная не заливается веселым колокольчиком. Это еще почему? Что стряслось? Ах, ну да, кнут этот. Покумекал Костя и вспомнил: когда в детстве с сестричками собачился, няня их умно мирила. Собирала в кружок.

- Няня, а расскажи нам с Лилей сказку, - и похвастал жене: - Няня их много знает. Заслушаешься.

У Лили глаза загорелись. Никифор к ним подсел, то ли пряники привлекли, то ли слушать захотел. Няня начала им рассказывать про Царя и умную крестьянскую дочь, как задавал царь загадки, а девица сумела прийти не одетой, не раздетой, не пешком, не верхом. Лиля хохотала. Костя на нее обрадовано посматривал.

- А я дальше знаю! - вдруг воскликнула Лиля. - Я вспомнила! Мне бабушка рассказывала. Царь полюбил девицу, женился, но обижался, что она за него дела решала.

Няня закивала.

- И прогнал ее, но разрешил взять самое дорогое из дворца. Она и взяла! В телегу! И увезла! - Лиля захохотала.

- И что ж она взяла? - нетерпеливо поинтересовался Костя.

- Так мужа же! - Лиля аж нос задрала, как будто это она додумалась. - Он заснул, она его в телегу и с собой забрала!

Все рассмеялись, громче всех Костя.

(пока точка, но я постараюсь дописать про их житье бытье, как они притирались друг к дружке, какие приключения случились в их в общем-то счастливой жизни. Об их внуке Мыколе читайте в "Бабушкиных историях")

Если понравилась книга, пожалуйста, не забудьте поставить сердечко, написать коммент. Большое спасибо!

PS Наверное оставлю это в тексте, а то читатели блогов не читают. У меня есть первая повесть из недописанного романа в повестях "Лилия" и та же ситуация с романом "ЧИК ПИК", написана пока только "Нина". Я работаю не очень быстро, потому что материал сложный и там и там, мне надо выбрать, какой роман дописать первым. Буду благодарна, если выскажете пожелания.