Ликвидатор

Глава 1 - Год 2016

Я шел с работы домой. Вечернее небо было пасмурным, но дождя не было. Дождь шел вчера, опустив пыль к земле, он наполнил грунт живительной влагой, асфальт после дождя уже высох, а вот почва все еще оставалась мокрой. Легкий ветер, качал деревья и шуршал молодой весенней листвой. Свежий воздух позволял дышать полной грудью, но большая влажность и невысокая температура, вызывали дрожь и заставляли, спеша домой, быстрее покинуть сырую улицу. В тот год, весна была хоть и ранняя, но долгожданное тепло, все еще не наступало.

Я приближался к своему дому, еще не зайдя за его угол, я услышал какие-то крики. Кто-то между собой громко спорил. Разобрать слова было сложно, но я сразу узнал звонкий голос Зинаиды Михайловны. Дойдя до поворота дороги, которая заворачивала ко мне во двор, я удостоверился в своем предположении. Зинаида Михайловна, подняв голову, громко, практически с надрывом, что-то доказывала, одному из жильцов нашего дома. Кому она это говорила, я сразу не понял, так как угол дома скрывал от меня, второго участника перепалки. Пройдя еще несколько метров, и сравнявшись с фасадом дома, я, наконец, увидел, кому адресована столь пламенная речь Зинаиды Михайловны. На втором этаже, на балконе, в одних семейных трусах стоял Алексей Петрович и что-то в ответ горланил, отбиваясь от острых слов Зинаиды Михайловны.

− Здравствуйте Зинаида Михайловна. – Поздоровался я, подходя к ней.

− Привет. – Дружелюбно ответила она, повернувшись в мою сторону.

− Здравствуйте Алексей Петрович. – Сказал я уже громче и приветственно махнул ему рукой. – Что у вас тут происходит? – Спросил я, наконец, не понимая причины спора.

− Да ничего не происходит, ты посмотри на него. – Указала она рукой на нашего общего соседа. – На улице, такой дубарь, а он в чем вышел. Напьется, а потом светит своим хозяйством на всю ивановскую, хоть бы стыдно стало.

− А мне сегодня можно, сегодня мой день. – Размеренно ответил Алексей Петрович, услышав, о чем мы внизу говорили.

− Ну и что, что тебе можно, заболеть хочешь? Здоровье же у тебя и так ни к черту. – Ответила Зинаида Михайловна, а потом, повернувшись ко мне, тише добавила. – Он же и так все свое здоровье в юности оставил, так хоть сейчас бы поберег. Я шла мимо, как увидела, давай его ругать, так он меня еще дурой обозвал, представляешь. Я же по делу говорила, а он, эх. – Махнула она рукой.

Я согласился с Зинаидой Михайловной, попрощался с обоими и, чувствуя, что все-таки замерз, поспешил домой. В голове проходило рассуждение: Все равно, спор был не разрешим, Зинаида Михайловна, говорила по делу, а Алексей Петрович у себя дома, волен поступать, как ему заблагорассудится, все-таки он же никому ничего плохого не делает. При этом сегодня действительно его день, 30 лет назад произошла авария на ЧАЭС. Стоит отдать должное и Зинаиде Михайловне, такая женщина не могла промолчать. Она представитель исчезнувшей цивилизации, человек старой закалки. Проработав сорок лет токарем на местном металлообрабатывающем заводе, наверное, другой она и не могла быть. Работая всю жизнь с металлом, эта женщина, не по своей воле, стала твердой, волевой и упрямой.

В тот же вечер, пару часов спустя, я, как обычно, вышел на вечернюю прогулку. Проходя по двору нашего дома, я снова встретил Алексея Петровича, который теперь, как обычно это бывало, сидел на скамейке у своего подъезда. Сидел он, сильно сгорбившись, редкие волосы на его голове, были напрочь седыми и лишь слегка прикрывали его лысину. Вообще его внешний вид никак не соответствовал его возрасту, хотя я не знал, сколько ему лет, но что-то мне подсказывало, что выглядеть, он так не должен. Одет он был, для такой погоды, обычно: джинсы, свитер, туфли и легкая куртка. Он был довольно суховат, но внешне опрятен, лицо его выражало строгость, но глаза были добрыми. Я решил к нему подойти.

− Еще раз здравствуйте. – Протянул я ему руку, подойдя ближе.

Он встал и со словами – привет − протянул мне руку в ответ. Я сел рядом с ним и спросил. − Алексей Петрович, что это вы сегодня устроили?

Он недовольно посмотрел на меня, свел брови, скривил губы, но ничего не сказал. Потом пару раз кашлянул, что-то пробормотал себе под нос и замолчал.

− Говорят – начал я, чтобы разрядить обстановку, − вы участвовали в ликвидации аварии на ЧАЭС. А вы можете рассказать, как это было? Что вы там делали? Чем занимались?

− Нечего там рассказывать. – Грубо буркнул Алексей Петрович, отвернулся от меня в сторону и уставился куда-то вдаль.

Я немного удивился, такому ответу, но решил быть настойчивее.

− Ну как же ничего? Вы же там, чем то занимались? – Не унимался я.

− Тебе это зачем? – Также грубо, не поворачиваясь ко мне, ответил Алексей Петрович.

− Просто интересно. – Ответил я. – Ходит много разных слухов, много написано в интернете, хотелось бы узнать от участника тех событий, настоящую правду.

− Интересно ему, − громко произнес он, поворачиваясь ко мне − тридцать лет никому было не интересно, а теперь вдруг стало интересно. – Сказал он, вставая со скамейки и не поворачиваясь ко мне, направился к двери своего подъезда.

Я даже немного растерялся от такой реакции и не понимал, чем я мог его обидеть. Через пару секунд он уже скрылся за дверью, а я со странным чувством пошел дальше, пытаясь понять, что я сделал не так.

Не помню, сколько прошло дней после этого инцидента, но как то вечером, проходя мимо первого подъезда, я снова встретил Алексея Петровича. Он первый со мной поздоровался, на что я сразу обратил внимание. Настроение у него было доброжелательное, он подозвал меня к себе. Я подошел, поздоровался в ответ, мы пожали руки.

− Ты сегодня вечером занят? – Спросил он.

Я немного растерялся от такого вопроса, но правдиво ответил: − Да, вроде бы сегодня никаких дел у меня нет, а в чем дело?

− Тебе, правда, интересно узнать, чем я занимался на ЧАЭС? – Спросил он.

− Да! – Восторженно, с улыбкой, ответил я.

− Если все еще хочешь знать, тогда пошли, я тебе расскажу, заодно чая у меня попьем.

Я согласился, хотя был удивлен таким предложением. Не знаю, что заставило его передумать, то ли действительно за тридцать лет его об этом никто не спрашивал, то ли просто решил потешить свое самолюбие и проявить гордость за свой поступок. В любом случае мне этого было достаточно и я, конечно, не мог отказать в подобной беседе.

Он пригласил меня к себе на квартиру. Это была стандартная однушка в нашей панельке. Сразу же стало заметно, что ремонт в квартире не проводился уже давно, стыки обоев отстали, краска на них выцвела, межкомнатные двери не менялись, а линолеум был постелен еще при советах. Коридор, большая комната и кухня, были обставлены мебелью времен СССР, а на стене висел огромный ковер, который сразу привлекал к себе внимание. Однако, несмотря на это, весь антураж придавал квартире особый шарм и уют. В общем это была классическая квартира холостяка, но вполне опрятная, довольно светлая и как я заметил, достаточно чистая.

Мы прошли на кухню, он спросил, какой я люблю чай. Я ответил ему, что об этом сильно заморачиваться не стоит, и я буду пить тот же чай, что и он. Он сделал интересную ухмылку и предложил мне табуретку, чтобы присесть. После того как чайник закипел, он разлил заварку и кипяток по чашкам, предложил мне к чаю лимон и песочное печенье, потом сел за стол напротив меня и подав мне чаю, начал рассказывать свою историю.

Глава 2 - Год 1986

− В 1986 году, я второй год служил в армии, мне было 20 лет. Меня забрали осенью 85-го. Тот год был довольно странный, в армию гребли практически всех, даже тех, кто учился в ВУЗах и проходил военную кафедру, вот и я оказался в числе срочников.

В конце апреля 86-го, как сейчас помню, я пытался поспать после очередного караула. Ко мне подбежал, мой сослуживец Саня и начал меня будить. Это был мой друг, он был такой же молодой балбес, как и я, нас забрали служить вместе. Так вот, он меня разбудил, за что конечно получил нагоняя и начал рассказывать, что по телевизору в программе «Время», рассказали, что на Чернобыльской АЭС, произошел взрыв. Поврежден один из реакторов и принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Что я ему тогда сказал, сейчас уже не вспомню, но мне молодому парню, в тот момент это показалось неинтересным. Мои мысли, были заняты, скорейшим окончанием службы, а в перерывах между этими мыслями, я часто задумывался о Наташе, которая ждала меня на гражданке.

Да и что мы должны были думать. Подробностей никто не знал, а те, кто догадывались, реальной картины не имели. Уже позже, когда информации стало больше, мы узнали, что взорвался реактор. Но и это картину никак не проясняло. Нас, как солдат, учили действовать, при условии радиационного заражения, при ядерном ударе, а о последствиях взрыва реактора, мы тогда, ничего толком и не знали. Да, конечно, мне было известно об аварии на заводе «Маяк» в 57-м, но тогда, все так тихо и быстро устранили и замяли, что и теперь особых опасений не было.

Еще, где-то месяц спустя, до нас дошли слухи, что для ликвидации аварии, из частей массово забирают солдат. Меня, это лично не удивило, в такие моменты, солдаты идут в бой, одни из первых. Единственное, что немного екнуло в сердце, это почему не забирают нас, мы же были Химиками радиационной и химической разведки. Но раз приказа не было, мы, как говорится, сидели на попе ровно.

Закончилась весна, прошло лето, мы уже и забыли за аварию. Служба летом, показалась особенно тяжелой. В тот год жара стояла неимоверная, так что мы все ждали осени и первой прохлады.

Все изменилось в середине сентября. К нам в часть приехал офицер, который набирал очередную партию солдат, для отправки на ЧАЭС. Не помню ни его имени, ни звания, но что очень запомнил, как он вначале спросил, кто хочет быть добровольцем.

Нас построили на плацу, а он рассказал, что для особо ответственных работ, нужны подготовленные люди, и пообещал, что мы пробудем там не больше недели, после чего, нас всех ждет дембель. Тут я вспомнил и про нашу специальность и почему нас не забирали. Теперь все становилось на свое место. Мы с Саньком долго не раздумывали и решили согласиться, дембель через неделю, перевешивал любые сложности, которые нам предстояли. Тем более это был не Афган, в Чернобыле не стреляют, в тот момент, мы рассуждали именно так.

Не помню, сколько в части нас таких было, но нужное количество собрали быстро. Вспоминая этот момент, думаю, что если бы даже добровольцев не было, то по приказу все равно набрали бы, столько, сколько нужно. Так я и оказался в списках будущих ликвидаторов.

− Страшно не было? – Спросил я, перебив Алексея Петровича.

− Мы были молодые, − отвечал Алексей Петрович − и конечно не совсем понимали, что нас ждет. Подобных катастроф в мире еще не случалось, а представить, что там может быть, мы не могли. Честно сказать, в тот момент мы уже думали о том, как скоро вернемся домой, так что никакого страха не было. Дополнительно, почему-то успокаивало, что если прошло уже четыре месяца, то самые опасные и тяжелые работы там сделаны, и теперь осталось, только все прибрать, и навести лоск. Почему мы так думали, я не знаю, были молодыми и глупыми.

Сначала, ночным поездом нас привезли в Киев, потом в тентованных уралах, в село Новая Радча. Это 45 км к западу от ЧАЭС, недалеко от границы 30-ти километровой зоны, которая впоследствии будет названа зоной отчуждения. В этом селе находилась воинская часть, в казармы которой нас всех расселили. Вокруг 30-и километровой зоны, таких пунктов базирования было много, в основном они располагались с учетом розы ветров и были расположены к югу и западу от ЧАЭС.

Когда мы туда прибыли, мы немного растерялись, увиденное, нас поразило. Малонаселенная сельская и зачастую лесистая местность, превратилась в огромный жилой лагерь. Вокруг свежепостроенные жилые бараки, огромное количество военных палаток, всюду стояла военная и строительная техника. Проселочные дороги забиты грузовиками и бульдозерами, бронетранспортерами и самосвалами, разведывательными химическими и инженерными машинами. Везде лежали горы строительных материалов, но при всем этом, казалось, что главной силой этого процесса, является все же человек, в чем мы, спустя время, конечно же убедились.

Те, кто там уже жили, рассказали нам, куда мы, на самом деле попали. Рядом с нами находились дозиметристы, дезактиваторы и радиационная разведка из числа РХБЗ (Радиационная химическая и биологическая защита), а всю работу контролировали специалисты военного ведомства, 605-го управления Министерства Средмаша СССР, сокращенно УС-605.

− И что они вам рассказали, когда вы приехали? – Не удержавшись, спросил я у Алексея Петровича.

− Когда я разговаривал с дозиметристом, которого встретил одним из первых, он сказал, что те, кто набирают дозу радиации около 25-и бэр, что аналогично 28,5-м рентген в час, те уезжают домой. Дозиметрист, спросил меня, понимаю ли я, о чем он говорит, а я, будучи осведомленным, ему кивнул, и мы продолжили разговор. Он рассказал, что некоторые просят такую работу, чтобы набрать эту дозу за день и поскорей отсюда уехать. Мне это казалось кошмаром, 25 бэр, это уже является критически опасным для здоровья. Я сказал ему об этом, а он, посмотрев на меня, улыбнулся, похлопал меня по плечу и сказал. – Ты, видимо еще не понял, куда попал, тут есть такие поля радиации, что светятся в несколько сотен рентген, а над реактором ночью, порой, даже видно свечение, какой там уровень излучения, я даже представить не могу. Дозиметристы со станции, по секрету говорят, что в некоторых местах, там крыша светиться свыше 10000 рентген.

Я конечно, от таких сведений чуть сума не сошел, такое даже представить сложно, 600 рентген в час уже смертельная доза, а 1500 рентген в час, это гарантированная смерть, что-то более, мне тогда даже представить было тяжело, с подобным я сталкивался только в теории. Даже на дозиметрах ДП-5, которыми нас учили пользоваться, шкала всего до 200 рентген в час показывала. Дозиметрист в тот вечер, посоветовал пообщаться еще с ребятами из РХБЗ, сказал, что они больше работают в радиационных полях и больше могут рассказать. – Они живут, вон в том доме. – Показал мне новый знакомый, на стоящий неподалеку, наспех собранный, деревянный барак. Потом он встал со скамейки, на которой мы сидели и со словами – еще увидимся – пошел к себе.

В тот вечер, я к деревянному бараку уже не пошел, я вернулся в свою казарму, и упал на койку, чтобы отдохнуть. Позже, я все рассказал Сане и с осознанием ужаса, который там происходил, попытался заснуть. До сих пор вспоминаю, как я ворочался в ту ночь, и какие мысли терзали мою голову.

На следующий день, в 6 утра, был подъем, приведение себя в порядок и завтрак. Тогда, самым любопытным для меня, было наблюдать, как весь наш военный городок, собирался ехать на ЧАЭС. С 7 утра, солдаты грузили машины, бутылками питьевой воды, всем выдавали по индивидуальному респиратору «Лепесток». Радиационная разведка определяла степень заражения тех мест, где собирались проводить работы. И в зависимости от степени радиоактивного загрязнения тех мест, куда предстояло ехать, рассчитывали время, которое можно будет там работать.

Только и было слышно, что где-то работы займут час, где-то полтора, а где-то и два. Расчеты дезактиваторов, в респираторах и серых костюмах химзащиты, получали дозиметры и грузились по машинам. Муравейник проснулся и начал свое движение, рев двигателей многочисленных машин, разносился по всей округе. А с дороги, которая вела к станции, уже доносился лязгающий звук, проезжающих ИМР (инженерных машин разграждения).

Нас в тот день, никто не трогал, нам доложили, что всем стоит акклиматизироваться, и что мы, скорее всего, поедем завтра, так что мы целый день были предоставлены сами себе. В тот день я смог пообщаться с другими ликвидаторами, а они мне дали важные советы, которые помогли мне в будущем.

Один из дозиметристов, у которого я спросил, сколько у них дневная доза излучения, отметил, что обычно все набирают около 1,5 рентген в час, но это уже считается многовато. По секрету, он добавил, что вообще есть приказ в журнал больше двух не писать, так что, сколько бы ликвидатор не набрал, больше двух все равно не напишут. Но, в то же время, если получишь большую дозу радиации, то тебя сразу спишут. Я его понял, а он посоветовал, лишний раз никуда не лезть.

Позже, я все-таки добрался и до барака РХБЗ, и поговорил там с одним из ликвидаторов. Я встретил его на крыльце их барака, мы вместе сели на лавку, стоящую возле входа и разговорились. Он рассказал мне, что разведывать территорию приходиться постоянно и это не измениться, пока реактор не накроет «Укрытие-1». Так назывался строящийся саркофаг и его строительство, задерживалось, так как на крыше 4-го реактора до сих пор находились куски графита и радиоактивного топлива, которые никто не знал, как убрать.

Как мне сказал разведчик, реактор постоянно, так сказать чихает, происходит выброс, из-за чего в округе, появляются новые очаги радиационного загрязнения, которые приходится выявлять, а так как, место их появления никогда не известно, то приходится обследовать территорию повторно и не один раз.

Он говорил, что радиационные осадки, удивительная вещь. – Возле тебя, например, допустимый уровень, а в пятидесяти метрах, излучение уже такое, что превышает норму в десятки раз. Еще хочу сказать, что не настолько опасно само, излучение, сколько зараженная пыль. Например, в самом начале, в первые дни, когда еще было много йод-131, а он накапливается в щитовидной железе, тогда все принимали йод в таблетках, чтобы не заболеть. Сейчас же распространен стронций-90, он накапливается в костях, и цезий-137, который оседает в мышцах и тканях. Вдохнешь вот так частичку, и она будет годами, постепенно, убивать тебя изнутри, а ты и знать не будешь. Так что лучше, лишний раз, никуда не ходить и любопытство не проявлять.

Я тогда спросил у него, – продолжал рассказывать мне Алексей Петрович, – а как у вас тут насчет защиты, как пытаетесь защититься от излучения, от радиационной пыли. А дозиметрист с ухмылкой ответил.

– Да какая тут может быть защита? Нас тут работает десятки тысяч, конечно «Лепестки» выдают всем, но их и менять нужно регулярно, да и не защищают они полностью. Уже на третий день у меня стало першить в горле, во рту постоянный металлический вкус, потом появился сухой кашель. А форма у нас обычная, военная, разве что плащ химзащиты носим. Серьезно одеваются те, кто на станции работает, и на крышу ходит, вот у них там и респираторы РПА-1 и свинцовые плиты есть и одежду они больше одного раза не одевают, но у них и условия там адские, так что мы не жалуемся и не завидуем. Тут главное, быть осторожным и внимательным, смотреть, на что ступаешь, в руки лишнего не брать. Глядишь, и все хорошо будет.

А то рассказывали на планерке, пару месяцев назад. Один из молодых пареньков, вроде тебя, – показал на меня разведчик, – взял себе на память кусочек графита и положил себе в нагрудный карман. В итоге он практически сразу, потерял сознание, и его увезли в госпиталь, дальнейшая его судьба мне неизвестна.

Я сначала с удивлением, а потом с нескрываемым на лице страхом глянул прямо в глаза разведчику, и сглотнув ком в горле, спросил: – Он умер?

Разведчик, молча, потупив голову, закусил губу, потер свой подбородок и взглянув на меня, тихо ответил: – Одному Богу известно. Ну а вас, на какие работы направить собираются – резко, спросил он меня, словно хотел сменить тему разговора.

Я спокойно ответил, что не знаю. – Пока сказали ждать и дали время на акклиматизацию. – Ответил я. А потом, вспомнив вчерашние слова дозиметриста, и только что услышанную историю, в подавленном настроении и тихим голосом, я неуверенно спросил. – А правда, что на крыше излучение достигает до 10000 рентген в час?

Разведчик с каким-то сожалением на лице посмотрел на меня, глубоко вздохнув, ответил: – Дозиметристы со станции, говорят, что на крыше разные есть зоны. Не знаю, кто придумал, но названы они в честь женских имен, и надо сказать названия прижились. – В этот момент, грустную эмоцию на лице разведчика сменила улыбка. – Зона К, это Катя, она фонила до 1000 рентген в час, ее уже убрали. Так же убрали и зону Л, которая Люда и Н, которая Нина, они излучали до 1500 и 2000 рентген в час соответственно. Осталась неубранной, только зона М, она же Маша, – в этот момент его лицо снова стало мрачным и задумчивым, – вот там, как раз и есть места, где дозиметр, может, показывать и 10000 рентген в час. Но ее недавно тоже начали убирать.

– Начали убирать? – Спросил я недоумевая. – Каким образом?

– Каким, каким, люди убирают – печально вздохнув, ответил разведчик. – В тех зонах, что уже убрали, которые были менее заражены, могла работать техника, там и собранный вручную нашими инженерами, робот Федя работал и наши советские луноходы ездили, и японских роботов привлекали. Люди там конечно тоже выходили, но не массово, только туда, куда техника не могла подлезть. Еще использовали «промокашки», это такие, квадратной формы, сетки, которые были покрыты клейкой полимерной массой, для сбора радиоактивных кусков топлива. Их краном сначала опускали на крышу, оставляли на ночь, а на следующий день с прилипшими кусками снимали. Естественно, цеплять их за крюк крана, приходилось людям.

А вот в зоне М, никакая техника не выдерживает, даже хваленый, немецкий робот «Джокер», там сразу заглох. 1 сентября, когда его спустили на крышу, он сразу там остановился. Его должны были использовать в одном из самых загрязненных мест, у основания дымовой трубы, которая находится прямо рядом с взорванной крышей четвертого энергоблока.

Сначала думали, что он остановился и застрял из-за того, что наехал на кусок графита, но потом оказалось, что этот кусок излучал под 12000 рентген в час и у робота просто сгорела электроника. Наши пытались лебедками его сдернуть с места, но оказалось все напрасно. Не знаю, говорят, что при заказе, занизили требуемый уровень радиации, в котором ему необходимо было работать, будто бы наши хотели скрыть от общественности, какой на самом деле на станции радиационный фон и в каких условиях приходится работать. Точно никто не знает, но факт остается фактом, робот там работать не смог и теперь, на крышу придется идти людям.

– А это вообще возможно? – Спросил я все еще недоумевая.

– Советскому человеку все возможно. – С улыбкой ответил мне разведчик. – Ничего другого не остается, если не убрать крышу, саркофаг не достроят, а без этого, распространение радиации не прекратится. Хочешь, не хочешь, кому-то придется это сделать. Еще 30 апреля, ветер повернул на юг и все поняли, что Киеву также грозит опасность, а ведь он всего в 110-и километрах от станции. Так что всех торопят, нельзя допустить, чтобы и на Киев распространилось радиационное загрязнение.

– Да уж. – Задумчиво ответил я, смотря на разведчика.

– Да все нормально будет, прорвемся. – Успокоил он меня и по-товарищески, обнял за плечо.

Глава 3 - Перед ЧАЭС

Я пил чай и продолжал слушать.

Вечером того же дня вернулись расчеты дезактиваторов, – продолжал рассказывать мне Алексей Петрович, – когда я услышал шум возле их палаток, я направился к ним. Мне очень хотелось пообщаться с кем-то из них. Меня очень интересовало, чем они занимаются. С одной стороны нас могли направить на аналогичную работу, с другой, я мог что-то полезное узнать для себя.

Подойдя к палатке, меня встретил мужчина лет сорока. Темное загоревшее лицо со светлым следом от сбритых усов, выглядывало из-под кепки и приветливо мне улыбалось сияющими глазами. В тот момент, меня очень удивило, как люди, которые каждый день борются с невидимым смертельным врагом, сохраняют самообладание и хорошее настроение. Он приветливо спросил меня, что мне нужно и чем он может мне помочь. Еще одна мысль возникла в голове: Видимо, общая трагедия всех сплотила, здесь все друг к другу относятся как братья. Я ему ответил: – Да мы вчера только приехали, хотелось узнать, как и что тут вообще происходит.

– Вы, наверное, приехали на смену ребятам из Самары? – Спросил меня собеседник. – Они раньше жили в вашей казарме.

– Даже не знаю, мы с ними не пересекались. – Ответил я, не понимая, что это значит. – А, чего они уехали?

– Как чего? – Удивленно ответил дезактиватор. – Набрали свою порцию излучения и все, их списали, как мы тут говорим, отправили в утиль. – С ухмылкой, ответил мне новый знакомый.

Не скрою, тогда фраза «отправили в утиль», резанула мне по ушам и я, не мог скрыть чувство разочарования и тревожности. Такое отношение самих ликвидаторов друг к другу, казалось необычным и неестественным, уже позже, я сам понял, почему все происходило именно так, а тогда, в начале, мне это казалось странным и не понятным.

– Чем вы тут занимаетесь? – Спросил я у него.

– Дезактиваторы моют дома, дороги, там, где заражение особо сильное, снимаем верхний слой грунта. Основное количество радионуклидов сосредоточено в верхнем 10-и сантиметровом слое почвы, так что его проверяют особенно тщательно, и если надо удаляют. В рыжем лесу, который мы проезжаем, когда едем на станцию, удаляются и закапываются особо зараженные деревья. Не поверишь, там лес за несколько дней порыжел и зачах. Деревни моем, животных домашних убиваем. Задача, снизить радиационный фон в зоне очистки до 17 микрорентген в час, это как раз санитарная норма, при которой человек может нормально жить.

Бывало, идешь в селе по улице, а на заборах таблички висят: «Во дворе собаки нет, уже убита. Закрывайте, пожалуйста, фортку» или «Собак нет, просьба не убивайте кота, мыши поедят все».

Стоит дом, а там сад с деревьями усеянными черешней, яблоки такие, что ветки гнуться, груш много и ничего из этого нельзя, заросший огород с неубранными овощами, целое хозяйство, и все это больше никогда не вернется владельцам. Сначала туда заходит дозиметрист, меряет уровень радиационного загрязнения. Потом мы на пожарной машине, заезжаем в такой двор и начинаем раствором все мыть, чтобы радиационная пыль дальше ветром не разносилась. И вот так, дом за домом, улица за улицей, село за селом. Колодцы проверяем, тоже наполняем их раствором.

Иногда забываешь, что везде радиация, а дозиметрист, вдруг говорит, к этому дому подходить нельзя. В такие моменты, стараемся, как можем, и моем дом с расстояния. После мойки, дозиметрист вновь проверяет уровень излучения, бывает, несколько раз помыли, а дом все равно фонит, тут уж ничего не поделаешь, материалы напитались радиации и ничем ты их не смоешь, отмечаем его на карте и идем дальше.

Сейчас уже ходят разговоры, чтобы ближайшие к станции села, которые находятся в десятикилометровой зоне, просто снести и закопать. Во-первых, это из-за того, что некоторые, особенно пожилые, жильцы пытаются возвращаться в свои дома. Оно и понятно, когда всю жизнь прожил в доме, пустил корни, и больше у тебя ничего нет, куда ты переселишься. Да и радиации не видно, а если ее не видно, то для них ее как бы и нет. А во-вторых, мародеры начали выносить за пределы зоны загрязненные предметы, что тоже нехорошо и опасно.

– А в Припяти бывали? – Спросил я у дезактиватора.

– В Припяти тоже здания моем, там ситуация вообще была, словно из мистического фильма. Всюду лежали вещи, они были, будто оставленные только что. В одной из автомастерских, у машины, был открытый капот, а рядом лежали ключи, словно механик сейчас вернется. В квартирах, на кухнях, бывало кастрюля борща на плите оставлена или недоеденный завтрак. Все это вызывало чувство, словно люди исчезли молниеносно, от этого было жутко и как то не по себе.

В начале, после эвакуации жителей, в квартирах часто лаяли одинокие собаки и орали голодные коты. Хозяева квартир, видимо думали, что скоро вернуться домой, но этому не суждено было сбыться. Уже в мае, на левом берегу Днепра, в 120 километрах севернее Киева, для эвакуированных жителей начали строить новый город (позже его назовут Славутич).

Когда некоторые жильцы скрытно пытались вернуться в свои дома за вещами, а мародеры начали вскрывать квартиры, чтобы поживиться. Пришлось уже нам вскрывать все двери и убирать из квартир все ценное, чтобы никто там не лазил и не выносил загрязненные вещи из зоны. Из окон летело все, что помещалось в проем, обычно в квартирах оставалась только крупная мебель.

– Все квартиры, целый город? – Удивленно переспросил я у дезактиватора.

– Да, представь, на момент эвакуации в Припяти, проживало около 47000 жителей, представь, сколько добра люди оставили. Вот мы все это добро с окон на улицу и выкидывали, а там грузили бульдозерами в самосвалы и увозили на могильник. Вообще жалкое было зрелище. Новый красивый город, которому всего 16 лет. Свежие постройки, парки, скверы, даже деревья все молодые, многие и до четвертого этажа не дотягиваются и все это, пришлось людям оставить. Семьи энергетиков, которые жили в достатке и всю жизнь обустраивали свои дома, все потеряли, а нам пришлось все выкинуть и закопать под землю. Говорят, всего из 30-и километровой зоны, эвакуировали около 90 000 жителей и я этому охотно верю.

Приходится мыть все улицы и дома, хотя город и напоминает компактный жилищный массив, поделенный на маленькие микрорайоны, но работы там очень много. Часто, для снижения загрязнения необходимо снимать грунт. Зачастую срезаем 10-15 сантиметров почвы, но учитывая площади, это сотни тонн. Особенно сильное загрязнение в районе завода «Юпитер», это на юге города и с восточной стороны первого микрорайона, где проходит ул. Дружбы народов.

И это при том, что как бы это странно не казалось, городу очень повезло. Во время аварии, ветер в основном дул на север и запад, так что Припять, который находится на северо-западе, всего в двух километрах от станции, не попал в область сильного загрязнения. Радиационное облако по касательной обогнуло город в двух направлениях, оставив две полосы высокого загрязнения, так называемые, Северный и Западный радиационный след. Сложно представить, что могло бы быть, если бы все люди, которые в тот момент были в городе, все же попали бы под прямое действие радиационного облака. А ведь эвакуация началась, только спустя 32 часа, уже тогда экспозиционный радиационный фон в Припяти, превышал норму в 70-100 тысяч раз и доходил до 1 рентген в час. Население, уже тогда, могло получить такую дозу излучения, что масштаб трагедии сложно было бы представить. И как тут не поверить в высшие силы?

Я молчал и слушал, мне сложно было что-то комментировать. Постепенно приходило осознание масштаба катастрофы и важность работы, на которую нас собрали.

Еще, – продолжал дезактиватор – вертолеты Ми-26 постоянно летают, их еще называют бардольеры, это потому что они барду распыляют над зоной.

– А это еще что такое? – Поинтересовался я.

– Это такая клейкая смесь, – отвечал дезактиватор, – придуманная в Институте Атомной Физики им. Курчатова. Ее распыляют над территорией, а когда она подсохнет, ее скручивают как ковер и потом тоже закапывают в могильнике. Пробовали еще гудрон распылять, но после обработки почвы, до образования пленки, приходилось ждать около суток. Поэтому применяют барду, смешивают ее с водой и используют. Кстати, ее не только с вертолетов распыляют, но и поливочными машинами. А для образования более твердой корки в раствор еще хлористый калий добавляют. Поедешь туда, сам увидишь, вертолеты регулярно над головой кружатся.

В тот момент я был поражен масштабом трагедии и объемом проделанной работы. Я спросил тогда у дезактиватора. – А что помимо чистки крыши, и строительства саркофага, делают на ЧАЭС?

– Уже тогда я чувствовал, что нам придется работать именно там. – Медленно, задумчиво, сказал мне Алексей Петрович, устремив взгляд куда-то в пустоту, а потом, как ни в чем не бывало, повернулся ко мне и продолжил.

− На станции, − рассказывал мне тогда дезактиватор – также снимают грунт, только там снимают от метра до полтора, и все это засыпают свежим песком. Потом, где это возможно укладывают бетонные плиты и заливают бетоном, на станции много тратят бетона, недалеко от зоны, даже построили несколько бетонных заводов.

Опять же на территории станции, радиационное загрязнение неравномерно. Южная сторона намного чище, чем северная, куда в основном и высыпались, после взрыва, остатки реактора и куда в ту ночь дул ветер. Еще по периметру станции, недалеко от берега реки Припять, под землей, территорию окружили бетонной стеной, чтобы подземные воды, потенциально загрязненные радиоактивными элементами, не попали дальше в Днепр. Длина этой стены около 15 километров, а какая у нее глубина я даже не знаю.

Работы вблизи разрушенного реактора самые тяжелые, человек долго там находиться не может. Высокие дозы радиации мгновенно любого загонят в могилу, собственно это и случилось с пожарными, которые первые прибыли на станцию, для тушения пожара. Приходится использовать технику с дистанционным управлением, а солдаты стараются закрывать, свои ИМРы и кабины бульдозеров, листами свинца. Но это скорее для собственного успокоения, уверен, что это, им помогает лишь отчасти.

Ты, если туда поедешь, сам все увидишь. – Сказал, напоследок, мне дезактиватор, а потом, сняв кепку и обнажив лысину, добавил. – Советую постричься на лысо, радиоактивная пыль, оседает в волосах и как их не мой, все равно волосы фонят, а мозги, я думаю, тебе еще в жизни пригодятся. Я поэтому все сбрил и тебе советую. А еще, каждый день чисть под ногтями, радиоактивная пыль и там забивается. Ладно, – вставая с лавки, сказал мой собеседник, – я отдыхать пойду, если что подходи, поболтаем.

Я в тот момент, удовлетворившись беседой, тоже направился к себе, на следующий день мы также должны были приступить к своей работе, поэтому нужно было собраться мыслями и так сказать морально себя подготовить.

Вечером того же дня к нам зашел наш командир и объявил, что завтра мы едем на саму станцию. Когда у него спросили, чем конкретно мы будем заниматься, он не ответил, лишь уточнил, что мы узнаем все на месте. Это никого не порадовало, уже тогда многие поняли, что работа нас ждет самая серьезная и от того самая опасная.

Как сейчас помню, один из нас, общаясь с другими ликвидаторами, рассказал историю, что кто-то из ликвидаторов, работая на крыше, заглянул в жерло разрушенного реактора и у него сразу из носа пошла кровь. Его моментально госпитализировали и увезли. Что с ним было дальше, никто не знает, но уверен, что каждый в тот момент, про себя подумал, что долго тот ликвидатор прожить не мог. Это история была овеяна страхом, каждый понимал, что никто до конца не скажет, куда нас направят и насколько это опасно.

В этот момент я спросил у Алексея Петровича. – Никто не пробовал отказаться или протестовать.

Алексей Петрович, допив свою чашку чая и облокотившись на стену позади себя, улыбнулся и ответил. – Мы жили в другое время. Поработать на станции было престижно, любой командир старался направить туда своих бойцов. Да и мы тогда считали, что это очень важно. И, в конце концов, кто бы это сделал, если не мы.

Глава 4 - ЧАЭС

Я с интересом слушал своего собеседника. Медленно выпивая чай и кушая печенье, я заметил, как Алексей Петрович увлекся рассказом и совсем потерял счет времени. А я не хотел его прерывать, и продолжал слушать, его историю. В какой-то момент, он посмотрел на наши пустые чашки, потом перевел взгляд на настенные часы, короткая стрелка которых, показывала 10 часов вечера, и спросил меня: – Давай еще чаю выпьем, я все равно тебя не отпущу, пока ты все не дослушаешь.

А я поспешил ответить. – Я еще никуда не собираюсь и никуда не спешу, и не уйду пока все не узнаю.

Мы засмеялись, Петрович закашлял, потом встал с кресла, набрал в чайник воды и поставил его на плиту. Через несколько минут он разлил по чашкам свежий чай, снова добавил по ломтику лимона и мы вернулись к его воспоминаниям.

– На следующее утро, – продолжил Алексей Петрович, – мы снова проснулись в 6 утра, после завтрака, нас построили возле казармы, всем выдали по респиратору «Лепесток» и приказали готовиться к отправке. Состояние в тот момент было странное, с одной стороны, неизвестность, которая пугает, с другой, любопытство не дает покоя, а некое ребячество тянет к приключениям. Думаю, каждый молодой парень в похожие моменты ощущал что-то подобное. Когда страшно, но в тоже самое время, отступить ты не можешь, потому что твое внутреннее Я, говорит тебе, что ты мужчина и ты сможешь это сделать.

К пункту пропуска, для въезда в 30-и километровую зону, мы ехали в тентованных уралах. Когда мы туда добрались, проехали дозиметрический пост и заехали в зону, мы остановились, нас высадили и сказали пересаживаться в автобус, это был ЛАЗ. Какая это была модель, сейчас уже не вспомню, раньше, такие автобусы, массово ездили в городах по маршрутам.

– Я понял, какие вы имеете в виду автобусы. – Ответил я.

– Этот автобус сразу бросился мне в глаза. Его лобовое стекло было практически полностью зашито тонким слоем листового свинца, оставляя маленький проем для водителя, так же свинец закрывал боковые окна автобуса, из-за чего в нем было довольно темно. Уже подходя к автобусу, дозиметр, нашего дозиметриста показал завышенный уровень радиационного загрязнения. Когда, дозиметрист, по этому поводу, обратился к нашему командиру, тот сказал, что все нормально, тут так и должно быть. Когда мы в него погрузились, мне сразу бросилось в глаза, что все окна закрыты, а вентиляционные люки герметично заварены.

– А зачем ехать в таком автобусе? Зачем вообще пересаживаться? – Спросил я. – Я слышал, что загрязненную технику отправляли на могильник.

– Да, так в основном и было, но техники не хватало, порой старались использовать технику подольше, все равно за пределы зоны ее бы уже не выпустили, а отмыть ее возможности не было. По сравнению с уровнем радиации, где приходилось работать ликвидаторам, уровень загрязнения автобуса был ничтожным, так что никто особо по этому поводу не возмущался. А все окна и люки были закрыты, для безопасности, чтобы пыль, не проникала внутрь салона.

А уже позже, я узнал, что пересаживали нас, для нашей же пользы. Оказывается, очень часто случалось так, что урал или автобус едет со станции, его проверяют на дозиметрическом контроле, а у него уровень загрязнения выше допустимого. Дозиметристы особо тщательно проверяли под арками колес, где были самые высокие уровни излучения. Если лампочка дозиметра горит красным, то машину отправляют, на ПУСО (Пункт специальной обработки), машину там помоют, снова проверяют, если опять звенит, моют еще раз, после третей мойки, если не помогло, то машину в могильник, а ликвидаторы до места жительства идут пешком. А как ты понимаешь, после тяжелого, изнуряющего дня, идти пешком еще несколько километров или в лучшем случае на попутках, да еще по загрязненной местности, удовольствие не из приятных.

– Тогда, конечно, резон есть. – Согласился я с Алексеем Петровичем, продолжая пить чай, закусывая печеньем.

– В общем, вот в таком автобусе мы и поехали на станцию. Проезжали мимо нескольких деревень, где никого не было. Гнетущая обстановка окружающего создавала атмосферу тревоги. Вокруг никого не было, все остановилось и замерло. Смотря в безветренную погоду, на недвижимую зелень, застывшие деревья, брошенные дома с исчезнувшими жителями, создавалось ощущение, что даже время здесь остановилось, только вороны летали в небе над нами, казалось, радиация их вообще не берет.

Так как, мы ехали с западной стороны, мы должны были проезжать Рыжий лес, он находится совсем рядом с территорией станции с западной стороны от нее. Я не хотел его пропустить, мне было интересно, что же там за лес такой и что с ним случилось. Но, как, оказалось, пропустить его было сложно, еще на подъезде к нему, дозиметр нашего дозиметриста начал пищать, что означало, что мы совсем рядом. Прибор пищал все сильнее, уровень радиации увеличивался, водитель даже поддал газу, чтобы скорее его проскочить. И действительно, когда я через маленький просвет между листом свинца и краем окна, глянул наружу, лес был словно ржавый, как будто мы ехали посреди леса, поздней осенью, но листва на деревьях не опала, а так и осталась висеть, ожидая зиму. Гнетущая конечно была картина.

Когда мы прибыли на станцию, увиденное, переполняло эмоции. Казалось, идет громадная стройка. Тысячи таких же, как я солдат, свозились со всей округи, сотни единиц техники, десятки кранов. Вся земля вокруг станции залита водой, чтобы не поднимать пыль, поэтому влажная земля везде испещрена колеями от бульдозеров, самосвалов и ИМРов.

Мы выгрузились из автобуса, нас снова построили, каждому выдали по индивидуальному дозиметру в виде шариковой ручки. Так как заехали мы с юга, то зияющую дыру взорванного реактора я не видел. Из-за крыши станции, лишь высились огромные желтые краны, участвующие в стройке саркофага, а вся строительная площадка была в основном с северной стороны, скрытая от нас машинным залом. С земли, лишь слегка была заметна разрушенная крыша четвертого энергоблока и повреждения, оставленные взрывом. Южную сторону к тому времени уже укрепили, о чем свидетельствовали вертикальные металлические фермы, стоявшие вдоль стены, сделанная насыпь, напротив, для подъезда техники и несколько строительных кранов, которые стояли неподалеку.

Мы все направились внутрь станции, многие окна в коридорах и помещениях до высоты человеческого роста тоже были закрыты листами свинца, в некоторых местах была снята штукатурка, уже потом я узнал, что это все было сделано в рамках дезактивации станции. Говорили, что станция продолжит работать, что впоследствии и подтвердилось, так что необходимо было привести радиационный фон в норму. Даже не знаю, каких титанических усилий стоила эта затея.

Сначала нас направили в специальное помещение, где мы должны были переодеться. Это было безопасное, как мы говорили, чистое помещение. Для работы нам выдавали новую одежду из плотной ткани и тяжелые резиновые сапоги. На голову выдали тканевую балаклаву, на руки несколько пар перчаток, новое белье и носки. Переодевшись, по темным коридорам станции, мы направились в зону проведения работ. Уже позже я узнал, что привели нас под кровлю у выхода в зону М.

– Эта, та которая «Маша»? – Переспросил я.

– Она самая. – Ответил Алексей Петрович. – Нас построили в темном коридоре, к нам вышел генерал Николай Тараканов. Он руководил всей операцией по удалению высокорадиоактивных элементов из особо опасных зон на ЧАЭС. Как сейчас помню, он тогда сказал: «Страшного конечно ничего там нет, это ясно», не знаю почему, но именно эти его слова врезались в мою память. Спустя годы, я понимаю, ничего другого сказать он не мог. Лишний раз пугать нас было незачем, порой солдаты и так терялись и не понимали, что надо делать, а время там шло на секунды. Поэтому самым главным было, чтобы солдаты были в уравновешенном, спокойном, сосредоточенном состоянии. Нас всех поделили на группы по четыре человека, и теперь, мы ждали каждый своей очереди. Всего нас тогда привезли около сотни.

Четверки менялись довольно быстро, скоро настала очередь и нашей группы. Наш квартет, – Алексей Петрович улыбнулся, – завели в другое помещение, где мы должны были надеть защитную одежду. Сверху одели свинцовый фартук, такой же самый, как в кабинете рентгенологии. На голову одели свинцовые, налобник и назатыльник, на грудь одевалась жилетка из листового свинца. На паховую область одевали, что-то вроде корзинки, – Петрович посмотрел на меня, улыбнулся и добавил, – корзинки для яиц, ну ты понял. – Я кивнул согласием. – Все сверху закрывалось брезентовым фартуком, а на руки одевались освинцованные рукавицы. На лицо одевали респиратор РПА-1, а на глаза специальные очки, защищающие глаза от ионизирующего излучения. Вся эта процедура, напоминала подготовку для полета в космос, по крайней мере, именно так это тогда воспринималось. Когда мы облачились в этот наряд, который на минуточку весил килограмм пятьдесят, нас повели в другую комнату.

В ней, на столах стояло несколько экранов, генерал Тараканов, который находился в этой комнате, сперва спросил: – Кто главный в нашей группе. Я поднял руку, тогда он начал мне и остальным рассказывать, что нам необходимо будет сделать. Хриплым голосом, громко, четко и размеренно, он убедительно объяснял шаг за шагом, какие действия нам необходимо выполнить: – В общем, вам отводится одна минута, для того чтобы решить следующую задачу. – Показывая, держащей в руке ручкой на экраны, он продолжал. – Посмотрите на ваших товарищей, которые ускоренно передвигаются из этой амбразуры, поворачивают направо за это сооружение, поднимаются на деревянный настил и попадают в район работ. – На экране отображалась работа предыдущей группы, записанная как пример, для будущих ликвидаторов. Генерал еще раз заострил внимание на районе работ, указывая на него рукой.

– В районе работ лежат блоки, квадратные такие блоки, весом примерно по 40-50 килограмм, норма для солдат – 4 блока. Вы, должны взять эти блоки и выбросить их в пропасть, в разрыв. – Он еще раз заострил внимание на экране, где показывалось, как правильно нужно было это сделать. Далее, он еще раз повторил, что у нас одна минута и десять секунд и строго добавил, что ничего металлического в руки брать нельзя, что наша задача выкинуть в освинцованных рукавицах графитовые блоки и все. Перед тем как мы уже уходили, он добавил. – Вам нужно эту минуту отработать раз в жизни так, чтобы осталась память и сделать дело, всего минуту. Все уже устали от этой проблемы и все ждут, когда мы с ней разделаемся, поэтому солдатам, поручено это серьезное задание. Какие у вас есть вопросы?

Вопросов у нас тогда не было, все было доведено предельно четко и понятно. Он пожелал нам успехов, а мы направились к выходу на кровлю для свидания с «Машей». Когда мы поднимались по лестнице, я сразу почувствовал тяжесть нашего снаряжения, огромный вес словно тащил вниз, тяжело было дышать, пот тек градом.

Через отверстие мы поднялись на крышу, наша минута началась. На кровле, было куча различных обломков графита и останков бетона, какие-то шланги и остатки металлоконструкций. Я сразу побежал в сторону деревянного помоста, который был справа от дымовой трубы, Саня шел следом за мной, остальные двое тоже поспевали. Мы подошли к основанию наклонного помоста, который шел вверх под углом около двадцати градусов и вел к основанию дымовой трубы, где располагалась наша зона работ. Мы начали на него подниматься, я ступал аккуратно, чтобы вдруг не упасть и не скатиться вниз.

Поднимаясь, я вдруг заметил, что в горле у меня резко пересохло, появился металлический, слегка кислый, привкус, а в глазах начало резать. Резко потекли слезы, но снимать очки, чтобы протереть глаза, было запрещено. Я оглянулся на остальных, они тоже терпели. Я продолжил движение и тут в конце помоста, впереди, слева от меня, я увидел, недвижимо стоящий, оранжевый робот с надписью «Джокер». В этот момент я стал в ступор, я сразу вспомнил причину его поломки и понял, где мы находимся. Еще в этот момент в нос ударил ярко выраженный запах азота, воздух вокруг напоминал запах свежевыстиранного белья, занесенного с мороза. Саня слегка толкнул меня в спину и спросил, почему я замер. Я решил ничего ему не говорить, паника сейчас, была смерти подобна. Обойдя дымовую трубу по окружности, я увидел обломки блоков.

Я сказал всем остановиться и отдышаться, такой совет, перед работой, дал нам генерал Тараканов. Мы все остановились, отдышались пару секунд и уже, потом начали аккуратно поднимать блоки и сбрасывать их в разлом. Почему-то в момент этой паузы, стояла гробовая тишина. Может действительно, так и было, но вериться в это с трудом, ведь одновременно с нами, параллельно строилась северная сторона саркофага, не думаю, что проходила она в тишине, но почему-то тот момент врезался в мою память, именно абсолютным покоем. Как сейчас помню, я отчетливо слышал не только удары своего сердца, но и как пульсирующая кровь бьет в висок. Такое состояние, одновременно с абсолютным безмолвием, ни на что не похоже, ты как в тумане. Для тебя есть только поставленная задача и твоя жизнь. И выполняешь ты эту задачу, словно стараясь балансировать чаши невидимых весов, на которых колеблется твоя жизнь и смерть. Ты осознаешь угрозу, но ты все равно идешь на это.

Ты понимаешь меня? – Спросил Алексей Петрович, переведя взгляд в мою сторону. А я, не зная, что ответить, тихо произнес. – Наверное, но не совсем.

Тогда он продолжил. – Странное чувство, подобное я больше никогда не испытывал. При чем, то, что я тебе говорю, я понял многим позже, в тот момент никаких мыслей, конечно же, не было, повторюсь, мы были как в тумане, а вот уже позже, прогоняя в памяти воспоминания, я и осознал все то, что тебе сейчас рассказал.

– Значит, после этой секундной паузы вы как раз и начали выбрасывать блоки?

– Да начали, они, почему-то казались намного тяжелее, чем были на самом деле. То ли волнение на меня так подействовало, то ли радиация. Выкидывая блоки, в какой-то момент я даже не понял, какой по счету я выкидываю и сколько времени уже прошло. В итоге я так и не понял, сколько я выбросил, но чтобы их точно не оказалось меньше четырех, когда уже все начали уходить обратно, я напоследок, взял и выкинул еще один. С кровли я уходил последний.

Когда мы вернулись, нас сразу отправили в другое помещение, где мы должны были снять с себя свинцовую защиту. После этого мы должны были доложить генералу Тараканову, сколько каждый из нас выбросил блоков и сдать наши индивидуальные дозиметры. Он выслушал нас, поблагодарил нас за работу, сообщил, что нам будет выписана премия в пятьдесят рублей и что мы на сегодня свободны. Теперь нам необходимо было полностью снять с себя всю одежду, в которой мы работали, и идти отмываться, после чего можно было одеть уже ту одежду, в которой мы приехали.

Когда я был в душе и смывал с себя невидимую грязь, в голове роились разные мысли: – Это какой же там уровень радиации, если новая, один раз одетая форма и сапоги, после одного посещения крыши, сразу уезжают на могильник? А дозиметры, интересно, сколько мы набрали за эту минуту? Не знаю, сколько я отмывался, но не успел я обо всем этом подумать, как в душ должна была идти уже следующая, после нас, четверка ликвидаторов. Конвейер не останавливался не на минуту. Сотня солдат, в числе которой был и я, прошли через крышу быстрее, чем за два часа. Когда мы покидали станцию, на наше место, уже шла следующая рота солдат.

Нас погрузили в автобусы и повезли обратно в казарму. Проезжая через пост дозиметрического контроля, наш автобус не пропустили и отправили на мойку в ПУСО. Когда я смотрел, как ребята моют автобус, мне, почему-то их стало немного жалко и это несмотря на то, что мы сами только что побывали в аду. Но все равно, наша минута не казалась столь опасной, а вот ребята на мойке, работая в смену по 12 часов и имея из защиты, только серый плащ химзащиты и респиратор «Лепесток», казались совсем беззащитными. Струя воды, смывая грязь и радиационную пыль с автомобилей, разлеталась в разные стороны и падала на них самих. Уверен, что они, тоже набирали дозу излучения, не меньше нашего.

– А что было потом? – Спросил я.

– А на следующее утро, нам сообщили, что мы отправляемся на дембель, что мы выполнили свою задачу и теперь, спокойно можем ехать домой. Конечно, все поняли, что это означает, нас списали и отправляли в утиль, но радость, что мы скоро будем дома, перекрывала любой негатив. Все были рады поскорее оттуда уехать. Вот так закончилась моя работа ликвидатором.

Все время пока я слушал Алексея Петровича, меня не покидала мысль, как хорошо, до мельчайших подробностей человек помнит события тридцатилетней давности. В тот момент я для себя решил, что события тех дней, настолько сильно врезались ему в голову, только потому, что он перенес столь сильный стресс, что иначе, быть просто не могло. Словно детская травма, запоминающаяся на всю жизнь, работа на ЧАЭС отпечаталась в его памяти.

– Скажите, пожалуйста, сильно ли отразилась эта работа на вашем здоровье?

Алексей Петрович посмотрел на меня, ухмыльнулся, потом глубоко вздохнул, закусил губу, подпер подбородок кулаком и ответил: – Первый месяц после возвращения домой, все было нормально, как будто я вовсе нигде не был, а потом на ноге, образовалась язвочка, которая болела, не давала нормально ходить и не проходила в течение нескольких лет. Спустя только семь лет, после операции, когда ее удалили, я смог нормально ходить.

Потом ничего не было, мне казалось, что я свое отболел и дальше все будет нормально. Но нет, это было только начало, все было еще впереди. Десять лет назад мне первый раз диагностировали рак. К тому времени, я уже жил холостяком, Наталья от меня ушла несколькими годами ранее, так как детей мы так и не родили, а она их очень хотела, я ее понимал и поэтому не держал. И теперь все последние года я борюсь с раком. Я его периодически побеждаю, но он возвращается снова и снова.

– И это все из-за одной минуты на крыше? – Удивленно спросил я.

– Да, представляешь. Представляешь теперь что такое на самом деле радиация. Только представь, если бы тогда, 26 апреля ветер дул в сторону Киева или на другие крупные города. Какой бы был масштаб катастрофы. Я порой задумываюсь, современные политики совсем из ума выжили, даже гипотетически разговаривая о ядерном оружии, ядерных бомбах, или о ядерной войне. Эти глупцы, даже не представляют об уровень опасности и масштабе возможной катастрофы. А современная молодежь, фантасты писатели и режиссёры фильмов, так легко говорит о ядерной войне, об апокалипсисе, который она может вызвать, как будто это что-то прекрасное или романтичное. Эта авария отразилась на миллионах жизней. От ликвидаторов и их семей, до населения и стране в целом. Да что говорить, она отразилась на всем мире.

Никто даже представить не может, сколько проделано труда в зоне отчуждения. Представь, какой объем работ был выполнен на площади, равной Москве. А на самой ЧАЭС, сколько сделано, для строительства саркофага, потребовалось 90 тыс. человек и 800 тыс. тонн бетона, это объемы сопоставимые со строительством плотины через Днепр. И я уже не говорю, о том, что укрытие построено за 206 дней, что являетсяпросто сверхчеловеческим рекордом при данных условиях работы. И все эти последствия, после взрыва всего лишь одного реактора.

– Да уж, тут мне нечего сказать. – Мы на минуту замолчали, и я, чтобы разрядить обстановку, спросил. – А государство вам помогает?

– Да что оно там помогает, – махнув рукой, сказал Алексей Петрович, – платит, конечно, копеечное пособие, но разве оно может что-то исправить. Союз хотя бы выдал эту квартиру, хоть и однушка и то приятно. После развала стало конечно намного тяжелее. А вообще, про нас забыли довольно быстро, мы же уже сделали свою работу, зачем о нас теперь думать, вот она жизнь-копейка.

Алексей Петрович отвернулся и посмотрел в окно. Я не знал, что сказать, или как его поддержать. Но в тот момент, я задал вопрос, ответ на который меня удивил.

– Алексей Петрович, после всего, что после этого произошло, вы жалеете, о том, что были на ЧАЭС?

Он повернулся ко мне, почесал висок и ответил. – Совсем нет, по-другому не могло быть, кто-то должен был это сделать. Судьба выбрала не только меня, нас таких около шести ста тысяч. Государству нужна была помощь, и мы не отказали и тут в качестве государства я говорю не о правительстве или чиновниках, а об обычных людях, о народе.

– Подвиг ликвидаторов сложно переоценить, но скажите честно, ведь люди разные есть, не все же поступали, как им должно?

Алексей Петрович нахмурился. – Конечно, там были разные ребята. – Продолжил он говорить после паузы. – Некоторые старались никуда не лезть, пытались себя беречь и увиливали от работы. Но судить их было сложно, да мы и не особо на это обращали внимание. Каждый следил за собой. Но в то же время, это было неким мерилом человеческого достоинства. По крайне мере я для себя решил именно так.

Алексей Петрович затих, наступило молчание, сложно было по глазам прочитать его мысли, но в этот момент он был точно где-то далеко. Казалось, перед его взором, сейчас всплывают картины его прошлого, он видимо что-то вспоминал.

Я не хотел более утруждать его своим присутствием, разговор и так затянулся до глубокой ночи, поэтому я решил, что мне уже пора уходить. Я не знал, как просто закончить разговор и в какой-то момент, после минуты неловкого молчания, просто выпалил.

– Знаете, спасибо вам за эту беседу, она была очень полезна. – Я встал со стула, подошел к ликвидатору и крепко пожал ему руку. Он поднял голову, бросил взгляд на часы, висевшие на стене за моей спиной, потом повернулся ко мне.

– Засиделись мы с тобой, поздно уже, тебе, наверное, пора домой.

Я тоже посмотрел на часы, ответил, что в этом нет ничего страшного, поблагодарил еще раз за рассказ и за вкусный чай и направился в коридор, собираться домой.

Эта беседа, очень мне запомнилась и оставила неизгладимый след в моей душе. Никогда до этого я не понимал, всего трагизма Чернобыльской катастрофы. Когда ты об этом читаешь, все эти факты и цифры, объемы работ и уровни радиационного излучения, все это кажется далеким, неощутимым, неосязаемым и непонятным. И только когда ты соприкасаешься с этим лично, когда ты воочию можешь увидеть последствия, пережитого людьми ужаса, только тогда, ты действительно можешь проникнуться и всецело понять истинный уровень, который пережили участники, свидетели и ликвидаторы аварии.

Глава 5 - Год 2019

После этой беседы, я не раз задерживался у Алексея Петровича. Мы даже в некотором роде подружились. Я порой ему помогал в каких-то мелочах, а он всегда был рад угостить меня чаем и печеньем. Единственное, что было видно невооруженным глазом, что здоровье его становилось все хуже. Ходил он все медленнее, часто кашлял и как догорающая свеча, медленно угасал. Во время других наших бесед, он рассказал, что ему еще повезло, что большинство тех, кто были с ним на ЧАЭС, уже в могиле, а он, вот все еще ходит по земле. Он постоянно меня успокаивал, что его кашель это ничего серьезного, так как практически у всех ликвидаторов хронический бронхит. Не знаю, понимал он или нет, что оставалось ему недолго, думаю что понимал, просто он старался провести остатки своих дней, как здоровый человек. Из последних сил он боролся с болезнью, бросая ей вызов, но болезнь не отступала.

Идя одним теплым июньским вечером с работы, я увидел, что возле подъезда Алексея Петровича столпотворение соседей. Несколько секунд, подходя ближе, я еще думал, что возможно причина в другом, но нет, наше внутреннее Я, всегда знает правильный ответ и в этот раз, оно тоже оказалось право, Алексей Петрович умер.

Похороны были назначены на следующий день. К нему приехала старшая сестра с детьми, которую я уже видел ранее и еще какие-то незнакомые мне люди. На кладбище все было стандартно, как обычно, не буду описывать известные всем подробности. Единственное, мое внимание привлек один мужчина, который выглядел старше своих лет и казался или родственником или близким знакомым Алексея Петровича. Я подошел к нему, представился, а он в ответ сказал, что его зовут Александр Иванович. Тогда я у него спросил: – Вы, наверное, вместе с Алексеем Петровичем служили в армии и были ликвидаторами на ЧАЭС?

Он удивился такому вопросу и моей осведомленности, а я объяснил ему, откуда я это знаю. Мы вместе пошли обратно с кладбища к нашему дому и между нами завязался разговор. Не буду тут описывать, о чем мы говорили, лишь упомяну, что я спросил у него.

– Почему вы согласились туда идти, зная, что вас ждет?

– Кому-то же нужно было, если бы это были не мы, то пошел бы кто-то другой. – Спокойно ответил Александр Иванович, медленно идя и опираясь на палочку.

Больше я ничего не спрашивал. В голове крутился лишь один вопрос, который не имел ответа. – Чем руководствуется человек, при подобном выборе?