Кукиш

Глава 1

Варфоломею Спиридоновичу Рогожину приснился сон. Страшный. Будто он еще отрок и сидит на завалинке старого родительского дома совсем нагой. Один. Вдруг появляется матушка с вальком[1] в руках и начинает охаживать им Варфоломея по чем попало. Плачет Варфоломейка, вопрошает родительницу: за што, мол, родненькая, расправу чинишь? А маменька молчит да охаживает. Попытался бежать Варфоломейка, да ноги как в землю вросли. Вдруг матушка исчезла, а вместо нее здоровенная, черная, бурдастая псина. Пасть раскрытая, большая как у коровы, и жаром дышит прям в лицо. Обомлел Варфоломейка. Сердечко от страха оборвалось.

И тут он, слава Богу, проснулся.

А сердце, как воробышек в силке, заходится. «Уф-ф! – выдохнул Варфоломей Спиридонович, сбросив в сторону одеяло, - приснятся же страсти, прости Господи. Эдак и помереть можно».

Покинув кровать и сотворив перед иконой нерукотворного образа Господнего предначинательную молитву, он пошел на улицу.

Супруга, Степанида Сергеевна, уже была на ногах и хлопотала в кухне.

Каков чай-то запарить? – спросила она мужа.Кирпичный, - ответил тот с порога.Солнце еще только-только стало показываться над лесом. Двор начинал просыпаться. Пеун, гордо вышагивая со слегка склоненной набок головой, что-то высматривал в земле и клевал. Старый, чуть поменьше теленка пес Шаман, завидев хозяина, поднялся, громыхнув цепью, и, широко разинув пасть, потянулся, выгибая спину.

Его вид напомнил Варфоломею Спиридоновичу о ночном кошмаре.

«Надо сходить в церковь, - подумал он, тяжело вздохнув, - поставить свечи за упокой да заказать молебен. Не зря ить родительница явилась».

От ночного кошмара на душе остался какой-то мутный, тяжелый осадок.

Попроведовав Орлика, коня-любимца, и умывшись из рукомойника над лоханью, Варфоломей Спиридонович вернулся в дом.

Самовар уже стоял на столе.

За чаем, он поведал супруге о неприятном сновидении.

То што голый, - растолковала она, отхлебнув чая, - то плохо. Видеть себя голым во сне к болезни. А вот собака к другу.И сделав еще глоток, спросила:

- А она тебя не рвала? Крови-то не было?

Да вроде нет, - неуверенно пожал плечами Варфоломей Спиридонович. – Но испужался-то я, не приведи Господь спытать ишо раз, едва не помер.До обеда время, в делах и заботах, пролетело незаметно. И хмарь, оставленная в душе тяжелым сном, вроде бы стала рассеиваться. Поспособствовал этому и удачно завершенный мен товарами с алтайскими охотниками. При самом скромном подсчете выгода на этом рублей семьдесят-восемьдесят чистоганом! Это ж чуть ли не половина годовой прибыли с лавки в Кокшах. Приятно. Удачный день.

После плотного обеда Варфоломей Спиридонович, следуя многолетней привычке, удалился в кабинет вздремнуть часок-другой. Новый диван принял тело купца нежно и без скрипа. В окно, поигрывая занавесками, дул легкий июньский ветерок.

Чудесная погода и приятное, нежное ложе быстро погрузили в сладкий легкий сон. Но внезапно грезы были отогнаны рукой Степаниды Сергеевны.

Вставай, - негромко произнесла она, тронув мужа за плечо. – Нарочный к тебе. От головы[2].Негромко и без злости выругавшись, Варфоломей Спиридонович поднялся и вышел на крыльцо.

У входа подбоченясь в лихо, заломленном на макушку картузе, закрученными усами, брюках в трубочку, жилетке темного цвета и до блеска начищенных туфлях, стоял думский рассыльный.

Чаво надоть? – недовольно пробурчал Варфоломей Спиридонович, не ответив на приветствие рассыльного.Федор, Федорович, Вас срочно-с к себе ждут-с!Запустив пятерню в густую бороду, Варфоломей Спиридонович задумался. Дюже не хотелось ему в такую жару тащиться к голове, но раз тот прислал рассыльного, а это случилось впервой, то знать что-то серьезное.

А што у иво стряслось-то?У них ничего-с, - обиняком ответил рассыльный и хитро улыбнулся.А у каво?Пока ни у кого-с.Варфоломей Спиридонович, решив, что рассыльный над ним глумится, озлился и хотел хрястнуть его по картузу, чтоб слетела с рожи ехидная ухмылка, но одумался, сообразил, что опосля тот вообще ничего не скажет. Решил другим способом выведать причину вызова.

Ладнось, пойду оболакаться. Да и ты, Миколай, ступай в дом, притомился, поди, по пеклу-то бегать? А у нас хорошо, прохладно. И наливочки с леднику отведашь, охолонишь нутробу.Рассыльный просиял.

Благодарствую-с, Варфоломей Спиридонович. С превеликим удовольствием-с облегчу страдания души и тела, - и, шаркнув туфлями, вошел вслед за хозяином в дом.Степанида Сергеевна! – обратился Варфоломей Спиридонович к супруге нарочито ласково, - попотчуй гостя наливочкой с ледника, покуль я оболакаюсь.Степанида Сергеевна, прожившая с мужем почти четверть века, научилась понимать его, что называется, с пол-намека. Вот и сейчас, подслушав уличный разговор и уловив в голосе одной ей ведомые нужные нотки, вмиг догадалась, что нужно сделать.

Глафирушка! – ласково позвала она дочку, - поди-ка ко мне милая.На зов из комнаты вышла волоокая, с длинной, ниже поясницы, черной, как смоль, косой, макова цвета устами, и пышной, туго обтянутой кофточкой грудью, девица.

У рассыльного, жуткого любителя до женских прелестей, при появлении купеческой дочки аж дыхание замерло.

Сходи-ка, доченька, в ледник, принеси аттель наливочки из китайских яблочек, да лососенки кизлярской, той, што о правую руку висит.Хорошо, матушка, - сладким голоском ответила дочь, приняв от матери, ключи и одарив гостя ласково кротким взглядом, вышла на улицу.М-м-да, - сглотнув, изрек рассыльный, - хороша-с у вас, Степанида Сергеевна, дочка. Просто яблочко наливное-с!Правда ваша, - с гордостью ответила хозяйка, сервируя стол, - я на ие нарадоваться, не могу. Всем ие Бох наделил: и лицом, и телом, и умом, а уж о руках-то и говорить нечево, за што не возьмется, все спорится! Клад кому-то Господь пошлет, а не жену.Да-а, - мечтательно произнес рассыльный, - истинное наслаждение. А што, Глафира Варфоломеевна уж на выданье?Што ты, што ты! – сделав испуганное лицо, замахала руками хозяйка. – Мала она ишо. На Еремея Запрягальника[3] шестнадцать тока сравнялось.После второго бокала наливки рассыльный, разгладив усы, приосанившись и покосившись на дверь комнаты купеческой дочери, громко, чтоб она слышала, спросил:

Скажите, Степанида Сергеевна, а што Глафира Варфоломеевна, антирес к книгам имеет ли?Пашто нет-то, имеет. Ой! – вскрикнула она, увидев запрыгнувшего на стол кота. – Брысь! Змей подколодный! – и хватила его по морде тряпкой. - Как учуит рыбу, так с ума сходит. Хоть на божничку положи так он, варнак, и туда заскочит!Из спальни, снаряженный в новую темно-синего сукна поддевку с жилеткой, плисовые шаровары и начищенные до зеркального блеска сапоги, появился хозяин.

Ну, я готов! – весело сказал он, - А можа, Микола, останемся, потешим душеньку? А голова нехай обождет, да и дело-то, у ево, чай грошево.Рассыльный, подогретый двумя стаканами и созерцанием налитых молодостью девичьих прелестей, заменьжевался: наливка прекрасная, да и дочка, вдруг, внимание уделит, разговор заладится, а там глядишь и,.. Но долг пересилил.

Нет, - и тяжело вздохнув, он встал, - коль бы Федор Федорович для себя звали-с, то иное дело, а тут ить люди поважней, - и поднял к верху указательный палец, - может статься дело государственной важности-с!Супруги переглянулись.

А-а, - махнул рукой Варфоломей Спиридонович, - отколь у Федора Федоровича дело государственной важности?Как-с это!? – возмущенно вскинул брови рассыльный. – Да… - выпив пододвинутый заботливой хозяйкой стакан и утерев губы, продолжил. – Ну, может, нынче-с и нет, а вот их высокоблагородие, коллежский асессор Петр Петрович Птицын, я разумею прибыли-с именно с таким делом.Хто? – напрягся Варфоломей Спиридонович.Коллежский асессор Петр Петрович Птицын! – со знанием и гордостью, как бы представляясь сам, повторил рассыльный.Это… от-ткель, хто? – не своим, от волнения враз осипшим голосом спросил Варфоломей Спиридонович.Рассыльный внимательно и, как показалось Варфаломею Спиридоновичу, свысока и с насмешкой посмотрел на него.Из самого Томска! И тот самый, которому вы, Варфаломей Спиридонович, нынешней зимой, в день мученицы Татьяны при полном собрании изволили-с кукиш изобразить прямо в лицо!Степанида Сергеевна ахнула, прикрыв ладонью рот, Варфоломей Спиридонович побледнел. Рассыльный, наполнив стакан наливкой, выпил.

Да, был с Варфоломеем Спиридоновичем такой казус. Сунул он по пьяному делу, этому самому Птицыну, чтоб его лихоманка затрясла, под нос кукиш. Но он же сам виноват. Кто его просил в чужой спор влезать. А спорили Варфоломей Спиридонович с председателем общества поощрения рысистого коннозаводства Осиповым по поводу выигрыша своим Орликом на осенних бегах. Осипов говорил, что это случайность и произошла по той причине, что его Сокол был приболевший. А так он бы, как пить дать, пришел первым. Разозлило Варфоломея Спиридоновича нежелание Осипова признать поражение до белого каленья. И тут этот Птицын, как черт из табакерки: «Мол, што вы спорите за зря! Вот коли б мой Ветерок участвовал, то ваши на первом же круге нюхали ево хвост!» Такой наглости, тем более от человека, которого видит впервой, и который его Орлика не имел чести зреть, Варфоломей Спиридонович стерпеть никак не смог. А совать кукиши это у него привычка. В городе, наверное, окромя головы, пристава да иерея все удостоились такой чести. Но если бы он знал, что в спор влез ни кто-то, а коллежский асессор, столоначальник из Томска, то он бы, конечно, не поступил так опрометчиво. Но, что сделано, то сделано.

Попереживав ночь, Варфоломей Спиридонович, утром, сунув в карман жилетки две сереньких да радужную[4] и, отстояв в церкви утреннюю, метнулся в гостиницу, просить у асессора прощение. Опоздал. Отбыл тот задолго до рассвета, и, сказали, в жутком негодовании. Долго Варфоломей Спиридонович ждал губернской кары. Лишился сна, аппетита. Извел себя переживаниями до неузнаваемости. В гроб краше кладут. И напрасно. Месяц, другой минул, третий. Тишина. Успокоился Варфоломей Спиридонович. Мало-помалу жизнь вошла в прежнее русло. И вдруг, как гром с ясного неба – Птицын тут и срочно требует к себе!

2

К голове Варфоломей Спиридонович брел в самом, что ни на есть омерзительном настроении. Проклинал все: Птицына, день, когда он приперся в Б-ск, купеческое собрание, Осипова с его Соколом, рассыльного Николая, все и всех кроме себя и своей дурной привычки.

«А можа плюнуть на их всех? – взявшись за ручку большой и тяжелой двери городской управы, подумал Варфоломей Спиридонович, - сунуть им кукиш, запрячь Орлика и махнуть в Кокши. Нехай ждут».

Но ехидный рассыльный уже открыл дверь.

Прошу-с! Варфоломей Спиридонович! – и сделал полупоклон.«Радуйся, ехиднин сын!» – зыркнул на него купец и обречено вздохнув, вошел в здание.

В управе, благодаря толстым стенам и распахнутым окнам, было немного прохладнее, чем на улице. Писцы, склонившись над измаранными чернилом столами, усердно скрипели перьями. Секретарь, подперев голову кулаком, засыпал.

Появление Варфоломея Спиридоновича в управе в такую жару, да еще при полном параде заставило писцов отложить свои орудия труда и с любопытством воззреть на появившегося. Секретарь, широко зевнув и мелко перекрестив рот, потянулся.

От общего внимания Варфоломею Спиридоновичу помнилось, что все знают причину его прихода, поэтому и таращат буркалы.

У себя, сам-то? – спорил он секретаря, кивнув на дверь кабинета головы.Нету-ка, - лениво ответил тот, откинувшись на спинку стула.А где?А Бог его ведает. Он нам не докладывается. Заложив руки за спину, Варфоломей Спиридонович стал расхаживать от стены к стене. Писцы с усердием заскрипели перьями.

А коллежский асессор, господин Птицын, где? – вновь остановившись около секретаря, спросил купец.Какой Птицын? – недоуменно посмотрел на него секретарьПисцы затихли.

Варфоломея Спиридоновича эта игра в незнанку стала раздражать. «Выкобенивается, как вошь на гребешке, - подумал он, с ненавистью глядя на секретаря, - дураком приставляется!» а в слух зло пояснил:

Тот самый, который из Томска прибыл!Тут дверь растворилась и в кабинет, тяжело отдуваясь, вошел голова Федор Федорович Доброходов.Уф… и печет же на улице-то, а?! Чисто в аду! – и увидев, Рогожина спросил, - ты, Спиридоныч, ко мне штоль?«И этот придуряется!» - подумал Варфоломей Спиридонович и еще больше насупившись, пробурчал:

Коли звал по делу, так толкуй, а нет, тады я пошел.Федор Федорович, утерев лицо от пота, посмотрел на Рогожина так же недоуменно, как и секретарь.

Спиридоныч, ты случаем лишку не принял? На солнце долго не стоял? Хто тя вызывал?Терпенье Варфоломея Спиридоновича лопнуло и он, потрясая руками, заорал:

Хто, хто! – передразнил он голову – ты да этот асессор заморыш!Какой асессор? – спросил Федор Федорович, отступив за стол, так как купец показался ему не совсем здоровым.У-у-у, - промычал Рогожин, скрипнув зубами. – Коллежский… Птицын,.. какому я на Татьянин день кукишем едва глаз не выколол… и… давеча прибег ко мне, тобой посланный Микола, иди, говорит, … голова зовет,… там Птицын приехал, асессор. Тебя желают видеть!Микола, говоришь, от меня прибег? – спросил голова, прищурившись и чуть подавшись вперед.Ну да, он самый, ехиднин сын.И тут Федор Федорович расхохотался. От души.

Ох! – простонал он, утирая выступившие слезы, - ох, Микола … ох, сукин сын, а! Ну, уморил, … как он тебя одурачил-то, а? Ить он, Варфоломей Спиридонович, уж третий день как мной со службы прогнан. А тебе он, как я разумею, за кукиш на Петра-капусника[5] одурачил! Как никак, а дюже крепко ты его задел, принародно-то сунув кукиш.Теперь, когда ситуация разъяснилась, захохотали все акромя Рогожина. Тот, осознав, что, стал жертвой розыгрыша бывшего рассыльного, выскочил на улицу. Но шутника он, конечно, ни в этот день, ни на следующий, чтобы учинить расправу, не нашел.

Но зато никто в городе кукишей от него больше не видел.

[1] Изогнутая деревянная лопатка, которой выколачивают бельё при полоскании.

[2] Руководитель городской думы.

[3] 1 \ 14 мая.

[4] 200 и 100 рублёвые купюры.

[5] 12 \ 25 июня.