Кукушка

Глава 1

Каждый их шаг отдаётся звонким хрустом снега под ногами, и даже завывания сурового степного ветра не могут его заглушить. Новолуние погрузило деревню во мрак, и они то и дело спотыкаются или проваливаются в снег.

– Вы только представьте! – возглавляющий процессию распалялся всё сильнее, – Страна, едва вышедшая из дремучего средневековья, тридцать шесть лет спустя вступает в войну с нами, европейской державой, кратно превосходящей её саму размерами, и одерживает победу! Нет, господа офицеры, что бы вы ни говорили, а они заслуживают уважения, и ваше недовольство...

Андрей морщится и встряхивает головой, попутно запахивая старую шинель в бессмысленной борьбе с пронизывающим степным холодом. Восхищённые речи влюблённого в Японию Голосова вызывают у него отвращение. Голосов ему непонятен – как можно так любить тех, с кем самолично воевал? Да и сам по себе штабс-капитан – персона неприятная. Худое лицо, тонкие тёмные усики, бегающие чёрные глаза – он и сам напоминает японца. Андрей втайне надеется, что жребий выпадет именно Голосову.

– Андрей! – окликает его идущий за ним юноша, – о чём ты сейчас думаешь?

– О том, как тебе удаётся выглядеть так прилизанно в нашей глуши.

Андрей беззлобно ухмыляется своей шутке. Сергей Крестовский действительно гладко выбрит и аккуратно причёсан, будто он каждый день выходит на улицы Петрограда, а не в заснеженные забайкальские степи. Андрей готов простить ему это отклонение от большинства, равно как и мечтательность и прямо-таки вселенскую печаль в его, Сергеевом, сердце. Он считает Крестовского другом.

– Смотри, звёздный свет переливается на снегу! Не прекрасно ли это? – Сергей напрочь забывает о теме разговора, едва начав его.

Андрей ничего не видит. Крестовский пишет стихи, и ему свойственно с замиранием сердца отмечать каждую минуту. Как-то раз Сергей, смущаясь, как девушка, дал ему почитать свою тетрадку. В те краткие минуты Андреем овладело странное чувство, будто мир вокруг – все эти бревенчатые дома, ящики, винтовки – вовсе ненастоящий, будто нарисованный на картоне пейзаж, а правда, правда где-то там, в мире между кончиком пера и листом серой бумаги. С тех пор Андрей ещё больше сдружился с Крестовским, а кое-какие строчки даже выписал к себе в дневник и раз за разом перечитывал.

– Поручик Янов! Поручик Крестовский! – кричит в темноту Голосов, – Что, дорвались до беседы?

– Сдались вам эти формальности, господин штабс-капитан, – отвечает ему вместо них прапорщик Осипов. Он смотрит на штабс-капитана с высоты своего великанского роста и усмехается, – сейчас мы все равны.

Голосов не может не согласиться и замолкает.

– И всё же, Андрей, что ты сейчас чувствуешь? – вспоминает свой вопрос Сергей.

– Страшно мне. – тихо, чтобы никто не услышал, отвечает Андрей, – Я не то что умирать бессмысленно – вообще умирать пока не собираюсь.

– Русский офицер не должен бояться смерти! Он должен уметь встретить её с достоинством! – некстати услышавший слова Янова подпоручик Филенков встревает в разговор. На последнем слове его голос предательски дрогнул. Всем известно, что Филенков – трус, и что он ненавидит себя за это. Андрей молча отворачивается от него.

– Так что, боишься смерти? – не отстаёт Крестовский.

– Не хочу умирать.

– Пока Нью-Йорк не посмотришь?

– Да хоть бы и Нью-Йорк.

– За это я тебя и люблю. Мотает тебя жизнь, бьёт с размаху о самое дно, а ты ей усмехнёшься и дальше прёшь. Давно ли ты в лазарете кровью харкал? А всё равно вернулся, под ветер, под пули.

– Смотри не перехвали меня. Сам-то что чувствуешь?

– Ты не поверишь, но ничего! Ровным счётом ничего! Будто и нет ни этой глуши, ни войны, ни самой смерти!

Андрей, кажется, озадачен. Вечно меланхоличным Крестовским последние дни владеет странное воодушевление. Стали реже его долгие взгляды в небо и в степную пустоту, а один раз он даже присвистнул вслед молодой бурятке из деревни, чего раньше никогда себе не позволял. Впрочем, Андрей рад такой перемене в поведении друга.

– Войны, говоришь, нет? – спрашивает Андрей, – А ты так этого хочешь?

– Хочу, нечего скрывать.

– И как бы ты войну закончил?

– Не знаю, – улыбается Крестовский, – главное, чтобы люди больше не страдали.

– Чем-то таким красные полстраны и всколыхнули. Не хочешь ли к ним?

– Нет, конечно! – Сергей смеётся, – А вот ты с твоей философией у красных был бы при деле.

– Что-о? – возмущается Андрей.

– Ну, не просто так, конечно. Вот представь – берут тебя в плен...

– В плен меня не возьмут, – Андрей резко перебивает его, – не дамся.

– А кто только что умирать не собирался?

– А в бою смерти нет. Нет времени её осмыслить.

– Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю...

– Что же тогда сделаешь ты, если тебе будет грозить плен?

– Об этом я не думал, – признаётся Сергей, – но если мне не суждено погибнуть от вражеской пули, то я попрошу верного друга убить меня. Есть во мне некоторое малодушие, которое, скорее всего, не даст мне лишить себя жизни. И когда я думаю об этом, то мне почему-то представляется, что этим другом должен стать ты.

Деревня заканчивалась. Впереди показался тёмный силуэт заброшенного амбара. Офицеры переглядываются. Осипов подходит к двери и присматривается.

– Чисто. Заходите.

Осипов открывает дверь и входит. За ним следуют остальные. В руке Филенкова загорается свеча.

– Ну-с, господа офицеры, – штабс-капитан кашляет и достаёт коробок спичек. Треск ломаемой спички звучит как оракул, который видит будущее на три минуты вперёд. – тяните жребий.

Осипов подходит к Голосову первым и достаёт спичку, зажатую у того в кулаке. Длинная. На негнущихся ногах идёт Филенков. Он еле сдерживается, чтобы не вскрикнуть от облегчения. Андрей и Сергей переглядываются. Андрей делает шаг назад. Сергей пожимает плечами и идёт за спичкой. Спичка цела.

Мир вокруг Андрея затих. Шум ветра, звук шагов и чьи-то слова исчезают, он слышит только шум крови в ушах. Проклятая игра! Зачем он вообще решился на это?

– Андрей! – кричит ему Осипов, – Подходи быстрее!

Расстояние до штабс-капитана кажется Андрею узкой норой, по которой нужно ползти вслепую, проталкиваясь и вдыхая землю. Он смотрит Голосову в глаза. Он спокоен, этот выкованный тремя войнами человек. Его устроит любой исход. Андрей протягивает руку...

Длинная.

Облегчение расходится по телу Андрея осязаемым теплом, которое пересиливает зимний холод. Голосов же остаётся невозмутимым. Русско-японская, Великая, а теперь и эта – штабс-капитана Михаила Голосова не напугать ничем. Он даже усмехается, как перед боем. Андрею кажется, что скорее этот пасынок войны убьёт их всех в этом сарае, чем они смогут хотя бы задеть его.

Андрей встаёт у стены. Он смотрит не на Голосова. Его взгляд обращён на Крестовского, прислонившегося к стене в соседнем углу. Сергей спокойно вертит в руках наган, прокручивает барабан и всматривается в воронёное дуло. Поймав взгляд, он улыбается Андрею и тихо произносит: «Береги себя».

– Подпоручик Филенков! Свеча! – Голосов командует с азартом человека, привыкшего к смерти.

Филенков крестится и гасит свечу. Амбар погружается в кромешную тьму. Десять. Девять. Кто выстрелит первым? Восемь. Что это за звук? Шаги? Семь. Шесть. Пять. Время тянется невыносимо долго. Четыре. Три. Сергей неопытен. Что с ним будет? Два. Тишина давит на уши. Один...

– Ку-ку!

Звук доносится откуда-то из середины амбара. Никто не шелохнулся. Снова потянулись томительные секунды. Андрей слышит только стук собственного сердца.

– Ку-ку!

Насмешливый звук сместился куда-то в сторону массивных, вросших в землю амбарных ворот.

Два выстрела рвут темноту. Один беззвучно уходит в никуда, другой со звоном отскакивает от железного замка...

И вдруг начинается безумие. Голосов описывает какие-то немыслимые зигзаги по амбару, издеваясь над стрелками. Снег и мёрзлая солома не издают ни единого звука под его сапогами. «Ку-ку» раздаётся у дальней стены, потом – снова у ворот, потом – прямо перед Андреем. Беспорядочные одиночные выстрелы раздаются один за другим. Андрей стреляет дважды. Первый раз – на звук, второй – наугад.

– Дьявол!

Кто-то, кажется, Филенков, вскрикивает и посылает пулю за пулей во все стороны. Пуля взрывает доску над головой Андрея градом щепок. Андрей вжимается в стену и приседает.

– Прекрати, сукин ты сын! – ревёт Осипов и стреляет дважды через весь амбар, не в "кукушку", а куда-то в сторону Филенкова. Андрей не видит, куда попала пуля, но слышит вопль боли и удар металла об лёд.

Болезненные всхлипы подстреленного добавляются к звуку ветра и почти бесшумным шагам "кукушки". Эта какофония сбивает Андрея с толку, воплощается у него в сознании комом серо-красной массы. Точные, будто по секундомеру, "ку-ку" мечутся во тьме в идеально выверенном танце.

Звук раздаётся совсем близко. «Ку-ку » звучит между Андреем и углом Крестовского, по левую руку от Андрея. Он медлит – стрелять должен Сергей, но тот не стреляет ни через две секунды, ни через три. Андрей стреляет точно на звук. Три хлёстких выстрела. Он вслушивается. Доносится звук тяжёлых шагов, а затем на пол будто бы падает мешок зерна. Андрей опускает револьвер. Убил?

– Ку-ку! – насмешливо звучит в другом конце сарая.

Андрей замирает. Мороз, отодвинутый адреналином, вновь пронзает кожу. Он вскакивает и бежит вперёд. Ноги не слушаются. Спотыкается обо что-то твёрдое. Револьвер. Чей-то револьвер. Он поднимает его. Курок не взведён. Андрей взводит курок и четыре раза стреляет в стену. Через дыры в стене проникает слабый свет звёзд с улицы. Свет выхватывает распластавшееся на полу тело, слетевшую фуражку, тонкие черты лица и странную, чуждую улыбку на губах. Сергей Крестовский лежит с двумя пулями в груди.