Кровавые волны Горечи

Пролог

Все места в «вишенке»[1] были уже заняты, и Ванда опустилась на единственное свободное сиденье в конце салона рядом с довольно крупным мужчиной с крепко забинтованным большим пальцем левой руки, который отвернулся к окну и махал здоровой правой рукой кудрявому парню лет восемнадцати, стоявшему на тротуаре. В этот момент автобус тронулся, и сосед Ванды выпрямился на сиденье. Боковым зрением Ванда ухватила его волевой профиль, и её сердце ухнуло.

Вениамин.

Облик импозантного хозяина «языческого капища», капитана дальнего плаванья (мужчины её мечты), с которым при весьма необычных обстоятельствах она познакомилась в сентябре прошлого года, когда гостила на даче своей закадычной подруги Леонидии[2], она, конечно же, забыть не могла.

– Вениамин, здравствуйте, – воскликнула Ванда.

– Добрый день, Ванда, – широко улыбнулся мужчина и протянул ей для приветствия незабинтованную правую руку.

Рукопожатие в пространстве, стесненном спинками расположенных спереди кресел, оказалось крепким, тёплым и не слишком коротким.

– На дачу? А что с вашей рукой? – задала сразу два вопроса Ванда, взволнованная случайной встречей с мужчиной, о котором она не переставала вспоминать все девять месяцев.

– На дачу, да. Вот видите, – Вениамин приподнял частично загипсованную кисть левой руки, – палец сломал, поэтому добираюсь общественным транспортом. А вы какими судьбами? К подруге?

– Да, к Леонидии еду. А как вы палец сломали? Несчастный случай?

– Можно сказать и так. Для меня не очень счастливый, а для котёнка наоборот.

– Какого котёнка?

– Да соседский котёнок испугался визгливой собачонки меньше себя размером и сиганул на дерево, а слезть сам не умел. Пришлось ему помочь. Только вот ветка не выдержала моего веса, и я не слишком удачно упал, сломал палец. Но ничего, доктор говорит, что легко отделался. Через три недели палец будет как новый.

– А мы с Лёней тоже на дачу собираемся, на пару недель. Мне в этом году отпуск в июне дали, будем светлыми ночами наслаждаться, комаров кормить и соловьёв слушать. Лёня говорит, что я – её муза, вдохновение ей привезу.

– Вдохновение? Леонидия стихи пишет или картины? – удивился Вениамин.

– Нет, только прозу. Исторические романы. Помните, вы ей деревяшку подарили, на ней ещё руны были нацарапаны? Лёня про неё тааакую книгу написала, зачитаешься. Только вот у подруги «неписун» сейчас, как она это называет. А я – своего рода спасение от этого бедствия. Мы с Лёней всегда что-нибудь интересненькое придумаем.

Автобус медленно тащился по запруженному транспортом проспекту, ведущему на кольцевую дорогу. Ванда, плохо переносившая такие поездки, предварительно выпила несколько таблеток пустырника, да ещё ночью в поезде не особо выспалась и во время разговора непроизвольно зевнула.

– Вы, наверное, спать хотите? Отдыхайте, ехать ещё почти полтора часа, – предложил Вениамин.

Ванда, закрыв глаза, откинулась на спинку кресла и почти сразу же уснула. А когда автобус совершил резкий поворот на перекрёстке, голову Ванды увлекло вправо, и она удобно угнездилась на крепком мужском плече. И Вениамин был совсем не против. Он сидел, боясь шелохнуться, и уголки его губ чуть поднялись в лёгкой счастливой улыбке.

*

– Ванда, просыпайтесь, подъезжаем.

– Уже? – спросила сонная Ванда. – Так быстро?

– Да. Вы так вкусно спали, что мне было жаль вас будить.

Автобус действительно подъезжал к торговому центру, на первом этаже которого располагался автовокзал.

Ванда тут же выхватила взглядом встречающую её Леонидию, одетую, как обычно в свою «летнюю форму» – джинсы и футболку. И как только задняя дверь «вишенки» открылась, выскочила из автобуса и заключила подругу в объятия.

Ванду распирало, и она затараторила:

– Привет! Представляешь, с кем я в автобусе ехала? С Вениамином! Даже мечтать о таком не могла. Ты же знаешь, я всё это время о нём думала… Ой, – спохватилась Ванда, увидев, что автобус закрыл двери и тронулся. – Подождите! Мой чемодан!

Ванда резко обернулась и чуть не столкнулась с Вениамином. На плече мужчины висел объёмистый рюкзак густо-синего цвета, а его правая рука сжимала выдвижную ручку матерчатого чемодана на колёсиках, с которого во все стороны глазели разноцветные кошачьи мордочки. «Он слышал», – смутилась Ванда. И весёлые искорки в синих глазах Вениамина это подтвердили.

– Добрый день, Леонидия. А я вам подругу доставил в целости и сохранности и с багажом.

– Здравствуйте, Вениамин. Спасибо, – с улыбкой сказала Леонидия.

– А что у вас с рукой? – задала она ожидаемый вопрос.

– Упал, очнулся, гипс. А если серьёзно, с дерева неудачно свалился.

– С дерева? – удивилась Леонидия, оглядев крепкую высокую мужскую фигуру.

– Вениамин котёнка от собаки спасал, – встряла Ванда, уже оправившаяся от смущения. – Он на дачу едет, – выдала она очевидную истину.

– Мы тоже собираемся на дачу, только собраться надо. Муж завтра отвезёт после работы, – добавила Леонидия.

– Тогда до встречи в «Южном», жду вас в гости, – сказал Вениамин, – я дней десять там точно пробуду. – И мужчина бросил выразительный взгляд на Ванду.

*

Поздним светлым вечером следующего дня подруги сидели на веранде дачного домика Леонидии. На столе мерцала антимоскитная свеча, а над столом витали ароматы свежезаваренного чая – классического цейлонского, который шёл от рыжей кружки Леонидии, и характерный мятный от жёлтой кружки Ванды (она бросила в неё пару размятых листиков мелиссы).

Утром подруги проснулись поздно – ночью долго обменивались новостями и болтали о своём, о «девичьем». День прошёл в заботах – поливали три грядки, по очереди косили газон электрическим триммером, приготовили нехитрую еду, сходили на залив искупаться, затопили баню, напарились и спать пошли уже за полночь. А перед сном решили, что завтра нажарят фирменных Вандиных чебуреков и пойдут в гости к Вениамину. Уж очень Ванде не терпелось.

*

На участке Вениамина с прошлого сентября произошли значительные изменения. Он зря времени не терял – за забором из горбыля виднелось основательное сооружение, разделённое на три равных части – то ли гараж, то ли ангар.

Вениамин искренне обрадовался приходу подруг.

– Добрый день, девушки, – весело поприветствовал он Леонидию и Ванду, открывая калитку.

– Здравствуйте, – дуэтом ответили подруги.

– Вы приглашали – мы явились-не запылились, – Ванда, женщина-праздник, как она сама себя называла, не могла обойтись без прибаутки. – А мы чебуреков наделали, много, самим не справиться, – добавила она, потрясая зелёной пляжной сумкой, в которой на сей раз лежали не полотенца, а прозрачный контейнер с золотистыми хрустящими пирогами.

– Здорово, я как раз проголодался, – радостно среагировал Вениамин и повёл подруг к своему необыкновенному дому с крышей, поросшей сочной июньской травой.

Подруги расположились на веранде, где с осени мало что изменилось, разве только в дальнем углу появилась большая напольная ваза в форме амфоры, в которой стоял букет из прошлогодних камышей.

– Пойду включу чайник и подогрею ваши потрясающие чебуреки, – доложил Вениамин, пошевелив носом, вдыхая аромат сочных пирогов, и направился в глубину дома.

После сытного ужина, во время которого компания не ограничилась чаем, а «раздавила» на троих бутылку сухого красного вина, привезённого хозяином дома из Южной Африки, Вениамин вдруг спохватился:

– Леонидия, вы же читаете по-английски?

– Да, конечно, я пятнадцать лет работала переводчиком.

– Отлично. Тогда у меня для вас кое-что есть.

Вениамин ушёл и тут же вернулся.

– Вот, наверное, вам будет интересно. Друг подарил на день рождения, он у меня оригинал. Возьмите, потом когда-нибудь вернёте, когда прочитаете, – с этими словами он протянул Леонидии антикварного вида том, изданный ещё в начала прошлого века.

Подруга Ванды взяла книгу, на коричневом кожаном переплёте которой готическим шрифтом было вытиснено слово Landnamabók[3], открыла её и погрузилась в чтение. Окружающий мир для неё перестал существовать.

– Вениамин, а что вы там построили? – Ванда кивнула головой в сторону сооружения на другом конце участка.

– Да это хозблок – гараж для машины, катера и мастерская. Хотите, покажу?

– Да, конечно.

Дело было не в любопытстве – не сказать, что Ванду так уж интересовали гаражи, просто ей очень хотелось остаться наедине с мужчиной своей мечты. И Вениамин повёл Ванду к хозяйственной постройке.

А Леонидия буквально впитывала в себя каждую строчку, напечатанную на пожелтевшей, похожей на пергамент бумаге. Прочитав первую часть, она вернулась обратно в двадцать первый век, подняла голову и стали искать взглядом подругу и хозяина дома. Под навесом хозяйственной новостройки, опирающимся на толстые сосновые брёвна, она увидела две фигуры, рослую мужскую и невысокую женскую, слившиеся в объятии. Леонидия удовлетворённо хмыкнула и поняла, что она, наконец-то, пристроила свою подругу. Она снова вернулась к книге, которая открылась на предпоследней главе второй части, и прочла:

Одного человека звали Торбьёрн Горечь. Он был викинг и злодей. Он прибыл в Исландию со своей семьёй. Он занял тот фьорд, что теперь называется Горечь, и поселился там.

Немного времени спустя Гудлауг, брат Гильса Челночный Нос, разбил свой корабль о тот мыс, что теперь называется Гудлаугов Мыс. На берег выбрались Гудлауг, его жена и дочь, а другие люди погибли. Они пришли к Торбьёрну Горечь, а тот убил взрослых, а девочку взял на воспитание. Когда об этом узнал Гильс Челночный Нос, он приехал и отомстил за своего брата. Он убил Торбьёрна Горечь и ещё других людей.

[1] Местное название небольшого автобуса ярко-красного цвета.

[2] Об этих событиях рассказано в прологе первой повести цикла «Путь к Вершине».

[3] «Книга о занятии земли» — один из важнейших источников по колонизации Исландии, созданный в XI веке исландским историком Ари Торгильссоном (1068–1148). В книге перечислены около 400 скандинавских переселенцев, высадившихся на берегах Исландии между 850 и 930 годами. Распределённые между ними земли географически упорядочены и перечислены. Автор книги указал границы первых исландских поселений, привёл краткие характеристики поселенцев, частично изложил их биографии, перечислил предков и потомков вплоть до XI столетия. Несмотря на отдельные неточности, «Книга» имеет огромное историческое значение.

Часть первая

Не остаётся след людей на водной глади.

Но шли, хоть что ждало вдали, они не знали.

Один другому шёл вослед за лучшей долей,

Среди других покинув брег своею волей.

(Ольга Гусева)

Глава 1

Узнал Торбьёрн, что за морем есть остров, до которого при попутном ветре ходу семь дней, а если повезёт, то и вовсе только пять. И можно на том острове взять столько земли, сколько успеешь развести костров от рассвета до заката, чтобы от нового костра был виден дым предыдущего. И нет на том острове никаких конунгов и ярлов, и подушных податей там тоже нет, господствует там только закон, и каждый свободный бонд[1] вольно живёт на своей земле. Поговорил о том Торбьёрн со своими людьми и со своей женой Гейрдис. И решили они снарядить корабли и отправиться на новую родину.

*

В Западной Норвегии жил знатный человек по имени Кетиль ярл. У него было много земли, и множество отважных людей присягнули ему на верность.

Жена ярла Гудбьёрг родила ему трёх сыновей – Гуннара, Гудлауга и Гильса – и дочь Гейрдис. Были у него и ещё дети от других жён и наложниц.

А в соседнем фьорде стояла усадьба богатого и влиятельного Торбьёрна хёвдинга[2]. Он был викинг и ходил в походы. Торбьёрн по прозвищу Горечь отличался статью и красотой, и у него было много серебра и всякого добра. Однако люди говорили, что Торбьёрн имел дурной характер и вызывал на поединок всякого по любому поводу.

Жена Торбьёрна Ингвильд умерла прошлой зимой, разрешившись от бремени хилой дочерью, которая вскоре последовала за матерью.

Ярким пологом меди и злата

Разлетелись, рассыпались пряди.

Их огонь принял пламень, как брата,

Напоённый достоинства ради.

Дочь ушедшая славного рода,

Безупречно и гордо ступая

Под пологом домашнего свода,

Оставалась горда, умирая.

«Как же холодно» – крикнуть хотелось,

Но ничто бы её не согрело.

И как мало бы ей ни осталось,

А тепла её сердце хотело.

Только зимним дыханием ветер

Обнимал, проникая сквозь стены.

И потом улегся горький пепел,

Чёрным лег на снега ещё белы.

Торбьёрн проводил Ингвильд в последний путь достойно, но не выразил по поводу её ухода печали, только произнес над ней сухую вису:

– Смертью стылой змеев[3] снежной

Сив обручий[4] в Хель[5] спустилась,

Нынче не была Эйр[6] щедрой,

Ньёрд секиры[7] стал свободным.

Торбьёрн не любил Ингвильд, хоть была она видной женщиной и твёрдой рукой вела хозяйство. Он женился на ней, позарившись на плодородные земли, что дал ей отец в приданое. К тому же Ингвильд так и не подарила ему сына и наследника. Очень быстро утешила Торбьёрна пепельноволосая Хэрфрид, которую ещё весной взял он в свой дом по договору с дальним родственником — тот обещал Торбьёрну выделить корабль и своих людей для походов на запад и сдержал своё слово.

Сумраком ночи уж кутались злаки.

Поодаль берега вод быстрохладных

Девушка древние резала знаки,

Знаки сложились ни ровны, ни ладны.

В доме отца её встретили бранью:

«Гости у нас, помогла бы по дому…»

«Разве гостям я обязана данью?

Будет довольно любезного слова».

Сделались дерзкие речи медовы,

С гостем она говорила иначе.

Плещут во взгляде солёные волны,

Пряди ни светлы, ни темны не прячет.

Водного волка получит наш хёвдинг -

Воля отца, не изменит он слову.

Торбьёрна кров, оставленный Ингвильд,

Будет теперь изукрашен по-нову.

Хороша была Хэрфрид-травница и обладала она особым даром. Будь тот дар светлей, сочли бы её вёльвой, однако закрепилась за девой другая слава – перешёптывались люди за её спиной, называя Хэрфрид колдуньей. Была ли тому виной её мать, колдунья из Финнмарка[8], или же взгляд прекрасной девы, способный погрузить в морок даже самого сильного мужчину, этому поспособствовал.

Хоть объятия Хэрфрид были сладки, как мёд, что привозили из полуденных земель, и почти каждую ночь брал её Торбьёрн на свое ложе, однако неспособно было чрево этой женщины породить новую жизнь. Поэтому подумывал Торбьёрн Горечь о том, чтобы взять себе новую жену.

Сын – это счастье, хотя бы на свете отца не застал он; не будет и камня у края дороги, коль сын не поставит[9].

Люди в усадьбе относились к Хэрфрид с недоверием, лишь Торхейд, самая младшая сестра Торбьёрна, от свободной, но незнатной наложницы его отца, тянулась к Хэрфрид всей душой. И Хэрфрид отвечала взаимностью на тёплые чувства девочки. Торхейд была слаба здоровьем, и это, в дополнение к её происхождению, вызывало пренебрежение со стороны Торбьёрна. Лишь память о покойном отце, отличавшем мать Торхейд среди всех женщин в своём доме, не давала перерасти этому пренебрежению в открытую ненависть.

Тёмный мех хоть не густ, но сияет

По опушке плаща её славно.

Серебра лунный блик оттеняет,

Хоть не часто, наряд её хладно.

Сладка горечь целебного взвара,

Исцелившая немочь чужую,

Но одной одарившая силой

Отняла её доля другую.

И опять злаки вечер окутал.

У реки она резала знаки.

Но их будто бы морок запутал,

И обрезала палец некстати.

Усмехнулась внезапной догадке,

Остро-резко мелькнула улыбка.

«Поглядим», – прошептала украдкой,

Побредя средь туманности зыбкой.

Хэрфрид – благодаря своим целебным отварам и щедрым жертвам богине Эйр – удалось поставить Торхейд на ноги, и та в свои четырнадцать зим обещала стать настоящей красавицей.

[1] Бонд – в Деревней Скандинавии свободный землевладелец

[2] Хёвдинг – у древних скандинавов вождь, предводитель, вождь херада (округа), иногда области (фюлька), звание ниже ярла и конунга

[3] Смерть змеев – зима

[4] Сив обручий – женщина, здесь – Ингвильд, Сив – богиня, жена Тора

[5] Хель – богиня смерти в скандинавской мифологии, также место, куда попадали люди, умершие своей смертью

[6] Эйр – богиня врачевания в скандинавской мифологии

[7] Ньёрд секиры – мужчина, воин, здесь – Торбьёрн, Ньёрд – бог моря в скандинавской мифологии

[8] Финнмарк – один из норвежских фюльке (областей) в Древней Скандинавии, там жили финны, т.е. саамы, которых скандинавы считали самыми сильными колдунами

[9] Фрагмент из песни "Речи Высокого", "Старшая Эдда", древнескандинавский поэтический памятник

Глава 2

Наступила зима, и Торбьёрн со своими людьми прибыл на йольский пир в усадьбу Кетиля ярла. Мужчины, сидевшие за длинным столом в бражном зале, уже чуть разомлели от выпитого и съеденного. Кетиль был могущественным и знаменитым ярлом и очень любил почести. Торбьёрн сказал:

− Я сочинил хвалебную песнь в твою честь, Кетиль, и хотел бы, чтобы ты её выслушал.

Услышав это, Гуннар, самый старший сын Кетиля, встал со своей скамьи и сказал:

− Я тоже хочу сказать хвалебную песнь о тебе, отец.

И тогда решили Торбьёрн и Гуннар посостязаться в скальдическом мастерстве, ведь каждый из них был известен на своей земле как искусный скальд.

− Тогда я скажу мою песнь первым, если тебе, ярл, так будет угодно, − сказал Торбьёрн.

− Первым должен я сказать свою песнь, − возразил ему Гуннар, − потому что я — сын хозяина дома.

− Не будем доводить дела до ссоры, а предоставим решение ярлу, − ответил Гуннару Торбьёрн.

А Кетиль ярл объявил:

− Пусть Торбьёрн скажет свою песнь первым, раз ему так этого хочется. Думаю, ты, сын, не обидишься на такое моё решение.

Тогда Торбьёрн встал и сказал хвалебную песнь, которую он сложил в честь Кетиля ярла:

− Дрота дуб[1] державный

Древо Улля[2] гордо

В Гёндуль грозе[3] держит –

Громок клич рта борта[4] –

Ношею над шеи[5] –

Ньёрда сходки стали[6].

Портит пиво карлов[7]

Пенное не зря скальд.

Битва была жесткой – Бились вои грозно – Ската – скалы – тропы[8] – Свидрир в ней секиры[9] Воев всех ярей был – Волчью сыть[10] все множа – В шлемах шум глушил слух[11] – Шелест ветра звали.

Жатва[12] была жаркой, Жал лязг стали[13] – громкий, Кетиль крови жажду Крачки пресёк сечи[14].

Слышал Сурт метели Скёгуль[15] о той битве, Рассказал то Рёгнир Рати[16], славой знатный, Как кружились птицы Колчана[17] у моря, Скильвинг где сражался Сельди острой брани[18].

Браги боя[19] смелый – Был в пурге Бивлинди[20] – Стягов стен не видел, Стяги были сзади[21] – Лучшим среди лучших Ливня Херьян Хёгни[22]. Волны вьются мёда Вака[23], красят ярла.

Долом дым стелился, Добро[24] мнили вои. Кетиль крови жажду Крачки пресёк сечи.

Говорили громко – Грозный делил кольца – Други дротов[25], славя Доблесть и победу Хара Халы искры[26] – Хваля стержней ража[27]. Молвил Мидьюнг правду Мерной речи звонкой[28].

Квасира кровь[29] льется Кетиля в честь ярла Глаумара грома Гель[30] премного-рьяно. Скальд себе не просит Сидхётта у копий[31] Огнь обручий[32] яркий, Но коль даст, возьмёт он.

Когда Торобьёрн закончил и опустился на скамью, Кетиль ярл обратился к сыну:

− Гуннар, как тебе нравится эта песнь?

− Она напыщенна и резка, совсем под стать нраву Торбьёрна, − ответил Гуннар.

− Ну, теперь ты говори свою песнь, Гуннар! – сказал ярл.

Гуннар не заставил себя долго ждать, и его песнь была такой:

− Ясень ярости секирной[33]

Явнхара[34] призвав, великий,

Победил врагов у моря,

Рады были ратны прутья[35],

Ривенгёвлы ресниц[36] пели

Песни в честь его, как вои

Возвратились к крову-дому,

Взяв большие боя бармы[37].

Альсварт алых стягов битвы[38],

Щедро золото деливший,

На престоле своем сидя,

Раздавал советы мудры

Всем, кто спрашивал о чем-то,

Амы его верны сечи[39]

Рядом с ним вкушали кубки

С брагой пенной, его славя.

В сходках стали[40] всегда ратный

Впереди сражался стягов,

Впредь так будет, то бесспорно,

Кетиль ярл таков от роду.

Страха Скирнир речи турсов[41]

В сердце никогда не ведал,

Духом Двалин меча[42] остра,

Доблестью и словом крепок.

Оин Одрёрира влаги[43]

Ори Одина сорочки[44]

Славит песней, связным словом,

О делах поет преславных

Уда упряжи волн волка[45],

Хвалит Хваля палки битвы[46],

Плату племени скал[47] твердых

Прут щита[48] сдержать не может.

Когда Гуннар закончил, ярл спросил Торбьёрна, как ему нравится эта песнь.

Торбьёрн отвечал:

− Песнь эта такова, будто в неё перебавили мёду, к тому же она ничтожна. И я скажу почему – в ней нет стева[49]. По моему мнению, ты, Кетиль, достоин большой хвалебной песни со стевом, а сын твой отказал тебе в этой почести.

Тогда Кетиль ярл обратился к людям, присутствующим на пиру, и спросил их мнение. И все признали, что победу в этом словесном поединке нужно отдать Торбьёрну, так как его песнь намного искуснее, чем песнь Гуннара, да и наличие стева её явно красит. Торбьёрн был доволен этим. Тут он почувствовал на своём лице восхищённый взгляд Гейрдис, сидевшей на почётном месте за женским столом. Торбьёрн и раньше заметил, как расцвела дочь Кетиля ярла, и каким достоинством светятся её глаза, и подумал он, что не найти ему лучше жены, чем Гейрдис.

А раздосадованный Гуннар вышел во двор. И только студёная вода из колодца охладила его горячую голову, как приметил он Хэрфрид, которая выходила по нужде и сейчас возвращалась в дом. Хэрфрид тоже увидела Гуннара, и под взглядом её колдовских глаз забыл он обо всём на свете, лишь одну Хэрфрид видит, лишь о ней все мысли его…

Досада во взгляде внезапном

Сменилась восторгом великим.

С запалом, как в деле опасном,

Рассыпались всполохи-блики.

Что искры огня её взгляда,

Что волны теперь это пламя,

С внезапностью доли играя,

Окажется ль мёд этот ядом?

И сказал Гуннар вису, глядя на женщину:

– Мёда Мардёлль[50] ясной

Месяцы век[51] ярко

Тёрна троп китовых[52]

Теплом озарили –

Волны льна[53] прекрасны –

Красотой пленен я –

По плечам струятся –

Ниток Нанны[54] сладкой.

А польщенная Хэрфрид подумала, что Торбьёрн никогда не говорил ей таких слов, и кольнула её сердце обида на Торбьёрна. А Гуннар – то ли хмель ударил ему в голову, то ли чары женщины действительно настолько затмили его разум – привлёк Хэрфрид к себе и стал целовать её с такой страстью, как никого ещё не целовал в своей жизни. На беду узрел это проходящий мимо человек Торбьёрна.

Поспешил Торбьёрн во двор, и убедился, что правду сказал его человек.

– Silkifuþ![55]

Грубое слово, сорвавшееся с языка Торбьёрна, привело Гуннара в себя. Он оттолкнул Хэрфрид, и рука его стала искать меч, оставленный при входе в дом.

Поединка чести было не избежать. Знал Гуннар, что стерпеть такое оскорбление для Торбьёрна немыслимо.

В хольмганге[56] сошлись почти сразу. Ярость Торбьёрна сначала оказалась ему плохой помощницей — он размахнулся, ударил мечом наискось, рассекая воздух. Но Гуннар ловко уклонился и нанёс ответный удар. Казалось, что Торбьёрн на мгновение потерял опору, однако он увернулся, выстоял. Зубы его скрипнули. Оба клинка одновременно сверкнули в бледном свете луны, пробившейся из-за туч. И клинок Торбьёрна нашел цель. Губы Гуннара дёрнулись в беззвучном вскрике, и старший сын Кетиля ярла упал на холодную влажную землю, чтобы больше никогда не подняться.

За этим наблюдала Гейрдис, Гуннарова сестра, вышедшая из дома вслед за Торбьёрном. Она всё слышала и всё видела, а когда скоротечный поединок завершился, развернулась и вошла обратно в дом.

Хоть справедливость поединка чести признали все, но, как бы там ни было, поселилась между семьями Кетиля ярла и Торбьёрна Горечи вражда.

А Торбьёрн, как вернулся домой, отослал Хэрфрид к её отцу. И какое-то время спустя дошла до него молва, что Гильс, младший сын Кетиля ярла, прельщённый её длинными волосами цвета ясеневого пепла и чарующим взглядом холодных небесно-голубых глаз, взял Хэрфрид в наложницы.

[1] Дрота дуб – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, дрот – короткое метальное копье

[2] Древо Улля – щит, Улль – бог-лыжник у скандинавов

[3] Гроза Гёндуль – битва, Гёндуль – валькирия

[4] Борт рта – губы

[5] Ноша шеи – голова

[6] Ньёрд сходки стали – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, сходка стали – битва, Ньёрд – бог моря

[7] Пиво карлов – мёд поэзии, портить мёд поэзии – слагать стихи, карлы – дверги (карлики)

[8] Тропы ската – море

[9] Свидрир секиры – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, Свидрир – одно из имён Одина

[10] Волчья сыть – трупы

[11] Слух – хейти (одночленный заменитель существительного обычной речи, поэтический синоним) ушей

[12] Жатва – хейти битвы

[13] Жала стали – мечи

[14] Крачка сечи – ворон

[15] Сурт метели Скёгуль – мужчина, воин, здесь – Торбьёрн, метель Скёгуль – битва, Скёгуль – валькирия, Сурт – имя великана

[16] Рёгнир рати – мужчина, воин, здесь – дружинник Кетиля ярла, Рёгнир – Один

[17] Птицы колчана – стрелы

[18] Скильвинг сельди брани – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, Скильвинг – Один, сельдь брани – меч

[19] Браги боя – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, Браги – бог поэзии

[20] Пурга Бивлинди – битва, Бивлинди – Один

[21] Перед стягами, т.е. впереди всего войска сражались самые отважные воины

[22] Херьян ливня Хёгни – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, ливень Хёгни – битва, Хёгни – конунг-воитель. Херьян – одно из имён Одина

[23] Волны мёда Вака – мёд поэзии, Вак – Один

[24] Добро – хейти золота, награды

[25] Други дротов – дружинники, воины

[26] Хар Халы искры – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, искра Халы – секира, Хала – великанша, Хар – одно из имён Одина

[27] Стержни ража – воины, раж – хейти битвы

[28] Мидьюнг мерной речи – скальд, здесь – Торбьёрн, Мидьюнг – имя великана, мерная речь – поэзия

[29] Кровь Квасира – мёд поэзии, Квасир – существо, возникшее из слюны асов и ванов, древнескандинавских богов, отличавшееся большой мудростью, убитое затем двергами (карликами). Дверги взяли кровь Квасира, смешали её с мёдом – так получился мёд поэзии

[30] Глаумар грома Гель – мужчина, воин, здесь – Торбьёрн, гром Гель – битва, Гель – валькирия, Глаумар – имя великана

[31] Сидхётт копий – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, Сидхётт – Один

[32] Огнь обручий – золото

[33] Ясень ярости секирной – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, ярость секирная – битва

[34] Явнхар – Один

[35] Ратны прутья – воины

[36] Ривенгёвлы ресниц – женщины, Ривенгёвла – имя великанши

[37] Боя бармы – ратная добыча

[38] Альсварт стягов битвы – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, Альсварт – имя великана

[39] Амы сечи – воины, Ам – имя великана

[40] Сходки стали – битвы

[41] Скирнир речи турсов – мужчина, правитель, здесь – Кетиль ярл, Скирнир – слуга бога Фрейра, речь турсов – золото, турсы – великаны

[42] Двалин меча – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, Двалин – имя дверга (карлика)

[43] Оин Одрёрира влаги – скальд, здесь – Гуннар, влага Одрёрира – мёд поэзии, Одрёрир – котел, куда был налит мёд поэзии, Оин – имя дверга (карлика)

[44] Ори Одина сорочки – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, Ори – имя дверга, сорочка Одина – кольчуга

[45] Уд упряжи волн волка – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, Уд – одно из имён Одина, упряжь волн волка – оснастка корабля, волк волн – корабль

[46] Хваль палки битвы – мужчина, воин, здесь – Кетиль ярл, Хваль – имя великана, палка битвы – копьё

[47] Плата племени скал – мёд поэзии, племя скал – дверги

[48] Прут щита – мужчина, воин, здесь – Гуннар

[49] Стев – припев в большой хвалебной скальдической песне – драпе

[50] Мёда Мардёлль – женщина, здесь – Хэрфрид, Мардёль – одно из имён богини любви и плодородия Фрейи

[51] Месяцы век – глаза

[52] Тёрн троп китовых – мужчина, воин, здесь – Гуннар, тропы китовые – море

[53] Волны льна – волосы

[54] Ниток Нанна – женщина, здесь – Хэрфрид, Нанна – жена бога света Бальдра

[55] Silkifuþ! – древнескандинавское ругательство, переводится примерно как "шелковая вагина"

[56] Хольмганг – поединок чести

Глава 3

Как пришла весна, съехались все свободные землевладельцы фюльке на тинг[1] – среди прочих и Кетиль, и Торбьёрн со своими людьми. И как-то вечером снова увидел Торбьёрн дочь Кетиля ярла Гейрдис. Страсть, вспыхнувшая в его сердце, и здравое суждение, что будет эта благородная женщина хорошей хозяйкой и славной матерью его сыновей, сошлись воедино, и решил он на ней жениться. Однако Кетиль ярл не обрадовался его сватовству. Недостаточно знатен Торбьёрн Горечь для дочери ярла – таково было его решение, да и не мог Кетиль простить Торбьёрну смерть своего старшего сына. Однако же Торбьёрн не смирился с отказом и сказал ярлу такие слова:

– Хорошо подумай, Кетиль ярл. Даю клятву, что твоя дочь станет моей женой. Осенью я приду в твой фьорд на корабле со своими людьми и заберу её силой, если твоего согласия не будет.

И добавил:

– Клён кольчуги[2] клятву –

Краку камней красных[3] –

Дал недаром, слово –

Добром или силой

В одаль[4] свой доставит –

Своё, знай же, сдержит.

Благосклонно взирала дочь Кетиля ярла на Торбьёрна Горечь, уж очень он был ей по нраву – славный воин, серебром богат, красив и уверен в себе[5]. А когда их взгляды встретились и сплелись так, что у обоих в глазах вспыхнули искры, решила Гейрдис, что будет женой Торбьёрна, во что бы то ни стало.

Умела Гейрдис добиваться того, чего хочет. Умными и сладкими речами убедила она отца, что враждовать с Торбьёрном будет себе дороже, и осенью Кетиль ярл, получив от Торбьёрна полную меру серебра, дал добро на брак, и стала Гейрдис полноправной хозяйкой в усадьбе Торбьёрна.

Люди кругом говорили о многом.

Кто-то словами кидал, как камнями.

Кто-то, таясь, обволакивал словом.

Кто-то лишь хвастал пустыми речами.

Слушала их, взгляд то смехом искрился,

То наполнялся печалью суровой.

Многое видится ей в этих лицах,

Самая суть меж надеждой и злобой.

Небо темнело над полем и лесом.

Гейрдис внимательно слушала речи,

Пользуясь слухом хорошим и местом.

Ветром и солнцем окутало плечи.

И, оглянувшись, она улыбнулась,

Ей непривычно вот так улыбаться.

Глянула вниз, как о что-то запнулась.

И продолжала гроза приближаться.

Так уж вышло, что на свадебном пиру в доме Торбьёрна звучали не только пожелания и хвалебные песни о доблести жениха и мудрости невесты, но и невесёлые речи о том, что конунг самого обширного и богатого норвежского фюльке задумал подчинить себе правителей всех остальных западных фьордов. А на тех, кто не признает его верховенство и откажется платить ему подушную подать, пойдёт он войной и силой заставит либо преклонить перед ним колено, либо погибнуть. Но, так или иначе, станет он властителем всей Западной Норвегии.

Старый Кетиль не дожил до конца зимы. Срубили для ушедшего в посмертие ярла последний дом и насыпали над ним высокий курган[6].

Гудлауг унаследовал одаль, а Гильс побратался с Торбьёрном и весной ушёл с ним в поход на запад. А когда осенью они вернулись с большой добычей, стало понятно, что времена изменились. Над всеми западными фьордами нависла угроза грабительской подушной подати, люди конунга потребовали у Торбьёрна и Гильса уплатить налог на добычу. И весной Гильс, которому товарищи в походе дали прозвище Челночный Нос, решил уйти на своём корабле в далёкую Исландию.

А в конце лета доверенный человек Гильса вернулся в Норвегию за лесом и корабельным мастером, чтобы отремонтировать в Исландии другой Гильсов корабль. И Торбьёрн узнал, что на этом острове можно взять столько земли, сколько успеешь развести костров от рассвета до заката, чтобы с места нового костра был виден дым предыдущего. И нет в Исландии никаких конунгов и ярлов, и подушных податей там тоже нет. Господствует там только закон, и каждый свободный бонд вольно живёт на своей земле. Поговорил о том Торбьёрн со своими людьми и со своей женой Гейрдис. И снарядили они корабли и отправились на новую родину.

Воды могучие падали, ярко искрясь.

Зеленью пряной и сладкой окутало горы.

Тропка, что водная змейка, вилась.

Там впереди ожидали солёные волны,

Длинный корабль, дорога на несколько дней,

Берег холодный, но истинно вольный,

Чёрные скалы – пристанище вечных огней.

Гейрдис идёт и довольна грядущею долей.

Хвойного духа развеялся вскорости след,

Вешнее солнце прикрылось изрядно к полудню

Облачным стадом, что ветер с полудня навлёк.

Горькая хвоя сменилась солёною студью.

Гейрдис светло и довольно взирала кругом,

Не тяготясь расставаньем с покинутым домом,

И любовалась бегущим в волнах кораблём,

Он ей казался довольным и даже весёлым.

Через семь дней пришли корабли Торбьёрна в Исландию, занял он тот фьорд, что теперь называется Горечь, и поселился там.

[1] Тинг – народное собрание жителей страны или фюльке

[2] Клён кольчуги – мужчина, воин, здесь – Торбьёрн

[3] Крака камней красных – женщина, здесь – Гейрдис, Крака – имя великанши, красные камни – альмандины (разновидность граната)

[4] Одаль – наследственные земли и права, связанные с ними

[5] Убийство Гуннара, старшего брата Гейрдис, было абсолютно легитимным с точки зрения древнескандинавского права, Гейрдис это понимала, и ненависть к Торбьёрну не поселилась в её душе

[6] Существование такого типа захоронений в Норвегии эпохи викингов доказано учёными, на основе археологических находок

Часть вторая

Жил огонь согревает тело,

И закон его непреложен.

Безысходно сложилось дело,

Получилось «нельзя» , но «должен».

(Ольга Гусева)

Глава 1

Три зимы прошло с тех пор, как Гильс Челночный Нос, а затем и соседский хёвдинг Торбьёрн Горечь ушли со своими людьми на новую родину в поисках лучшей доли. На земле Торбьёрна теперь хозяйничает Свертинг ярл, один из рьяных приспешников конунга, огнём и мечом объединяющего норвежские фьорды под своей рукой.

Гудлауг, из-за гибели старшего брата Гуннара унаследовавший одаль от своего отца, не отличался особой воинственностью, однако же был он сметливым и расчётливым человеком.

Будучи ещё совсем молодым, двенадцать зим назад привёз Гудлауг из торгового похода на восток много благородного серебра, а ещё красавицу жену Ульврун, дочь ярла с Гаутланда[1].

Была Ульврун не только мила и добра, но также мудра и хозяйственна – спорилось у неё в руках любое дело. Слыла она большой искусницей в женских ремёслах. К тому же голос её был так чист и звонок, что даже соловьи завидовали её песням.

Среди причудливых камней

Гуляя утром, Ульврун пела.

Вплетаясь в зарево лучей,

Звучала песня и звенела.

В свете солнца воды фьорда,

Словно шёлк, сияньем полны.

В свете звёзд земля нетвёрда,

Леса тропы – соли волны.

Тает в сумраке и песня,

Путь теряется и тает,

Камень скал ещё чудесней

Отступает, приступает…

Куда-то шёл тем утром путник.

Услышав песнь, поодаль встал.

И средь камней гуляя, отклик

Той песни в сердце прозвучал.

А вечером в гостях у друга

Спросил, чем славится округа.

Ульврун юная, дочь ярла,

Любит утром скалам петь.

И поёт она так славно…

И приятно посмотреть.

Ульврун в полдень ясный

Лён чесала свежий,

Гребень тот был частый,

Лён – что волос нежный.

Гость явился к дому,

Но не шёл к порогу.

«Знатная хозяйка,

Ульврун, дочка ярла,

И по делу бойка,

И, что солнце, светла».

Он об Ульврун речи

Сам завёл под вечер.

И когда пора уж было,

Путник смелый и могучий

Взял серебряных обручий

Столько, сколько рук хватило.

«Серебру не хватит стати

Украшать твоё сиянье,

Остроты не хватит стали

Так разить, как твоё пенье,

Золоту не хватит чести

Стать залогом сей невесте».

Очень хорошо ладили Гудлауг и Ульврун между собой. И Гудлауг иной раз не мог удержаться и не сказать Ульврун о её красоте в стихах:

Грюлы голос пряжи[2]

Горы слушать любят,

Землю слуха[3] скальда

Звон его прельщает.

Локоны Лейкн зёрен[4] –

Льются строки сами –

Блеском больно полны –

Бодна влаги[5] знатной.

Любил Гудлауг и трёх своих малолетних сыновей, но больше всего по сердцу ему была старшая дочь Гудрун, живая, дерзкая и смышлёная девочка.

Как будто ради свежести вод горных

Гудрун бежала утром к водопаду.

На деле, чтобы видеть радуг дивных

Сияние средь хладных капель града.

А после шла степенно прочь обратно.

Но целый день во взгляде пляшет еле,

И в смехе звонком тоже было слышно,

Летящих в свете перезвон капели.

И вот среди лета вернулся Гудлауг из очередного торгового похода, полные сундуки добра привёз – и серебро, и ткани шёлковые узорчатые, и сосуды из цветного стекла, и много других дорогих и ценных вещей. И тут же пожаловали соседские люди с требованием «поделиться» добытым богатством не только с конунгом, но и со Свертингом ярлом.

Рассвирепел Гудлауг, но вида не показал, наоборот, проявил напускное радушие по отношению к незваным гостям. Сказал, что проведёт точный подсчёт привезённого и доставит запрошенную долю на своём корабле. На том и порешили.

Однако же на следующее утро объявил Гудлауг своим людям, что терпеть непомерные поборы новой власти он не намерен, поэтому следует спешно в путь собираться – брат его Гильс Челночный Нос и муж сестры Торбьёрн Горечь взяли землю на новой родине, подушных податей не платят, живут вольно и голову ни перед кем не склоняют. А свободной земли на острове ещё хватает.

[1] Гаутланд (Гёталанд, Ёталанд) – остров в Балтийском море, который был в эпоху викингов под контролем гаутов (гётов, ётов), скандинавского племени, которые затем вместе со свеями сформировали шведскую нацию, совр. Готланд, Швеция

[2] Грюла пряжи – женщина, здесь – Ульврун, Грюла – имя великанши

[3] Земля слуха – уши

[4] Лейкн зёрен – женщина, здесь – Ульврун, Лейкн – имя великанши

[5] Бодна влага – мёд поэзии, Бодн – одна из чаш, в которую был налит мёд поэзии

Глава 2

С самого начала не задался поход Гудлауга, видно недостаточно щедрые жертвы принёс он богине Ран[1]. В открытом море ветер изрядно потрепал его корабли, пришлось сделать длительную остановку на островах, что лежат к северу от земель бриттов. А когда корабли Гудлауга уже почти достигли цели своего пути, налетел сильный шторм, ураганный ветер с такой яростью наполнил парус одного корабля, что мачта сломалась, и лангскип отнесло от берега. Лишь несколько дней спустя спутники Гудлауга добрались до усадьбы Гильса. А кнорр[2] Гудлауга разбился о тот мыс, что теперь называется Гудлаугов Мыс, и быстро пошёл ко дну.

Гудлаугу, Ульврун и Гудрун, по счастью, удалось ухватиться за обломок мачты кнорра, изо всех сил сражались они с ледяными морскими волнами, холод пробирал их до костей. Наконец, им удалось выбраться на берег. Все остальные люди, бывшие на том корабле, погибли.

Берег оказался обжитым – из долины тянуло дымом. В отличие от Ран, Эгир[3] благосклонно принял жертву Гудлауга – пусть он не смог урезонить свою вздорную жену-сестрицу, но сделал всё, что мог – и Гудлаугов корабль разбился во фьорде, где стояла усадьба Торбьёрна. Именно так решили ослабевшие путники, когда поздним вечером постучались в дверь стоящего на хуторе дома и увидели Торбьёрна и Гейрдис. Те выказали им своё сочувствие, дали сухую одежду, накормили и уложили спать.

А поутру выяснилось, что пребывание в стылой воде северного моря не прошло для Ульврун бесследно, она сильно простудилась. Её ослабевшее тело бил озноб, лицо то бледнело, то пылало огнём, сиплый кашель вырывался из груди, и вся она дрожала – ­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­её сотрясала лихорадка.

«Нужно послать за Хэрфрид, только она может вылечить Ульврун», – решила Гейрдис, и её человек тут же отправился за травницей в усадьбу Гильса.

Тем временем, оставив больную жену в женских покоях на попечение Гейрдис и Гудрун, Гудлауг вышел во двор вместе с Торбьёрном и рассказал ему обо всём, что с ними случилось.

Вдруг Гудлауг увидел, что люди Торбьёрна волокут тяжёлый, сырой от воды сундук, который море выбросило на берег, и затаскивают его в клеть.

– Эй, что они делают? Это мой сундук, – закричал Гудлауг.

– Это то, что принесло нам море. Такие подарки время от времени случаются, – с улыбкой ответил Торбьёрн.

– Это моё имущество, sorðinn![4], – в запальчивости выкрикнул доведённый до отчаяния Гудлауг.

Улыбка на лице Торбьёрна погасла. Он схватил топор, размахнулся, ударил, и упал Гудлауг на землю, и тяжёлый запах крови повис в воздухе, оставляя железистый вкус на губах Торбьёрна, впавшего в оцепенение от осознания того, что он сотворил.

– Торбьёрн! – окрик Гейрдис, стоящей в дверях дома, опоздал.

Не сразу Торбьёрн пришёл в себя, а, как это случилось, он сказал: – Лейрвёр сражен лесом[5] Лит прибоя стали[6]. Саги стана[7] окрик Скальд услышал поздно.

*

Хэрфрид-травница прибыла в усадьбу в тот же вечер. Она так торопилась, что чуть не загнала свою лошадь. Сообщила Торбьёрну и Гейрдис, что Гильс снарядил корабль и вчера ушел в поход.

Одного взгляда на больную хватило Хэрфрид, чтобы понять – на этот раз она бессильна.

Внешне безучастно приняла Ульврун весть о гибели мужа. Скоротечная болезнь истощила её. Сил женщины только и хватило на то, чтобы твёрдо сказать, глядя Торбьёрну в глаза:

– Я пойду на костёр вместе с мужем.

И такая решимость вспыхнула в её потухших было глазах, что никто не стал возражать.

Высказав свою последнюю волю, Ульврун впала в забытьё. И не почувствовала она, как сакс Торбьёрна вонзился в её уставшее биться сердце.

Там, в не ставшем близким месте,

Встала пламени ограда,

И не хватит бездне хлада

След затмить замолкшей песни.

А когда отгорел погребальный костёр, велел Торбьёрн своим людям насыпать над прахом Гудлауга и Ульврун высокий курган. А дочь их Гудрун оставил себе на воспитание[8].

[1] Богиня штормового моря в древнескандинавской мифологии

[2] Торговый и грузовой клинкерный корабль древних скандинавов, более широкий и вместительный, чем боевые/универсальные суда. Приводился в движение парусной тягой (один квадратный или прямоугольный парус), весла использовались только для маневрирования. Команда кнорра была относительно малочисленной

[3] Древнескандинавский бог моря. Если Ран, одновременно сестра и жена Эгира, олицетворяет более тёмную и разрушительную сторону, то Эгир считался, скорее, дружелюбным по отношению к людям богом

[4] В знаменитом исландском судебнике «Серый Гусь» сказано, что помимо «эрги» (обвинения мужчины в женоподобности) существуют лишь два оскорбления, дающие право оскорблённому убить обвинителя. Это «stroðinn» и «sorðinn». Судебник говорит о том, что за объявлением оскорбления обязательно должен следовать хольмганг, до которого обвинитель получает абсолютную неприкосновенность. Sorðinn – примерно то же, что и «fuck you» в английском

[5] Лейрвёр лес – секира, Лейрвёр – имя великанши

[6] Лит прибоя стали – мужчина, воин, здесь – Гудлауг, прибой стали – битва, Лит – имя дверга (карлика)

[7] Сага стана – женщина, здесь – Гейрдис, Сага – имя богини

[8] Так в русском переводе «Книги о занятии земли». Суть в том, что среди переселенцев в Исландию на шесть мужчин приходилась лишь одна женщина, и девочки в то время являлись значимым активом

Глава 3

Отсутствие Хэрфрид в усадьбе Торбьёрна заметили не сразу. Было известно, что она может отлучаться на целый день, когда приходит время сбора целебных трав.

Лошадка бежала и ходко, и прытко

Сквозь сумрачный мрак влажно-вязкого хлада.

Как чутко лошадки той чёрной копыто,

И глух стук галопа, и камешки градом,

И пепел влас всадницы вкруг разметался,

Её взгляд скрывая на миг или боле.

Вот дом на исходе пути показался.

И скоро стоит уж она на пороге.

Бросив гребень, Торхейд встала ей навстречу:

«Ты быстро вернулась и ночью, одна вот…»

«Свершились дела и прескверны, замечу,

Такое, что хуже навряд ли что ждёт,

Забрал Гудрун Торбьёрн, ещё не остыли

Родители дщери, убил он обоих».

«Но мужа ведь нету… в поход же уплыли».

«Как явится, скажем, путь мстит за родных».

И договорились тогда Торхейд с Хэрфрид подбить на месть Гильса, лишь только вернётся он из похода.

После того, как Гильс поселился в Исландии, взял он женой Торхейд, самую младшую Торбьёрнову единокровную сестру. Но и Хэрфрид Гильс брал на своё ложе. Однако не было вражды между Торхейд и Хэрфрид, крепка была их старая дружба. И по-прежнему питала Торхейд тёплые чувства к пепельноволосой травнице.

Солнцем полные пряди сияли.

Взгляд, печалью навечно омытый,

Затенён отголосками хвори,

Но сегодня уже любопытный,

Устремлён был на мир нелукаво.

Веря той, что её излечила,

И не ведая, что ожидало,

Никому ничего не забыла.

Промозглым серым утром вернулся корабль Гильса в Исландию. Торхейд и Хэрфрид первым делом рассказали Гильсу о том, что произошло в усадьбе Торбьёрна Горечи, да изрядно приправили свой рассказ ядом. Привело это известие Гильса в сильный гнев, однако в том гневе ярости было меньше, чем жгущего смятения: должен был Гильс мстить за брата, но кому – побратиму и магру[1], мужу родной сестры. Но Торхейд, не любившая брата за то пренебрежение, которое он ей выказывал, и Хэрфрид, ещё помнившая обиду на Торбьёрна, сумели найти такие слова, которые убедили Гильса собрать своих людей и пойти мстить побратиму немедленно. И как решение было принято, сказал Гильс такую вису:

– Вести вербы гребней[2] В море бури хуже Принесли мне-скальду, Полон жёлудь духа[3] Громом гнева много Грима сельди сечи[4]. Мстить я должен скоро, Мстить кому мне сложно.

А после вскочили Гильс и его люди на коней и поскакали к фьорду Горечь. И как были они уже недалеко от усадьбы Торбьёрна, увидел Гильс свою племянницу Гудрун.

Поутру ради свежести рос хладных Гудрун из дома выбралась до солнца, Окинув взором окоём гор статных – На миг душа, казалось, встрепенётся – И поспешила вдаль, сама не зная Куда бредёт, средь хлада гор ступая, Потом зажмурилась, припоминая песню. В тот самый миг явился Гильс за местью.

Гудрун бежала к дяде как когда-то, Стремительно, легко земли касаясь, И перед Гильсом встала ровно, статно, Вот только плача, а не улыбаясь.

Спрыгнул тогда Гильс на землю и, видя слезы Гудрун, вскипел гневом ещё больше. А его губы исторгли слова о мести. Хотела Гудрун остановить его, но Гильс её не стал слушать, вскочил на коня, пришпорил его, и понеслись всадники вперёд ещё скорее.

А Торбьёрн тем временем как будто почувствовал опасность, взял боевой топор в руку и людям своим велел вооружиться. И как вышли они из дома во двор, столкнулись там лицом к лицу с Гильсом и его людьми. Ни одного слова не прозвучало меж ними, сразу началась жестокая и горячая схватка. Горели светлые глаза Гильса нечеловеческой яростью, а рука его сжимала топор с бешеной силой. Торбьёрн Горечь был сильным и опытным воином, однако же лицо его выражало полное непонимание происходящего, и это стоило ему жизни — не успел Торбьёрн первым нанести удар, как Гильс всадил ему свой топор глубоко в голову. Упал Торбьёрн на землю, заливаясь кровью, и пришёл ему конец.

Не только хозяина усадьбы, но и многих его людей порубили в тот день Гильс Челночный Нос и его товарищи. А как сделали это, захотели поджечь усадьбу. Зашёл Гильс в дом и сказал Гейрдис выходить. Вывела Гейрдис из дома их с Торбьёрном малолетних сыновей и стала напротив брата. Ещё в доме поняла Гейрдис, что муж ее мёртв, а теперь короткого взгляда на тело Торбьёрна ей хватило, чтобы решить, какой дальше будет её судьба. Смотрела Гейрдис в глаза Гильсу, но не видел Гильс на лице её одобрения, только гордое величие. И сказала Гейрдис, что не покинет она мужнина дома, и вошла обратно и дверь за собой закрыла, и никто не посмел её остановить.

Дом подожгли, и дым взметнулся в серое небо.

Увидев дым, Гудрун, спешившая в усадьбу, побежала ещё быстрее. Залитые кровью тела и сполохи пламени над домом сказали ей, что она опоздала — зло уже свершилось. Тогда подошла Гудрун к Гильсу, гнев которого уже основательно остыл, и рассказала, как всё обстояло на самом деле.

«Сама Ульврун просилась с мужем в пламя. Без умысла случилось всё, я видела и знаю...»

Услышав слова Гудрун, Гильс оторопел. Он смотрел в побелевшие от горя глаза девочки, и краски дня для него поблёкли. Небо заволокло тяжёлыми серыми тучами, и порывы колючего северного ветра, с огромной скоростью подхватывая чёрный песок, мелкие острые камешки и обрывки растений, стали с силой хлестать Гильса по лицу. И сделался весь мир для Гильса чёрно-белым. Он безмолвно стоял и застывшими глазами смотрел на чёрную землю, на чёрное небо, на серый дым меж ними, а в ноздри ему бил горький запах гари.

[1] Свойственник, мужчина, отношения родства с которым устанавливаются по женской линии через брак

[2] Вербы гребней – женщины, здесь – Торхейд и Хэрфрид

[3] Жёлудь духа – сердце

[4] Грим сельди сечи – мужчина, воин, здесь – Гильс, Грим – одно из имён Одина, сельдь сечи – меч

Послесловие

О свершившемся

Горечи волны закатом пылали,

Горный поток преисполнился гарью.

Стыли под гнётом змеиной печали

Пепла ошмётки пред сумрачной марью.

Пепельновласая дева, чаруя

Взглядом одним, исцелявшая боли

Силою трав, горевала, тоскуя,

Не совладав с тем, что сверх её воли.

Солнечноясная дева шагала

К берегу твёрдой и лёгкой походкой.

Зверя морского дружина седлала,

И уходили за долей свободной.

Песни звучали, их слушали скалы,

Дальше их слушали горы иные,

Но оказались и камни коварны,

Пламенем путь их окрашенный стынет.

Слезы некстати слепящую сталью

Память обид, что к отмщенью взывали.

Горный поток преисполнился гарью,

Горечи волны закатом пылали.

Ингвильд

В косах, свитых на свадебный праздник,

Страстно сплетались бронза и злато.

Взгляд же спокойно и ровно скользит,

Что ручей по раздольному плато.

Кудри девичьи вились красиво,

Радостно, огненно, видно, живо…

Земля ей в приданное богата,

Чёрное, животворящее злато.

Как-то вечером, хозяйка гордо

Оглядела крова домашнего

Свод и стены, очаг грел бодро,

Ожиданием счастья грядущего,

Но пригрезился вдруг зимний хлад

И как будто густеющий мрак…

Огонь вился бесстыдно и страшно,

Страстен пламени пыл был знатно…

Подошла она к мужу и тихо

Заглянула в глаза тревожно.

От предвестия злого лиха,

От предвестия хладного ложа,

Отыскать захотелось ограду…

Отчуждение, встретив только,

Ощутила горькую правду,

Оставалось узнать лишь, сколько…

И пошла она снова к пламени

И спросила: «А что же после?»

Не явилось в ответ ей знания,

Только снег полетел сквозь осень…

И за пепельно-чёрной горечью,

Ощущалась горечь солёная.

«Разродишься зимою дочерью» −

Обещала судьба дарёная.

Шла она вот по дому, гордая,

За работой взирая пристально,

Госпожа ведь, на вид спокойная,

Только тень скользит опечаленно.

И звало её пламя истово,

Окликало тепло и искренне.

Бронза, медь, но ещё и олово,

Из двоих да одно родиться ведь…

Хэрфрид

Слиянием волн наполняется море

И смехом сияющим блещет – течёт.

Глубинно и страшно пристанище соли,

Погибелью веет и волей влечёт…

Такою же солью проникнут был ветер,

Такое же море плескалось во взгляде,

Стоявшей в неярком, но ладном наряде,

И по ветру волны волос, цветом пепел.

А горечью травной проникнуто время…

Оно у неё уходило на травы,

Особая сила и радость и бремя,

Но силы дарения тоже коварны.

И сладок до горечи мёд её речи,

И горек до сладости взгляда огонь,

Извилистый путь, словно бы покалечен,

Отмечен изломанной вёрткой судьбой.

И было ей горько, легко, одиноко,

Стоя поодаль скудеющих дров,

Глядя туда, где далеко-далеко

Черного дыма стелился покров,

Думалось: «Трое погибли, однако,

Смертная жатва, выходит богата,

Счастие, Торбьёрн, порою так кратко…

Память со временем горька стократно».

Хэрфрид шагала вдоль берега моря,

Волны поодаль её веселили,

Знала − опасно дыханье прибоя,

Знала, что норны её не забыли…

Знаков не резала Хэрфрид сегодня,

То, что хотелось узнать − уже явно.

Грозно и свеже дыханье прибоя,

Море во взгляде весёло-коварно.

Новые дали её не страшили,

Здесь оставаться ей тоже не в тягость,

Чем бы там грозы судьбы не грозили,

Море всегда возвращало ей радость.

Как бы там ни было, горечь и сладость

В жизни и в смерти, по сути, одно.

С каждого дня ухватить свою малость,

Что бы там ни было, ей суждено.

Гейрдис

Берег морской уж окутала темень,

Не было смысла ей здесь оставаться.

Белую пеной означилась отмель,

И продолжала волна приближаться.

Это привиделось Гейрдис под утро,

Но убежало за мраком ушедшим,

Гейрдис, не маясь предчувствием смутным,

Домом забылась привычно увлекшим.

Добрым и стройным порядком-укладом

Славного дома известна хозяйка,

Склоки она пресекает лишь взглядом

И к неожиданным бедствиям стойка.

Так что, когда к ним явились в несчастье

Брат и жена его, с дочерью тоже,

Не было тяжко, хоть жаль их хозяйке,

Кров и ночлег как пристало положен.

Но опоздал её окрик чуть позже,

И совершилось прискорбное дело,

И постелила последнее ложе

Принятым давеча споро-умело.

И обещала заботу их дщери

И обняла, и сказала так мужу:

«Этим двоим мы помочь не сумели,

Значит вот так уж судьбе было нужно».

Пламя пылало погибельным жаром,

Брат недоверчиво глядя – не веря…

Пусть кто другой угостит его словом,

Поздно, уже совершилась потеря…

Милость от боли укрыла ль забвеньем,

Смрадом удушливым смежив дыханье…

Знаю, что солнце в последнем мгновенье

Нежно коснулось приветственной дланью…

Проникновением солнца закатного

В вечерни танцы травного полога

Розово синим цветом обласкано

Ответвленье отрога горного.

Смеётся отблеском вод сияющих

Навстречу девушке гор череда,

И она средь лучей тающих

Тоже солнечная, ушла.

Ульврун

Полдень пронзен был солнцем,

Женщина именем Ульврун

Стояла с льняным полотенцем,

Смотрела на дочку – Гудрун.

А Гудрун плясала лихо

В сиянии солнца жарком,

Вот Ульврун сказала тихо:

«Пойдем, развлеку загадкой».

К ручью они шли недолго.

Омыли лицо и руки,

Набрали и ведра полно.

Смежила Гудрун веки,

Обративши лицо на солнце,

И развернула Ульврун

Над нею своё полотенце,

Открыла глаза тут Гудрун.

Глядит и не видит солнце.

Тихонько запела Ульврун

И убрала полотенце.

Слушала Ульврун Гудрун,

А мать очень тихо пела,

И шли то они небыстро,

Незримо тропа мелькала,

И солнце лучилось чисто.

«Что помнишь о нашей дорогое?» −

После спросила Ульврун

У дочери уже в доме.

И отвечала Гудрун,

Что помнит и песню, и солнце,

Тропу же не помнит вовсе,

И кстати, ещё полотенце

Льняное, узор по кромке…

Так в чём же была загадка?

Хотела бы знать то Гудрун…

И после смущенно робка

Спросила об этом Ульврун.

«Когда яркострельной молньей

Пронзается взор случайный,

Что помним с того мгновенья?»

«Пронзительный отблеск явный…»

Гудрун

Со временем ей вспоминалось пламя

Уже не злым, проникновенным, мудрым…

Она ни капли не боялась моря

Ни радостным, ни даже мрачно хмурым.

А люди вот порой её пугали,

Ещё воспоминанья блеска стали,

Ещё кровавый двор, и как кричали…

И как потом пронзительно молчали.

Со временем она узнала радость,

Любовь и смех её звенели ярко,

Она принять сумела жизни сладость

Всю, что была, не думая, что кратко…

И песен много спеть ей довелось,

И музыки к тем песням пребывало,

С её судьбой так многое сплелось…

Так многое она ещё узнала…

Со временем печаль её терзала,

Сильнее с каждым годом, но порой

Она как будто очень точно знала,

Что никогда не кончиться тот бой,

И что до без конца, возможно, где-то

Успеть сказать, что б не было нелепо,

Бессмысленно и тяжко завершенье,

Боль-памятью до крайнего мгновенья.

Со временем она сама взрослела,

И прежнее взрослело вместе с ней,

Она взглянуть по-разному умела,

На тех, кто окружал её теперь.

А жизнь, что птица выси, всё летела,

И всё менялось вечной чередой

Она узнала то, что уж успела,

И научилась быть всегда собой.

Нередко, ради свежести рос хладных,

Она ходила в поле рано утром

И пела небесам, просторам горным,

И иногда слова звучали гулко…

Им отзывался ветер в небесах,

И музыка рождённая в словах

Сплетаясь с ветром, пряталась в камнях,

Вилась в невидимых, но вязких нитях.

Торхейд

В доме брата ей тяжко не было,

Но и радости там не ведала.

Потому посреди дня белого

От призывных взглядов не бегала,

Но не слишком и поощряла их,

Отличая одних от других,

Выделяя особо таких,

Кто особо щедрился на них.

Раз был друг-побратим её брата

И в гостях, и по делу ещё,

Был приветлив, одетый богато,

Добр даже, но это не всё.

Ей понравилось, как её слушал,

Получилось, что будущий муж,

Ей приятственно нежило душу

Взгляд ласкало и сердце, что уж…

И она в его доме хозяйкой

Вскоре стала, но это не всё.

Со знахаркой и даже подругой

Разделилось её бытиё.

От того, что наложницей мужа

Та знахарка-подруга была,

Торхейд вовсе признаться не тужит,

Хэрфрид ей, как и прежде, близка.

И когда состоялось однажды,

То ли месть, то ли бойня, как знать…

Всё узнав, в этот миг тяжкий даже,

Муж не стал и её порицать…

И сидели они в центре дома,

Хэрфрид, Гудрун и Торхейд меж них,

Не нашлось не единого слова,

Что б звучало меж этих троих.

Так случалось не раз ещё позже,

Что втроём они пряли, иль что,

И как будто обет был положен,

В тишине совершалось всё то.

Было женщинам этим достойно

Помолчать о своём и чужом,

И вершились дела те спокойно,

Только помнили все обо всём.

О грядущем

Горечи волны закатом пылали,

Говором грозным исполнилось небо,

Радостью солнечной волны сияли

Тучи сбирались, пока ещё где-то.

Пепельновласая Хэрфрид смотрела

На беспокойные танцы прибоя.

Небо под взглядом её догорело

Темью сменилось багрянца раздолье.

Торхейд той ночью проснулась в тревоге

Вспомнила брата, жену его тоже,

Вкралось сомненье, минута не боле…

И замерла на размётанном ложе.

Гудрун на завтра узнала от дяди

Пару известий и вышла из дому.

Шла, развивались по ветру пряди,

Путь продолжался по горному склону…

Слезы не кстати, слепящую сталью

Память обид, что к отмщенью взывали.

Так и осталось за памятной гранью

Как Горечи волны закатом пылали.