Лебединая битва

Глава 1

ЛЕБЕДИНАЯ БИТВА

Я не боюсь

Огня горящего;

Пламя стихает,

Если я гляну.

«Сага о Хервёр»

1. Игра благородных

Конунг Гудмунд, правитель готов, в своем чертоге в Глэссивеллир играет в заморскую игру. Игра похожа на хнеттавль, но в хнеттавль играть умеют многие, а эта пришла из Серкланда, и победа в ней зависит не столь от удачи и покровительства богов, сколь от хитрости, расчета и хладнокровия. Потому игрой королей, игрой благородных зовут ее, и не всякому она дается.

Противник Гудмунда – Гицур, самый молодой из военачальников, и хороший игрок. Лучший среди приближенных конунга. Но пока недостаточно хороший, чтоб знать – иногда лучше быть в проигрыше. Он слишком молод, и потерпеть от него поражение не в честь старому и мудрому. А поражение неминуемо. Гудмунд понимает это, видя, как черные тавлеи Гицура загнали в угол доски его белые.

– Неужели никто не даст мне совета? – произносит Гудмунд, ибо у него ума и опыта достаточно, чтоб не стыдиться просить.

Приближенные опускают глаза, ибо мало кто из них искушен в королевской игре, и лишь один голос откликается:

– Позволь мне сыграть за тебя, конунг.

Два человека стоят у входа в зал. Один из них – сын Гудмунда Хевунд, но это не он отозвался на просьбу. Играть вызвался Хервард – викинг, которому конунг дал прибежище на зиму, ибо так надлежит поступать щедрым правителям. Он совсем юн, моложе Гицура, на редкость красив и лица его не касалась бритва, но никто не назовет его «мужем женовидным», ибо в Глэссивеллире знают: кровь и огонь заливают его пути. Хервард из тех людей, которых либо ненавидят и боятся до скрежета зубовного, либо идут за ними до смертного конца. И сын конунга, хоть он старше, умнее и сильнее Херварда, следует за ним, как тень.

– Так я сыграю за тебя, конунг?

Гудмунд мрачнеет. Он уже жалеет, что попросил о помощи, но отказаться – еще хуже.

– Подойди и сядь за доску, Хервард.

Викинг делает шаг вперед, но его останавливает Соти, еще один приближенный конунга.

– Без меча, Хервард Посмертный.

Так говорит он потому, что люди сказывают – Хервард родился после смерти отца своего, Ангантюра Берсерка. Много чего сказывают люди и про того Ангантюра, и про меч его, что сейчас у Херварда за поясом.

– Что, так страшен Хервард с мечом? – усмехается тот безмятежно.

– Я видел много раз, как распалившись за игрой в хнеттавль или в кости, игроки решали спор оружием. Здесь палаты конунга, подобное здесь не пристало. Гицур отложил свой меч, сделай так и ты.

Гудмунд медлит, прежде чем молвить: - Это разумно.

Берсерком называли отца Херварда, он впадал в боевое безумие, грыз края своего щита, исходя кровавой пеной на губах, и выл, точно волк. Но за Хервардом такого не водится. Сколько не слышно о нем, убивал он в здравом в рассудке, и глаза его всегда ясны. И все же…

– Это разумно, – повторяет конунг.

Хервард не возражает. Он отстегивает меч, не вынимая из ножен, кладет на ларь у стены, а сам садится на скамью рядом с Гудмундом, против Гицура.

Гицур отводил взгляд от доски, смотрит в глаза противнику.

И верно, ясны они, ярость их не туманит. Светло-карие глаза, даже желтые, как пламя светильника. И Гицуру не по себе от его взгляда. Он вновь обращается к игре. Но играть как прежде, ему не удается. Он не успевает за Хервардом – тот отвечает на каждый ход Гицура мгновенно, будто совсем не думает, а может, думает гораздо быстрее противника. Его защита становится нападением, и не могут оторвать взгляда от расположение фигур на доске и Гудмунд, и Хевунд, и прочие.

Только Соти смотрит в другую сторону. Туда, где лежит меч Тюрвинг, Пылающий, наследное сокровище Херварда. Говорят, цверг Двалин сковал его из небесного железа для Одина, а тот даровал меч конунгу Сигрлами, своему любимцу. Говорят, клинок меча нестерпимо сияет, словно окруженный огнем, и нельзя вынимать его из ножен, чтоб не забрал он чью-то жизнь, а убрать его в ножны можно, лишь омыв кровью. Говорят, любая нанесенная им рана смертельна, а владелец его вовек не узнает поражения. Много чего говорят. Только вот Соти не верит. Не знать поражений – не значит избегнуть смерти. Когда Ангантюр Берсерк умер от ран, его и одиннадцать братьев, павших вместе с ним, погребли на острове Самсей, где сражались берсерки в последней бесславной битве, и насыпали сверху высокий курган, чтоб страшное оружие никогда не увидело света. Это Соти слышал от верных людей. Зато не слышал он, чтоб у Ангантюра когда-либо были сыновья. А через двадцать лет после смерти Анганюра является этот Хервард, и при нем меч, именуемый Тюрвингом. Как узнать, правда ли это? За все месяцы, проведенные в Глэссивеллир, Хервард не вынимал меча из ножен. Есть лишь один способ узнать.

Гицур чувствует, что проиграл. Он вновь поднимает голову. Он должен сказать нечто, способное сбить с противника спесь, нечто ядовитое, и виса сложилась сама собой: «Ты хочешь делать лишь зло, и зло ожидает тебя». Но то зло, что глядит на него желтыми глазами Херварда, то веселье и свобода от всяких законов, превращают эти слова в ничто.

Однако, когда Хервард обращается к противнику, голос его мягок:

– Вот в чем твоя ошибка, Гицур. Ты привык играть в хнеттавль, где король, он же конунг иль рикс – среди фигур – сильнее всех. В шахматах, – он отчетливо выговаривает чужеземное слово, - не так. Там конунг, хоть и зовется главным, сильнее всех – кенигин, королева.

Гицур не успевает осмыслить то, что сказал Хервард. Никто не успевает. Соти вытащил Тюрвинг из ножен.

Сияющий свет бьет по глазам. Может, это огонь очага отразился в лезвии? Но рука Соти дрожит, словно ей горячо нестерпимо.

Хервард оказывается рядом с ним – никто не смог проследить как, столь быстро он движется, выбивает у Соти меч, который словно сам прыгает ему в руку. И, не сказав ни слова, вгоняет меч любопытному в глотку.

Тюрвинг отнял жизнь, и омыт кровью. Теперь его можно убрать в ножны. Но Хервард не делает этого. Он смеется, и с мечом в руках идет, не бежит, просто идет к выходу, и все расступаются перед ним. И лишь когда Хервард покидает чертог, все – или почти все, кричат, что нет прощенья тому, кто свершил убийство в зале конунга, и надобно схватить и казнить преступника.

Гицур по-прежнему сидит за доской, он наблюдает и видит: вопящие о мести не слишком торопятся вслед за убийцей, возможно, потому, что в дверях стоит Хевунд, преграждая им путь.

А Гудмунд поднимается со скамьи и произносит:

– Мы не будем мстить. Соти сам виноват – нельзя хватать чужое оружие, таков стародавний обычай, то в оскорбленье владельцу. Но я заплачу виру его родным. А тем, кому неймется, я говорю - смерть человека, что зовет себя Хервардом, слишком дорого вам обойдется.

И все как-то слишком быстро успокаиваются. Труп уносят, кровь замывают, все становится как прежде, только в шахматы уж не играют.

Гицур проиграл сегодня, но это неважно: он выиграл важное знание. Есть на свете люди, которым все прощается, что бы они не творили. И Гицур предпочтет быть на стороне таких людей.

Все позабыли о Соти, но конунг Гудмунд невесел. Однако волю мрачным мыслям он даешь, лишь оставшись один. Он знает – у Ангантюра Берсерка не было сыновей, его жена, став вдовой вскоре после свадьбы, родила девочку, именем Хервёр. И с детских лет эта Хервёр прикипела душой к войне и разбою, так что дед ее, Бьярмар-ярл, не мог с ней справиться, а повзрослев, ушла дорогой прибоя. Имя же Хервард, страж пламени, то же, что Хервёр, только мужское. Об этом поведал конунгу сын его Хевунд. Конунг знает – сын хочет жениться на Хервёр, и бесполезно ему запрещать. Он может только молить богов, чтоб это случилось после его смерти.

Глава 2

2. …и сестра их Лыбедь

Проклятье на нас.

Тебя я убил!

То навеки запомнят;

Зол норн приговор.

«Сага о Хервёр»

– Я должен был отдать ей меч, – говорит Ангантюр.

– Это не дело,– отвечает Гицур.

В урочище на правом берегу Данпа собрались сотни людей, поминальные обряды в разгаре, никто не слышит, о чем говорят конунг и старейший его советник. Похоже, на тризну собралось больше народу, чем на тризну по Хейдреку, а ведь он был владыкой всех готских земель.

Сорок лет назад вышел Хейдрек из ворот чертога Глэссивеллир, изгнанный за убийство старшего брата, не имея при себе ничего, кроме меча Тюрвинга, врученного ему матерью. А закончил свою жизнь, владея обширными землями и великим богатством. И трое детей было у Хейдрека. Двое, рожденных от законных жен: сын-наследник Ангантюр, и дочь Хервёр, которую называли Сванхильд, чтоб в родословиях не путать с бабкой, носившей то же имя. И внебрачный сын Хлёд, от наложницы, пленной дочери правителя гуннов. Трое их было, теперь остался один.

Нравом пошел Хейдрек во всем в мать: знать не хотел никаких законов, ни божеских, ни человеческих. Поступал, как хотел, не боясь ничьего осужденья. Убил старшего брата Ангантюра, отобрал владения у тестя своего, и жена его первая с горя повесилась в святилище дис, убил наложницу свою Сивку. И все любили Хейдрека, и всем поступкам его находили оправдание. Брата убил он случайно, не имея преступных намерений. А тесть? Он сам виноват: хотел принести в жертву богам сына Хейдрека, внука своего Ангантюра, а виру Хейдреку платить оказался. Сивка же, хоть и дочь короля, была лживая девка, предательница и ведьма, как и все женщины гуннов. Удачлив во всем был Хейдрек, и в битвах не знал поражений, а умер - обидно сказать: был зарезан рабами во сне. Говорят, оттого это, что сошелся Хейдрек на поединке с Одином, и почти победил его, так что верховному богу удалось спастись, обратившись в сокола, да и соколу Хейдрек хвост успел отрубить. Оттого, говорят, и повелел Один, чтоб Хейдрек, сильнейший из смертных, умер от рук низкородных. А Хейдрек как бы в насмешку, велел украсить щиты своих воинов, и свои стяги изображением сокола, у которого нету хвоста. Много чего говорят.

Но то, что умер Хейдрек бесславною смертью – правда, правда и то, что Ангантюр изловил убийц и предал их смерти на кургане отца, здесь в урочище, на высоком берегу Данпа. Два года назад это было, и крепость Данпастадир стояла, охраняя границы готских земель. Тогда, после тризны, Ангантюр отдал крепость в держание единокровной сестре своей Сванхильд. А сегодня поминают саму Сванхильд, и от крепости лишь кострище, что затоптано копытами орды.

– Если бы отдал ей меч, ее бы не убили. Владеющий Тюрвингом не знает поражений.

Старик начинает сердиться. Из Ангантюра обычно неделями слова не вытянешь, а тут – разговорился.

– Говорю же, не дело. Не потому, что родилась сестра твоя женщиной, а потому что была она младшей. Тюрвинг дается только наследнику. Сванхильд знала про то, и не посягала на меч, не то, что отродье рабыни! Вот что ты должен был сделать – заколоть на смертном кургане этого Ормара, что бежал с поля битвы.

Ормар-англ, что был воеводой при Сванхильд, после гибели, когда воины пали духом, собрал уцелевших, и вывел из боя. Сванхильд они схоронили в пещере у Данпа, а потом отступили в Арнхейм, к Ангантюру.

Конунг считает, что Ормар верно поступил, сохранив людей для большой войны, но Гицур тем не доволен: он полагает, что Ормару следовало умереть вместе со своей госпожой.

Но Гицур всем недоволен. И всеми. В особенности Всеславом, князем полян, что Сванхильд приходился дядей по матери, и был воспитанником Хейдрека. Он явился сюда, вопрошает Гицур, а где он был, когда гунны напали на Данпастадир? Отсиживался в своих лесах? Он не успел, мог бы сказать ему конунг, а после пришел к нам на помощь в битве при Дунхейме. Он мог бы также сказать, что войны и вовсе могло не быть, если б не Гицур. Если б не его старческая вспыльчивость. После смерти Хейдрека Хлёд потребовал доли в наследстве. И Ангантюр предложил брату большие дары – золото, и скот, и лошадей, и рабов – все, кроме меча, что наследует старший. Но Гицур заявил во всеуслышанье, что конунг слишком многое предлагает отродью рабыни. И Хлёд распалился яростью, и обратился к деду своему Будли, владыке гуннов, и тот собрал великое войско под руку Хлёда. Так началась великая война, унесшая тысячи жизней, сначала – защитников Данпастадира во главе со Сванхильд, а после и Хлёда, и Будли. Но Ангантюр не скажет, он слишком привык почитать старика, что был дядькой еще при его отце.

А сейчас уцелевшие собрались вокруг кургана, что Ангантюр велел насыпать в честь сестры. Ормар здесь, он рядом со своим соплеменником Видсидом-песнопевцем, что недавно прибыл ко двору Ангантюра, и его с трудом можно понять. Он коверкает слова на англский лад, именуя Анганюра – Ингетоу, а Хлёда – Хлиди.

И Всеслав пришел со своими людьми, и посланцы других племен, которые верно, и вправду, скрывались в лесном краю Мюрквид, на их наречьи – Полесье. Среди них немало колдунов, и Гицур вновь недоволен – видано ли, чтоб мужчины занимались волхвованьем? Но и женщины тоже пришли с ними, они поют погребальный плач по Сванхильд, Лебединой Битве, они называют ее Лыбедь, и славной поляницей зовут ее, ибо по матери она была из народа полян. Сигрлами, некогда правивший в этих краях, тот, кого за Вистлой зовут Свентовитом, а здесь – Световидом, был любимцем богов, а здесь его чтут словно бога. Он также был предком Хейдрека, но Сванхильд вдвойне родня ему.

Гицур смотрит искоса на господина своего и воспитанника. Шестьдесят лет прошло с того дня, когда он решил для себя, кому будет служить. И с тех пор он делил удачу с Хервёр и Хейдреком. И сейчас удача снова с Гицуром. Он был в безнадежном походе, он вызвал гуннов на бой, и нынче победа за готами, и Гицур, глубокий старик – невредим, когда столько юных погибло. Но была ли то удача Ангантюра или удача меча?

Ангантюр совсем не похож на отца своего Хейдрека, он выдался в деда – Хевунда справедливого. Нет в нем той удали, той бесшабашности, что так восхищала в Хейдреке. Тот не ведал разницы между плохим и хорошим, мог убить ни за что, а вторую жену, дочь короля саксов, что изменила ему, велел лишь к отцу отослать, когда и за меньшее женщин кидали под копыта коней. Красноречив был, как скальд. И никогда ни о чем не жалел. Ангантюр слишком задумчив, слишком молчалив. И жалеет не только о сестре своей доблестной, но и о Хлёде. Вероятно, не он – тот, кому суждено наследовать Тюрвинг.

Но кто же? Уж верно не Хервёр – ведь так по-настоящему звали Сванхильд. От бабки она наследовала имя и страсть в воинской жизни, и все. Не зря нынче все ее восхваляют, хорошей она была, и чрезмерно. Праведным этим мечом не владеть.

Хлёда Гицур всегда ненавидел. Весь в мать, гуннскую ведьму. Узкоглазый, тонкий, красивее девки. Но может быть, Гицур ошибся, и Хлёд – настоящий наследник? Нет, ведь он проиграл. Если б удача была за него, ублюдок рабыни, от князя рожденный, одержал бы победу.

Старик удивился бы, если б узнал, что мысли Анганюра схожи – и вовсе отличны. Он думает и о мече, и наследии Хейдрека, нет, Хервёр. О двух Хервёр – юной девушке, над которой сегодня насыпали курган, и о бабке ее. Говорят, она вызвала из кургана на острове Самсей убитого отца, и заставила отдать меч, что считала своим по праву. Черные беды предрек ей Берсерк, но Хервёр только смеялась – не ведала страха. Предрек Ангантюр ей гибель от того меча, и гибель всего его рода – она отвечала, что ей все равно, лишь бы то получить, чем должна по праву владеть. Много чего говорят. Правда это иль нет? По всему выходит – неправда. Хервёр до старости лет прожила королевой, в богатстве и славе. Проклятье ее обошло. А что один ее сын был убит другим по глупой случайности, так это часто бывает в семьях без всяких проклятий. И с мечом рассталась легко и по собственной воле, как по собственной воле им завладела.

Хейдрек тоже богатство, и земли, и славу стяжал, а что рабами убит – бывает такое с правителями. Стало быть, не было никакого проклятья? Почему же Хервёр вторая погибла в юности, и войско ее, за правое дело сражавшееся, было разбито? И Ангантюр, что желал изначально с братом богатства делить, стал братоубийцей? Или проклятие было только отложено, а норны столь медлительны, что перепутали Хервёр – бабку и внучку?

Ангатюр не станет проверять. А также не станет, когда у него появятся дети, давать им имена Ангантюра и Хервёр. Он не станет играть с жизнью и властью. Если он принял правление над всем Хрейнготаландом, то будет защищать и страну и народ. А значит, пора от меча избавляться.

Поначалу он думал положить Тюрвинг в курган, вместе со Сванхильд, уж если не отдал живой. Но теперь, вспоминая историю Хервёр, понимает – так делать не следует. Найдется отчаянный храбрец, которому наплевать на проклятье, и сможет достать меч из кургана, как сделала Хервёр.

Ангантюр поступит иначе. Крепость готов, Арнхейм, дальше по течению реки, но здесь, в урочище, где курганы знати, он бывал не раз, и знает эти места. Берег изрезан пещерами. Кто-то из здешних волхвов рассказывал, что в пещерах скрываются старые боги. Может быть, цверги, что изготовили меч. Ночью, когда хмельной мед свалит с ног всех, кто прибыл на тризну, Ангантюр заберется в пещеру, проползет ходами змеиными и оставит меч в глубине. Если старые боги его заберут – тем лучше. Если новые боги его возжелают, Ангантюру того не узнать.

Он слышит выкрики радости. С чего бы такое на тризне? Но люди смотрят в небо ночное и гомонят разноязычно. Смотрит и Ангантюр – и видит, как птицы летят на запад. Днем они белые, в свете луны и костров оперение их, словно сталь.

– Лебеди, – говорит Гицур. – Добрый знак. Боги нам говорят, что пора восстанавливать крепость.

Ангантюр думает о пещере, о мече и мнится ему, что перья тех лебедей остры, словно лезвия, и клювы у них из железа.

–Быть может, – отвечает он, – это знак, что не следует строить на этом месте. Может быть, стоит уйти на наши исконные земли.

–Что ты несешь! – старик брюзглив, и меду хлебнул к тому же. – Это и есть исконные наши земли. Если не ставить здесь крепость, немало найдется тех, кто на них покусится. Да, мы разбили гуннов, и нескоро еще они восстановят силы. Но и без гуннов немало тех, кто зарится на чужое добро. Посмотри на них! Думаешь, зачем они все явились сюда? Чтобы воздать почести сестре твоей славной? Нет, они приглядываются, оценивают наши силы, да мелют языками. Как они будут рассказывать эту историю, страшно представить. Ты хочешь, чтоб они поселились на месте Данпастадира? Чтоб забылись наши имена, или перепутались совсем? Знаешь, как они называют наш Данп? Днеееепр!