Летрадо и золотой конь

Глава 1. На короля не обижаются

«Нахал», — именно так думал про себя почтенный настоятель монастыря Сан-Доминго-де-ла-Рибера отец Иларио, в который раз почтительно склоняя голову перед доном Матео де Бисагра, сеньором де Толедо.

И вид святого отца, а более настроение, вот совсем не соответствовали его имени*.

Дело было, конечно, не в том, что немолодому священнику пришлось склонять голову перед мальчишкой-терциарием, который даже усов еще не отрастил, — помощник Великого Инквизитора, начальник его канцелярии, ревизор Святого Трибунала! Боже, ну что было не выдумать этому юному летрадо** еще пару должностей?! И не в том было дело, что какой-то бастард, пусть и Толедо, защитившись на бакалавра, тут же получил в комменду*** самый богатый монастырь провинции — исключительно чтобы только хватило мараведи на чернила, перья и бумагу. Нет, дело было не в этом. На дождь, снег, бешенство Дуэро и королевские милости не обижаются.

Дело было в другом. Два сеньора — один худой и высокий, другой толстый и пониже — стояли по бокам вольно расположившегося на мраморной скамье новоиспеченного аббата-коммендатора, который не только не постеснялся бело-черное облачение надеть, но и накрыть голову фиолетовым солидео, будто епископ… И не просто они стояли — толстый сеньор Санчес потребовал все приходно-расходные книги, а худой Лукас категорично приказал отвести его проинспектировать покои, выделенные для юного дона, да подать на проверку следственные дела всех особых «гостей» обители… И не просто на мраморной скамье юный аббат сидел, а на личном сидении отца Иларио в его личном патио!

…Слухи о том, что богатый монастырь непременно передадут в комменду, ходили давно, уже год как. Ну, да, первый министр дон Родриго представил ко двору своего бастарда вместе с законным сыном, говорили даже, что король поулыбался милостиво… Говорят, бастард сей — отрок диковинный и ученый без меры, да таков, что диспуты с самыми учеными мужьями Саламанки вел на равных.

Отец Иларио на это только подумал про себя: «Ну, мало ли, что сболтнут, чтобы польстить всесильному министру… Ну, знает отрок латынь и греческий, и что с того? В двенадцать лет я и сам Овидия в оригинале читал — уж больно было любопытно… Тьфу, мысли мои греховные!..»

Защитился, он, слышь, блестяще — разом и по праву, и по теологии!

Что — отец Иларио не знает, как такие «защиты» проходят? Просто дали этому де Бисагре список вопросов, потом подготовил юноша на них ответы, чтобы перед святыми отцами блеснуть. И, конечно, как тот же катедратико**** де Леон не подтвердит, что да — воистину, мол, чудесный ребенок!

А там через какие-то пару лет будет у нас магистр, через пять лет — доктор.

А явление в их монастырь «чудесного отрока»?!

Будь отец Иларио в тех же летах, да родней первого министра, непременно повелел бы оседлать самого горячего андалузца, да махнул бы через горы и броды, чтобы одним днем домчать до святой обители. И отдали бы их в комменду кабальеро, что влетал бы в их двор, да осаживал коня лихо на скаку — совсем не обидно было бы отцу Иларио, и уж расстарался бы он с гостеприимством ради такого сеньора.

Но отцу Иларио, получившему послание из канцелярии Великого инквизитора, ничего не оставалось, как встретить нового коммендатора со всей торжественностью…

_____________________

* Радостный (греч.)

** Ученый юрист, получивший университетское образование (исп.)

*** Передача на определённых условиях доходов от церковной должности духовному или светскому лицу.

**** Профессор, заведующий кафедрой (исп.)

Глава 2. Явление чудного отрока

Тяжелые створки кованых ворота обители сперва распахнулись, а потом и захлопнулись, отсекая суетность внешнего мира и дорожную пыль, пропустив на монастырский двор торжественный кортеж. Два холёных изукрашенных мула — один впереди, другой сзади — бережно несли на длинных лакированных оглоблях из резного ясеня обитые лиловым бархатом носилки. Повинуясь команде возницы, мулы встали точно в центре двора.

Отец Иларио стоял во главе братии, смиренно и благостно перебирал четки, номысли его были по-прежнему святого отца и смиренного брата недостойны: «Нахал, нахал и выскочка!».

Слуги в цветах Толедо заученно скоро освободили мулов от упряжи и бережно, без единого толчка опустили носилки на чисто выметенные плиты.

Тишину теперь нарушали лишь журчание воды в ручье, да фырканье уставших мулов и позвякивание бляшек на уздечках.

Замок носилок щелкнул, тяжелая дверца медленно отворилась, и из прохладного, пахнущего амброй полумрака показалась узкая, изящная кисть, затянутая в белоснежный шелк. Тонкие пальцы легко легли на подставленный локоть застывшего в поклоне слуги. Опершись на руку, дон Матео де Бисагра с изяществом человека, привычного к носилкам, выставил ногу наружу и ступил на плиты двора.

Отец Иларио только бусину четок дернул в раздражении. Туфли юного терциария из ослепительно белого атласа расшиты были серебряной канителью и мелким речным жемчугом, и, кажется, нога этого юноши никогда не ступала не то что на землю, но даже и обычной кастильской мостовой отродясь не касалась.

Одет отрок был вызывающе роскошно для скромного брата-терциария. Сваляный из тончайшей шерсти белоснежный хабит при каждом движении ложился благородными мягкими складками и источал аромат лаванды и мирры, а с плеч ниспадала короткая накидка из тяжелого, матово сияющего черного атласа.

Дон Матео лениво и надменно оглядел монастырский двор, как и положено столичному сеньору, привыкшему видеть мир с высоты конных носилок. Взгляд синих глаз был холоден и бесстрастен. Юноша поднял руку с вишневой тростью, и будто солнце зажглось на его руке — там, где епископы обычно носят знак своего сана, у четырнадцатилетнего бакалавра сияло кольцо с изящной золотой розой.

Отец Иларио застыл. Кланяться этому столичном нахалу, едва сдерживающему зевоту, приор не стал бы и под страхом наказания. Но Золотая Роза… Перед этим знаком папской милости он обязан был склонить голову. И, кажется, мальчишка о том прекрасно знал. Знал, точно знал, нарочно выставляя руку напоказ!

Отец Иларио вздохнул как можно незаметнее и сделал шаг вперед. Он наклонил голову, но не раболепно — это пусть саламанские профессора перед сыном первого министра лебезят! — а в строгом каноническом поклоне церковного иерарха, признающего авторитет Рима, но не статус мальчишки. Его взгляд вновь уперся в ослепительно белые атласные туфли, стоившие больше, чем годовой запас зерна для всей обители. «Сам даже из колымаги своей вылезти не может — обязательно нужна чужая рука, вот точно ничего тяжелее трости в руках не держал выскочка-летрадо». А произнес, понятно, другое:

— Приветствуем вас в Сан-Доминго-де-ла-Рибера, дон коммендатор, — голос приора прозвучал сухо, как шуршание старого пергамента. — Наш монастырь отныне — ваш дом.

Матео де Бисагра лишь едва заметно кивнул, дозволив братии вести себя вольно и двинулся к галерее, слегка постукивая вишневой тростью по серым плитам, и, кажется, ничуть не сомневаясь в том, что отец Иларио тотчас последует за ним…

Знал бы отец настоятель, что юноша под руководством сеньора Санчеса, сеньора Лукаса и, конечно же, своего брата, дона Фадриго, почти неделю репетировал торжественное явление перед монахами, обливаясь потом и проклиная все и вся, включая, упрямых монахов,упрямых советников, а более всего упрямых мулов, которые никак не хотели стоять смирно, чтобы поскорее освободиться от докучливого груза. Отродясь ведь Матео в носилках не путешествовал, но раз для дела было надо — значит, надо. Так что пришлось как на уроках у Карранзы заучивать, как вылезать из них и залезать обратно с вельможным изяществом, злясь до темноты в глазах. А подаренную Федерико трость он и вовсе пару раз чуть не переломил в досаде — так эта взрослая безделушка мешалась с непривычки, и даже уже хотел ее Кудряшке скормить, свалив потраву на шкодливого пса.

Всего этого, конечно, отец Иларио даже вообразить не мог, досадуя на столичного щеголя и его барские манеры. И самое обидное и досадное было, что этот де Бисагра, кажется, и вправду решил заделаться здесь хозяином. Вот как так?!

А потом мальчишка отца-настоятеля и вовсе взбесил и основательно растревожил. Он-то полагал, что этот изнеженный сеньор-коммендатор заедет на денек, разочаруется в монастырской чечевице, походит по патио и клуатрам и, не найдя ничего интересного в бассейнах и розах, так и отбудет восвояси в Вальядолид к приличествующим юности развлечениям.

Так нет же!

Привез с собой двух ревизоров, а сам еще и закопался на три дня в библиотеку, будто это легендарные сокровища мавров!

И вот теперь он еще и претендует на личный дворик отца-настоятеля, то есть уже отца-приора… А ведь отец-настоятель ухаживал за каждым кустиком, когда те были еще маленькими росточками. Два десятка лет назад он, будучи еще послушником, лично выкладывал черными плитками дно облицованного белым мрамором бассейна, чтобы обновить старую альберку*, и мог лишь робко мечтать, что когда-нибудь будет сидеть в этом самом патио и предаваться благочестивым размышлениям.

А как отец Иларио умиленно рыдал, получив в качестве дара великолепный фонтан из молочно-белого каррарского мрамора?

И вот теперь мальчишка в фиолетовом солидео совершенно нахальным образом усаживается на его резную мраморную скамью. А на замечание брата келаря, что, мол, эта скамья отца-настоятеля, только хмыкает и говорит, что это-то понятно, но аббат-то нынче он… Впрочем, конечно, он не заставит святых отцов стоять — пусть-ка брат келарь распорядится принести сюда пару крепких табуретов, да хоть из трапезной…

Брат келарь чуть за сердце не схватился: табурет для отца-настоятеля?! Просто табурет? И табурет для него — такой же, как для отца-настоятеля?!

Ну, отцу настоятелю, в смысле — приору, все-таки кресло — хоть до этого додумался юный вельможа…

Ладно хоть потом еще целых три дня не попадался никому на глаза, зарывшись в книги… И как только чечевица в него лезет?! И всей прочей братии мучиться теперь вместе с юным коммендатором. А ведь в монастырском садке и угорь гуляет, и королева реки — форель, и раки в раколовки набились, и нежнейшие артишоки зря пропадают на грядках…

Но нельзя — приказ отца настоятеля брату повару был строг: гостю и братии подносить лишь постное по самому суровому уставу!

Святые отцы прекрасно знали свои права — они не бесправные крестьяне в личном феоде, чтобы безропотно сносить капризы юного выскочки. Положенные орденские деньги — пожалуйста, забирай до мараведи, но в дела обители совать нос не смей!

Да только летрадо, похоже, мнение святых отцов было глубоко безразлично. И, кажется, не хотел он — вот несчастье! — быть просто нахлебником, послушно берущего откупные.

Не знал отец Иларио, что обитель Сан-Доминго с первого взгляда очаровала дона Матео, и твердо вознамерился дон Матео превратить её в свою настоящую сеньорию — заставить этих гордых братьев признать в нем не временщика, а строгого, справедливого и полноправного господина. Того, кто в будущем, когда он получит свое законное епископское кольцо, сделает обитель воистину раем земным. Только вот как это сделать, юноша пока не знал, но действовал последовательно, надо было признать.

Его верные «дядьки» свое дело знали, изучая расходные книги и следственные дела, а сам дон Матео пока лишь упрямо брал монастырь измором — строгая чечевица послушно исчезала с его тарелки, а страницы старинных фолиантов шуршали в тишине библиотеки, и на любой хитроумный вопрос кого-то из братии ответ юного выпускника Саламанки был взвешен и разумен. И пошли уже разговоры, что юный бакалавр Права и Теологии вовсе не смотрится чужаком в их святых стенах… Да и рыбки уже в общем-то поесть не мешает…

А до страданий о патио почтенного отца Иларио братии, кажется, и вовсе дела не было...

Тот же так в своих размышлениях погряз, что даже забыл, что смирение — есть высшая добродетель.

Вот за что обители Сан-Доминго такие напасти?!

А потом отец Иларио с испугавшим его самого ожесточением подумал: «Ну и пусть! Пусть катится всё в бездну, в тартар, в пропасть вместе с взбесившимся весной Дуэро, этим юным терциарием и его ревизорами. Интересно, вот как вы запоете, когда узнаете, что скоро обеднеете? Нет, розы-то отца настоятеля, в смысле — уже приора, останутся, а вот доходов юному дону и вправду хватит только на чернила и перья».

Отец настоятель размышлял, конечно, с сердцем сокрушенным о разоренных мельнице и сукновальне, да и заводи с рыбой было очень жаль. Но с другой стороны, когда хищники обложили со всех сторон, не лучше ли просто отойти в сторону и заняться розами и капустой? Родник-то — хвала Небесам! — у них никто отобрать не сможет…

Про мельницу, сукновальню и рыбную запруду он честно сказал ревизорам в присутствии юного коммендатора. Хотел было съязвить, да вот вид сопровождающих остановил. Юноша сарказм и иронию, как и любой столичный щеголь, не понял бы, зато вот эти зубастые хищники зло в словах сразу бы прочли.

— Вот так, сеньоры мои. Не будет теперь мельницы у монастыря, и сукновальни, и садка с рыбой…

А дело было в том, что весной Дуэро совершил дерзкий побег от святых отцов, рванув влево, и пробил себе новое русло по каменистым кручам соседа — наглого и спесивого дона Бласко де Сандоваля, державшего в руках всю округу. Старое русло мгновенно пересохло, превратившись в каменистый ров, и монастырский водоотводный канал, питавший мельницу и батан**, остался без единой капли воды.

Монахи, спасая свою мельницу и рыбный садок, поднаняли трудников, сами взялись за лопаты и продлили канал через сухое дно, докопавшись до реки. Но едва поток побежал к мельничным колесам, дон Бласко со своей вооруженной челядью влепил на этой новой канаве тяжелый дубовый шлюз и наглухо заколотил заслонку…

Нет, конечно, открыть створ для святых отцов он был всегда готов, но… за звонкую монету, а вовсе не просто так. На воду дон Бласко, конечно, не претендовал, а вот канал по римскому статуту шел теперь по его земле.

И вот всё это отец Иларио и рассказал новому коммендатору в присутствии его ревизоров. Больше, конечно, обращая речи свои к сеньору Санчесу, поскольку аббат, его новый пастырь святой обители, судя по всему, изо всех сил то ли зевоту сдерживал, то ли мечтал вернуться к книгам и гравюрам.

_____________________

* От арабского аль-бирка — пруд, водоем. Водоем или фонтан во внутреннем дворике (патио) для создания прохлады в жарком климате.

** Один из основных механизмов ткацкого стана.

Глава 3. Дон Бласко и дон Матео

Однако зря преосвященный Иларио думал, будто голубоглазый саламанкский летрадо ничего не понимает в их с сеньором Санчесом беседе. Был бы Матео простым книжным червем или забиякой — учеником Карранзы, может быть, и слушал бы он бывшего настоятеля вполуха. Но пожилой монах не знал, что сидящий вольно перед ним на чужой мраморной скамью юноша все детство и отрочество провел на табурете в кабинете первого министра империи. Так что остановившаяся в сухом канале мельница и опустевший рыбный садок, да и сукновальня мигом превратились в его голове в стопки дублонов… А еще до слез обидно стало юному дону за свою сеньорию и верных ему людей, и сжал он руку в кулак крепко, чтобы себя и свои слова гневные сдержать. Но и то отцу Иларио было незаметно, лишь Лукас только чуть головой качнул неодобрительно — не научился еще новый приор своего господина понимать — нислова, ни с молчание его.

А вот о том, что в действительности думал о нем отец Иларио и часть насельников обители, дон Матео, к их и своему счастью, не знал. Зато сеньор Санчес от слов отца Иларио, судя по виду, опечалился… Ну, да, мельница и сукновальня от капризов погоды не зависят, не то что урожай и приплод, да и без рыбного садка прокормить братию будет труднее.

— Я сам хочу посмотреть, — вдруг с неожиданной твердостью и решимостью заявил юный дон Матео, и, кажется, его спутников желание молодого сеньора ничуть не удивило. — Сообщите алькальду и дону Бласко, что я желаю осмотреть спорные земли.

Что бы ни думал сеньор де Сандоваль о своих соседях-монахах, но не откликнуться на разумную просьбу нового коммендатора — бастарда первого министра, чтобы уладить досадный межевой спор, он не мог.

Дон Бласко явился на встречу верхом на великолепном четырехлетнем андалузце редкой соловой масти. Отец-настоятель помнил этого коня еще жеребенком, вернее, слухи о золотом красавчике с белой гривой гуляли по всей округе с тех пор, как сеньор де Сандоваль привез его к себе во владения. И вот, кажется, он впервые вывел его под седлом. Молодой конь косил на чужаков, прядал ушами, нюхал влажный речной воздух, перебирал ногами, чуть увязая копытами в пойменной грязи.

Дон Матео прибыл в носилках, изящно, как и раньше в монастыре, выбрался на землю, на сей раза явив миру уже не атлас и жемчуг, а крепкие туфли из тончайшей тисненной кожи, да небрежно крутнул в руках давешнюю элегантную трость из вишневого дерева с набалдашником из слоновой кости. Спутники юного аббата спешились без чужой помощи, как и отец Иларио — скромные монастырские мулы строгости не требовали.

Алькальд соскочил с коня скоро, зато дон Бласко не спешил, заставил своего солового пройти вбок, изящно перебирая ногами, демонстрируя стать жеребчика, и только потом опустился на землю, приняв помощь конюха.

Все было готово к выездному судебному заседанию. А что там заседать-то? Говорено-переговорено давно. Местный алькальд лишь руками развел перед бледным отцом приором, подтверждая унизительный вердикт:

— Закон Кастилии и Семь Партид ясны, святые отцы. Юристы дона Бласко правы абсолютно по букве римского статута. Река ушла вправо, старое русло теперь — суша, и по канону avulsio о внезапном отторжении земель, эта новая территория отныне принадлежит сеньору де Сандовалю до самого вашего прежнего берега. Так чтомонахи ваши, дон коммендатор, прорыли канал по чужой земле.

Алькальд обратился к юноше с поклоном, но в тоне его речей сквозила явная издевка:

— Шлюз дона Бласко абсолютно законен, — продолжил он свои пояснения. — И, сеньоры мои и святые отцы, либо вы платите пошлину за право гнать воду в ваш канал, либо шлюз будет закрыт. И да, дон Бласко из уважения к Церкви, конечно же, не настаивает на штрафе за самоуправство в его владениях.

Отец Иларио вздохнул. Батан сгниет без работы, жернова встанут, а рыбу придется ловить уже в самом Дуэро…

Дон Бласко победоносно улыбался. Его золотой конь, которому, казалось, все эти беседы были скучны, гарцевал в нетерпении, так и хотелось ему сорваться в галоп, да побегать вволю по мягкой речной пойме.

Четырнадцатилетний коммендатор, дон Матео, чей белоснежный доминиканский хабит казался слишком просторным для его узких плеч, прошелся по краю уступа. Он не спорил ни с алькальдом, ни с Юстинианом, ни с его кодексами. Да и на реку он не смотрел. Обернулся к дону Бласко:

— Велите своим людям открыть затворку, сеньор Сандоваль. Слово дворянина, вы получите всё и сполна, на что имеете право…

Дон Бласко с надменным спокойствием оглядел юнца в нелепом монашеском одеянии. Отец Иларио этот взгляд соседа знал хорошо — высокомерный наглец, влиятельный человек, с Эболи дружит, и всё у него тут либо куплено, либо страхом держится. Так что помедлил с ответом сеньор, сперва подошел к золотому, хлопнул по шее, уловил восхищенный взгляд мальчишки.

— Что, сеньор де Бисагра, хорош?

Юноша, казалось, вопроса такого не ожидал и выпалил без затей:

— Очень!

А дон Бласко хмыкнул горделиво — оценил сосед его андалузца, и правильно, зачем сеньору о таких низменных вещах, как мельница и сукновальня думать, когда тут такой красавец перед глазами?

— Да, лучший во всей Кастилии. Жаль только — дерзок и горяч по молодости. Ну да ничего — удила и шпоры быстро его к порядку призовут!

И видно было, что вовсе не о своем коне говорил надменный дон.

Юнец разглядывал золотого коня во все глаза, даже не считая нужным скрывать своего любопытство и восхищение, как было положено благородному дону, и двойного смысла слов дона Бласко, казалось, не понял — либо не захотел понять. Конечно, дон Бласко не смиренные братья, перед ним губы не покривишь.

Дон Матео больше не слова не произнес, а господин здешних мест принял повод и влетел в седло, неожиданно резко рванул удила, разворачивая жеребчика на месте, будто в бою, так что тот всхрапнул от незаслуженной боли.

— Ладно, кабальеро, верю вам, открыть заслонку! — и рванул прочь, обдав святых отцов камешками из-под копыт.

Отец Иларио досадливо поморщился, опустил голову. Не такого ожидал он от сына первого министра — ну, хотя бы возмущения от того, хотя бы каких-то резких слов! Святые-то отцы связаны обетами, а их коммендатор — пока всего лишь терциарий. А с другой стороны, чего еще ждать от этого ничтожества, мальчишки-бастарда? Родной отец пожалел выделиться ему хоть клочок фамильной земли, а просто выпросил в комменду чужой монастырь, чтобы пристроить незаконное чадо на церковные хлеба. У этого юнца ведь нет ничего своего, оттого, верно, и хватило у него смелости лишь на то, чтобы чужую мраморную скамейку в патио занять.

И, кажется, вправду спор из-за канала и мельницы был мальчишке не интересен, и хотел он лишь скорее покончить с этой скучной склокой с соседом-кабальеро.

С интересом мальчишка рассматривал лишь солового жеребчика дона Бласко да три вековых дуба, росших на стороне соседа — недалеко от реки.

«Ну, с конем-то всё понятно, а вот дубы-то чем ему интересны? — уныло думал Иларио. — Ну, растут и растут, сколько себя помню здесь, они были».

— Лукас, ты видал здесь еще дубы? — только и спросил дон Матео у своего то ли слуги, то ли охранника, то ли советника.

Получил отрицательный ответ:

— Нет, сеньор, здесь на плато дубы не растут, они любят речные поймы, да…

Юноша поднял руку, останавливая речи Лукаса, и тот — надо же! — тотчас умолк. Хорошо, что отец Иларио не служит коммендатору, и уж точно так, на полуслове, речь свою по взмаху руки мальчишки останавливать никогда не станет, еще не хватало!

Потом юноша с удовольствием оглядел открытый шлюз, а отец Иларио вздохнул: «Юнец, он что думает, будто проблему решил? Ну, да, где уж ему понимать, что с оплатой пошлины дону Бласко их сукно дороже шелка станет?»

Мальчишка вновь крутнул тросточку и с прежним изяществом разместился в носилках, давая тем самым своей свите понять, что им тоже пора в путь.

Ладно, хоть после беседы с доном Сандовалем новый хозяин монастыря со всей свитой изволили отбыть.

Глава 4. По заслугам и честь…

Вода в канале журчала, колеса крутились, батан стучал, а отец Иларио ходил мрачнее тучи. Когда этот Санчес поймет, что с грабительскими платежами убытку от мельницы больше, чем приработка, шлюз перекроют. Потому что, что бы ни говорил юный сеньор в отношении канала, его собственный управляющий деньги считать умеет…

Дон Бласко несколько раз посылал за деньгами. Отец-настоятель, которому жаль было и мельницы, и канала, каждый раз лишь покорно обещал расплатиться за всё по осени, прекрасно понимая, что на тот год шлюз уж точно перекроют.

Дон Матео вернулся через два месяца с одним Лукасом да парой охранников. Прошел по-хозяйски по монастырю, даже до мельницы дошел, покивал довольно. А чему радоваться-то? Золота они в своей горе не нашли пока!

А дон Матео вдруг ещё раз попросил дона Бласко о встрече, как он сказал: «Расплатиться пора пришла», — мягко сказал, спокойно, только отцу Иларио отчего-то вдруг тревожно сделалось.

Встретились на пограничной земле у того же шлюза, видно, хотел дон Бласко свою победу утвердить. Самый могущественный сеньор этих мест вновь приехал на своем золотом жеребце, вновь заставил того повертеться перед всеми, показывая стать, но отец Иларио заметил, как пугливо конь вздернулся от руки господина.

— Норовист, — коротко хохотнул дон Бласко, все-таки хлопая жеребчика по шее.

Дон Матео остановился в паре шагов от кабальеро, брезгливо приподнял подол рясы, чтобы не испачкать ее в грязи — после открытия затвора земля здесь все время была влажной. Сделал знак Лукасу подать документ, развернул пергаментный свиток с тяжелой сургучной печатью.

«Вот, интересно, — размышлял отец Иларио, с тоской оглядывая безвольного мальчишку, — что он хочет сейчас всем зачитать? Прошение снизить пошлину?»

— Вы ведь верный слуга его величества? — неожиданно обратился юноша к алькальду.

Тот, конечно же, подтвердил, что вернее слуги у его католического величества нет. Заговорил с подобострастием, будто на королевском приеме, но коммендатор монастыря святого Доменика оборвал его:

— Довольно!

И так неожиданно резко и властно прозвучал голос мальчишки, что прожженный чиновник вдруг замолчал.

— Странно тогда, сеньор, — продолжил юноша, — что вы столь дурно осведомлены о законах католических королей. За изучением римских кодексов следовало бы иногда заглядывать в отечественное право.

Голос коммендатора звучал по-юношески звонко, но на этот раз слышалось в нем отчетливое бряцанье толедского клинка.

— Перед вами Акт генерального межевания времен Изабеллы Католички, когда эта обитель была еще пограничной крепостью. Сто лет назад королевские инженеры воспользовались тем, что подземный источник питает эту низину, и умышленно посадили сии три дуба, дабы обозначить вечный рубеж.

Юный летрадо передал бумагу Лукасу и ткнул кончиком изящной трости в сторону затвора.

— Декрет королевы гласит: вся речная пойма от русла до стволов этих трех дубов официально объявлена общественным достоянием Короны — realengo.

Помолчал мгновенье, ожидая, пока речи его дойдут до всех . Оглядел присутствующих и хоть ростом и был меньше дона Бласко, смотрел будто поверх голов. Усмехнулся.

— Или вы, болваны, думаете, что Дуэро меняет русло впервые, а королевские инженеры не знали о том, что скалы справа он тут не подмывает, зато по пойме гуляет вольно, как гуляка подвыпивший?

Еще раз помолчал, и видно было, что речи его хоть и злы, но продуманы до слова. Дон Бласко побагровел, алькальд побледнел, начиная прозревать: не так-то прост оказался коммендатор монастыря.

А нахальный летрадо, не обращая внимания на чувства дона и кабальеро, продолжил тем же тоном, чеканя каждое слово:

— Римский закон о приращении земель, на который вы ссылаетесь, сеньор, действует лишь там, где частный владелец граничит с частным владельцем. Но река-то сдвинулась внутри границ королевской поймы. Эти три дуба стоят на вашей стороне, дон Бласко, и они свидетели того, что ваш самовольный шлюз находится к северу от их стволов и, значит, на королевской земле.

Дон Матео указал тростью на пергамент в руке сеньора Лукаса, перепоясанного доброй шпагой и стоящего меж двух охранников, бросил короткий взгляд на позеленевшего алькальда.

— Ergo, мои монахи, — юноша сделал ударение на слове «мои», да таким тоном это произнес, что отец Иларио даже зажмурился, — так вот, они имели полное право тянуть канал по общественной пойме до королевской воды. А вот вы, сеньор де Сандоваль, при попустительстве господина алькальда, построили шлюз на земле Короны без патента Вальядолида, присвоив себе таким образом права короля и забрав себе воду, принадлежащую Богу, да еще и пытаетесь обложить налогом святую Церковь. В Саламанке это обозначили как узурпацию королевских прав и святотатство, иными словами — мятеж и ересь.

И при этих словах юного дона, как по команде, Лукас с его клинком и двое при нём шагнули к юному дону, образовав вокруг того неодолимый заслон.

Отец Иларио стоял на раскисшей от брызг земле и не верил. Неужели этот голос, эти речи, разящие как толедский клинок, принадлежат четырнадцатилетнему мальчишке?!

А дон Матео продолжал меж тем:

— Дело уже передано в Королевский совет и канцелярию Инквизиции… мою канцелярию.

Сжал трость, как обыкновенно фехтовальщики сжимают клинок, проверяя его гибкость, и произнес, уже чуть понизив голос, но с торжественностью, приличествующей моменту:

— А тебе, Бласко, родовым именем Сандоваль, требуется нынче же прибыть в Вальядолид для дачи объяснений. И, памятуя о твоих заслугах перед Короной, дает тебе на то его величество три дня и две ночи.

На алькальда юный дон более не смотрел, а на дона Бласко, который все-таки нашел в себе силы послать коня как ни в чем не бывало, все-таки бросил быстрый взгляд…

Глава 5. Золотой конь

В патио дона Матео ждали его мраморная скамья и дубовый табурет для отца Иларио, но юноша, казалось, этого не заметил, и на резной мрамор даже не присел. Взгляд его был направлен за реку, где простирались владения бывшего сеньора де Сандоваля.

— Лукас, я хочу его, слышишь, хочу, — синие глаза юноши были широко открыты, а в голосе звучал восторг. — Ну, того, золотого….

Отец Иларио, в этот день впервые осознавший, что стоящий перед ним юноша столь же опасен и непредсказуем, как весенний Дуэро, даже вздрогнул от улыбки пожилого инквизитора:

— Конь скоро уже будет здесь, мой господин, потерпите чуть, переправу надобно для него выбрать надежную.

Снисходительно усмехнулся Лукас, глядя на оторопевшего отца-настоятеля:

— Ну-ну, отец Иларио, вы же не думали, будто дон Матео отпустит опасного преступника разгуливать на свободе? Альгвасилы ждали как раз у тех дубов… Теряешь хватку, ученик…

Да, не знал отец Иларио, что два месяца сидел юный дон, зарывшись в манускрипты, акты и фуэрос, каждый день твердя своим наставникам о праве и справедливости, но мечтая лишь о золотом андалузце.

Так что на слова старого инквизитора отец Иларио только и смог, что руку ко лбу поднести — ну, вот как, как он наставника-то не узнал? Впрочем, два десятка лет прошло… А он-то думал, будто тот уже епископ. Что — нет?

Отец Иларио все-таки подумал, что, наверное, ему нужно и словами сказать своему господину, дону Матео де Бисагре, сеньору де Толедо, как он счастлив, что их монастырь встал по его руку, и замер…

Юный дон выглядел абсолютно счастливым, синие глаза сверкали, на губах впервые за время их знакомства появилась улыбка:

— Я назову тебя Райо, — мечтательно произнес он, будто конь уже стоял рядом, и даже, вроде как, руку поднял, будто хотел того приласкать, но, вовремя спохватившись, уже строго спросил, есть ли у отца Иларио в монастыре инжир и сушеные абрикосы…

Настоятель чуть не прослезился от умиления. Господи, что они всё о делах, да о делах, когда его юный аббат проголодался!

— Как же, мой господин, конечно, есть — и инжир, и абрикосы, и орехи, и угорь будет к ужину, суп из раковых шеек, и марципан… да… брат повар уж расста…

И замолчал от поднятой руки юноши, как Лукас и Санчес обыкновенно на такой жест делали. А ведь совсем недавно давал себе слово, что никогда не станет безропотно умолкать по взмаху руки этого мальчишки!

— Это не мне, это для Райо…

А потом вдруг крутанул тросточкой как-то по-особому, и из самого конца ее вылетело тонкое лезвие — вот диковинка! Хотел было уже отец Иларио все-таки попросить сеньора не делать так более в святой обители, да сеньор Лукас его опередил, только фыркнув брезгливо на безделушку:

— Ну, вот зачем вам это баловство, дон Матео?

Отец Иларио кивнул согласно: да, не нужно в монастыре клинком сверкать, согласен он с сеньором Лукасом, хоть и нехорошо господину перечить. А наставник продолжил прежним суровым тоном, кивнув на мебель:

— Когда тут такая замечательная табуретка есть! Всяко уж надежнее будет…