Краткое изложение

Глава 1

- О, Пресвятая дева, да вот же и овин! Продолжим же за трапезой нескучную беседу. И двое спешились... Заря, горевшая на горизонте, светила жертвенным своим огнем. Огромный бук и вековые вязы, зардевшись, утопали в нём.

-Тут вонь! Немилосердно ночевать в таком нечистом месте. Не лучше ли добраться нам туда, где чище, брат? -Быть может, но дело в том, что жить хочу я, как и встать поутру я желаю с головой. Чего желал бы и тебе, брат мой, - (и старший усмехнулся.)

-Так что же пел он перед пыткой? Ты ведь оставил речь свою как раз, когда мы видели повешенную девку. Смердящий запах от нее терзает нос мой и поныне. Но в тоже время я безумно рад, что вздернули ее. Ведь рента рентой, а закон- то надо чтить. А все эта проклятая чума. И как господь наш милосердный такие скверны допускает? Коль не было б чумы, быть может, эти нечестивцы не пожгли бы Тауэр?

- Господь всемилостив. Не богохульствуй! Ты хочешь знать, что пел Джон Болл, когда ему вязали руки? А пел он то, что все едины, что каждый должен жить в трудах и что Адам наш шёл по полю, железом землю разрывая, а Ева знай себе пряла, а кто был дворянином неизвестно. -Так дворянином был господь? - Я что и говорю. Великий Зодчий , улыбаясь, как надоели эти песни, тревожил ему пальцы молотком. - А тот? - Ну, сразу замолчал. Но начал песнь свою он снова, когда плеснули маслом в нос. Признался, что хотели они чернью схватить, о боже, Короля! Водить его с собой в отряде, пытаясь выдать все народу, как будто он, король, признал их действия, желанья; признал, что стал им братом! - Эдуард? - Да где ж ты видел, чтоб священный, родившийся для блага, стал братом йомену? «Очнись!»- сказал и я ему тогда. Но Болл, харкая мне в лицо, забылся… - Проклятый запах! В одной ноздре все та же девка, в другой - свиное естество. Тьма надвигается. Костер? - Придется. Хоть и не хочу я быть заметным, однако, волки, брат, снуют и тут и там. И ветер, дождь, луна и звезды скрылись… - Достань же хлеб и эль… К тому же вот в мешке моем баранья нога. Она хоть и сушена, и малость не свежа, всего неделя ей, когда трактирщик с Кентерберри, моля, просил ее принять. - В обмен на что? - В обмен на жизнь. К тому же бросил он к ноге свой кошелек. И все, что было в нем... Нога была в довесок, как и дочь. - О боги! - Ну, а что ж? Не я с мятежниками пировал. Не я кричал о смене власти. Не я давал им свой приют. Не я, а он! Что ж, все подвластно воле провиденья, за все надо платить: и дочь была мне та в награду. - Она была мила? - Как роза поутру. Нераспустившийся бутон. Сорвавши, вдруг почувствовал я счастье, вмиг очутившися на небесах. О, эти косы, стан, сукно, трещавшее в ладонях, на соломе, и детский этот крик… - Ты грешен, брат! - Как все мы. Осуждаешь? - Нет. Благое дело проучить бродягу. Слыхал я, в том трактире немало головы сложило и братьев наших во Христе, да и рожденных благу общему дворян. - Ты прав: гнездо было поганым. Его сожгли со всем двором. - А сам трактирщик? - Был отпущен. С подрезанными жилами и голым. Ту милость даровал ему отважный Уолрот. Вернемся к пытке? Джон пел долго… - Да уж, пожалуй. Просто невтерпеж! Так что же было дальше? - Когда наш спор вокруг Адама с Евой был закончен, а кровь его на лбу уж запеклась, спросил его сэр Эдмунд, отчего же хотели перерезать всех дворян? Ответ был дерзок... Он сказал, что в мире нет поганей плоти, что хоть и пахнут розою они, но суть грязна, а плоть мертва. И что нельзя быть верным Богу, когда неравенство он дал… - В миру? - Я тоже был повергнут в думы, когда услышал это богохульство. Не сразу даже Уильям,тот самый, что пронзил кинжалом Тайлера, не сразу взял он цепь, вот до чего был поражён. - Мне кажется, не только Богу он изменил в своих сужденьях дерзких, на мой презренный взгляд, и сатане! Ведь если Богу был он так угоден, то почему жизнь мерзкая его пришлась по вкусу дьяволу? Я вижу, не согласен ты со мной? - Твои сужденья мне знакомы. Когда- то ведь и я был молодым. Раздуй костер. Свежо…Баранина отменна! Прекрасен хлеб, вино и эль. Все умиляет вкус и взор мой, как вспоминаю я те крики, того безумного священника из Кента. Палач был дока в ремесле своём, и пытка продолжалась уж почитай четвертый день, а Болл все возопил о равенстве среди сословий, о справедливости и благе, о честном переделе, пока же не был оскоплен. И передел свершился…(хохот) - Давно я думаю, чего же не хватало… ему? Каким же надо переполниться злодейством, чтобы желать потоков крови лордов и баронов, чтоб резать братиев своих, в Христе оставивших отважно душу да и тело? - Быть может, он хотел господства? Желание повелевать - оно как яд, как страсть к распутству. Пьянит сильнее, чем вино, чем добрый эль, как сладострастье, оно опутывает душу. - Быть может... Ты же помнишь, как все тряслись тем смертным страхом, когда отряды черни захватили Дартфорд. Как Рочестер погиб, пылая крышами... И там нашлось немало горожан, поднявших знамя против власти. Я сам с позором проклинаю то малодушие свое, когда, бежав по площади, я думал не о душе своей, а плоти , а здесь, в плече, была стрела… - Ты говорил... А та старуха, которая спасла тебя от смерти? - Ее проткнул кинжалом йомен тот, что поджёг ей дом и все кричал, подлец, о братстве, равенстве, земле, которую ему должны отдать навечно. О смене податей и ренты , о лицах, государственных чинах а также и о том, что надобно ему отдать на растерзанье двух дочерей шерифа. Мерзавец ко всему же был красив! - Все суетно и тлен… Всегда бароны, чернь, дворяне, крепостные - делить обязаны привычки и мораль, Христа и волю, деньги и почёт - на том сей мир стоит и дышит. И будет двигаться до той поры, мой друг, когда покинет мир последняя любовь и в скверне огненной не разразится Сатана тем жутким хохотом, что слышал ты и в Эссексе, и в Кенте… Я все хочу тебя спросить: - Тебе не страшно жить средь равнодушных горожан, которые пустили толпы в Лондон? Они ведь жили в здравии, богатстве. Вели и торг, кричали королю « ура»! С утра хвалебные крича призывы, они же ночью запустили чернь. Кто, как не дьявол, управляет ими? Ответь мне, брат, быть может, дьявол с ними? - Не те… не те, а эти платят, но постой! Ты видишь: в небе ярко светят звезды. Ты видишь: ночь темна и глубока. Вот так же и душа. Она - потемки лишь для тех, кто очень пристально в неё глядит. А девка все же хороша была! Кусалась, сучка… Что? Ты спрашиваешь, страх? Предательство в чести не только негодяев, толпа безнравственна и дика – лишь кинь ты ей кусок, иль будущее покажи, иль дай же ей мессию… - Что ты, брат?! Безумствуешь?! Вино тебе сковало разум?! - Ты думаешь? А разве ты не предавал? В душе ли, в мыслях иль мечтаньях? Ты никогда не пил нектар предательства, а? Бенефициар? Когда ль по молодости дикой или во зрелости простой, мы часто говорим… - Постой! Там ветки шевельнулись… - Волки! Не бойся, брат, оставь свой страх! Вся чернь повешена в округе. С двумя, тремя мы справимся и так. А, впрочем, посвети мне! Пусто! Не вижу я вокруг ни йомена, ни волка, ни отряда смерти, что с вилами и луками гуляли в Эссексе, а лучше расскажу тебе о том, о чем поведал мне Джон Болл перед концом. - И что же? - Презренный мне сказал, ЧТО будет! Созреет вдруг в уме людском мечта о счастье. Мечта о дивном благе, что выкосит народы, как бубонная чума, что некогда прошлась в округе нашей. Кричал он это и тогда, когда палач уж резал в нём последний лоскут! Кричал, глаза его сверкали, и, вмиг собравши силы, вдруг проклял он меня, сказав, что нету больше роду моему ни покаянья, ни прощенья, ни радости, ни скорби- уже не даст господь! - Ты верил? - Да. - В минуты покаянья, тот дерзкий окрик вдруг пронзил рассудок мой. Годы, поколенья,- все видел я, как в Откровении: что грянет гром, что полчища народов падут в неведенье, в позор и тьму; тот мрак и боль, что вдруг посеет тот, кто был когда- то Ангелом Небес, и сгинут враз во тьме народы просветленья. - Брат, что же делать нам? - Молиться. Да точить мечи-кинжалы. Нам веру надобно хранить среди народов в Христа, Аллаха- веру, иль прочих тех пророков, что, смерть поправши, ходят меж людей... - А Болл? - Ушёл с улыбкой на устах. Когда палач, накинувши веревку, вскочил ему на плечи, тот проклял мир и лорда, короля, шерифов, родину, меня, сказав, что нету нам прощенья и час нас близок. - Что потом? - Сказал, что пламя очищенья уж близится… Рассвет... И сгинул в мир, где тени движут мечты, желанья и судьбу; ушёл он вслед, ушёл, как грешник, скрипя веревкой на ветру… Рассвет... Поутру надо быть в Эссексе. Вставай, седлай коней! Пора! ………………………………………………………………………………………………………………………………………………… В утреннем свете среди полуразрушенного старого овина догорали последние угли. Две грузные фигуры в коричневых балахонах с капюшонами, подпоясанные крученой пенькой седлали коней. Брату Бертферту повезло: стрела попала ему точно в затылок, когда он забрасывал седло на свою гнедую. Монах даже не дернулся, когда тяжелый кованый бродхэд вышел через кадык. Брату Мегенреду повезло меньше: стрела пробила ему бедро. Как подкошенный, монах со стоном пытался отползти к стене овина, и, выхватив кинжал, пытался достать им подбегавшего крестьянина. «Гореть тебе в аду, священник!» - это последнее, что услышал он, когда грудь его проткнули вилы… Восстание было подавлено. Основные силы мятежников были уже разбиты, вожак Уолтер Тайлер был убит - эту честь ему оказал сам мэр города Лондона. Идейный вдохновитель восстания - священник Джон Болл казнён. По стране прокатились кровавые репрессии. Всюду свирепствовали рыцарские отряды, горели деревни, а дороги были полны виселиц. Но долго еще, долго в дубравах летали крестьянские стрелы, свистом своим оправдывая то дикое и жестокое время. В старой доброй Англии стояло лето 1381 года…