Краткий курс предыстории человека
Глава 1. О том, как обезьяна впервые прошлась на двух ногах
Всю ночь вокруг дуба, на котором расположилась стая, с треском падали деревья. Ночка выдалась бурной, но Вожак не открывал глаз, не сомневаясь в прочности дерева, собственноручно выбранного для ночевки. К тому же у него было самое удобное и безопасное место в уютной развилке, и он продолжал храпеть, сжимая в объятьях аппетитную самочку, даже когда упавший рядом дуб смахнул с ветки одного из членов стаи (его не досчитались только утром). Подчиненные Вожака тоже привыкли относиться к подобным неприятностям философски и во всем брали пример со своего шефа — хвала Дарвину, ночь прошла спокойно.
Но наутро, продрав глаза, стая убедилась, что их дуб одиноко высится среди лежащих вповалку деревьев, и лишь на горизонте виднеются редкие елки.
Зануда первым поднял несусветный шум, прыгая вверх-вниз по веткам, и своими воплями разбудил Вожака. Тот хекнул, хрюкнул, выпустил самку и первым делом поймал за шею проносившегося мимо паникера. Хорошенько тряхнув Зануду, Вожак испепелил его взглядом и только тогда соблаговолил посмотреть, что же произошло.
Увиденное ему не понравилось.
Стая терпеть не могла наземного передвижения, но на сей раз без него было не обойтись. До спасительных елок, вероятно, доберутся не все, кто-нибудь по дороге найдет приют в желудке саблезубого тигра, но таковы шалости естественного отбора, и не сидеть же всю жизнь на дереве, на котором нет ни яблок, ни орехов, ни бананов?
Как и положено руководителю, Вожак первым спустился на землю, подбодрил свой коллектив пламенным взглядом и призывным ворчанием (в переводе на членораздельный: «За мной, не бойсь!») — и привычно занял место в безопасной середине.
Делать нечего: усиленно принюхиваясь и шевеля ушами, стая принялась пробираться через древесные гекатомбы. Впереди двигались старые самцы, за ними — самки с детенышами, потом — нынешняя любимая самка Вожака и сам Вожак… Замыкала шествие зеленая молодежь.
Только у Вожака был геройский вид.
Всем остальным было явно не по себе, но больше всех трусил Слабак, считавшийся самым никчемным членом стаи. Он лишь чудом до сих пор не попал в зубы к хищнику, и у него единственного из взрослых самцов не было детеныша ни от одной самки. Попробовал бы он сунуться хоть к одной! Самки не жаловали его, они все поголовно были влюблены в Вожака. Да и дети от Слабака обещали быть такими же дефективными, как он сам.
Слабак прекрасно знал, что он слабак, поэтому принюхивался и шевелил ушами за троих, уверенный, что его-то первого и слопает саблезубый тигр. Хорошо Вожаку с такими кулачищами и зубами, а как дать отпор хищнику такому субтильному экземпляру, как он?
Слабак споткнулся о торчащий из земли сучок, в сердцах схватил сломанную ветку и что было силы долбанул по коварно сунувшейся под ноги помехе. Гнилой сук разлетелся в мелкие щепки, и Слабак впервые в жизни почувствовал к себе уважение — еще бы, раздолбать такую хреновину было под силу разве что Вожаку!
Возгордившийся Слабак захватил чудесную ветку с собой, хотя она все время цепляла сучьями тех, кто шел сзади, за что ему то и дело на чистейшем нечленораздельном языке обещали накостылять по шее.
Чтобы не злить своих нервных сородичей, Слабак на ходу очистил ветку от сучьев, превратив ее тем самым в палку и сделав такой удобной, узловатой и воинственной, что лапы так и чесались кого-нибудь ею огреть. Вот только ковылять на трех лапах, волоча палку в четвертой, было очень неудобно, поэтому Слабак в конце концов попробовал изменить три точки опоры на две, встал прямо, шагнул раз, другой, оперся на палку, снова шагнул... Это было ужасно интересно и необычно, но насладиться новыми впечатлениями Слабаку не дали.
Зануда злобно хлопнул его по затылку, Вожак, обернувшись, угрожающе заворчал в смысле: «Ты че делаешь, придурок? Я вот те поиграюсь!» — и Слабак перешел на более привычный аллюр. Но палку он все-таки не бросил и дотащил до самых деревьев, к которым, ко всеобщему удивлению, стая прибыла без потерь.
Вожак самодовольно хмыкнул и взлетел на ветку, остальные с радостным верещанием последовали за ним, только Слабак долго маялся внизу, пытаясь затащить на дерево свое суковатое сокровище. Но близкий рык саблезубого тигра заставил его бросить палку на произвол судьбы, и он последовал за сородичами, горько оплакивая свое потерянное могущество.
Глава 2. О том, как жизненный уровень стаи продолжал неуклонно понижаться
Злоключения стаи на этом не кончились.
Деревья теперь падали круглые сутки, и для обезьян вскоре стало привычным делом путешествовать по утрам в поисках уцелевших пальм и сосен. В таких скитаниях они проводили большую часть дня и иногда лишь к следующей ночевке ухитрялись-таки отыскать подходящий приют. Всем поневоле приходилось привыкать к новому наземному образу жизни, а это было ох, как нелегко!
Больше всех злился на новый распорядок дня Вожак. Он то и дело таскал за волосы подруг, отпускал подзатыльники всем, кто подворачивался под его начальственную руку, и нечленораздельно, но экспрессивно орал:
— Ну и жизнь пошла! Ни покоя, ни порядка, ни деревьев! О времена, о нравы!
Да, наступили тяжелые времена для тех, кто привык скакать по веткам и с них же срывать еду. Теперь еду приходилось выкапывать из земли или даже ловить, поэтому у всех были мозоли на лапах и настроение, прямо скажем, препаршивое.
Только Слабак умудрялся находить в этом бардаке светлые стороны: он получил возможность по целям дням не разлучаться с любимой палкой и усердно упражнялся в искусстве прямохождения. Азартно ковыляя то на двух, то на четырех, то на трех (подпираясь палкой), он в придачу наловчился выкапывать своим костылем вкусных мокриц и корешки.
Сородичи с презрением смотрели на выходки этого ненормального, но больше всего Слабака задевало пренебрежение одной очень миленькой самочки каштановой масти. Он попытался было продемонстрировать ей, как удобно при помощи палки добывать себе еду, но ему пришлось тут же улепетывать от нее со своим мокрицеуборочным комбайном в лапе.
Каштанка никак не желала понять, что ее удостоил вниманием изобретатель, новатор и гений. Ну ничего! Пусть на это уйдут годы и годы, но когда-нибудь Слабак докажет ей, что только он и никто другой — парень ее мечты!
Глава 3. О том, как Слабак наконец-то стал героем
И вот наступил вечер, когда стая так и не смогла отыскать подходящего дерева для ночевки. Впервые ей пришлось устраиваться на ночь прямо на земле — и, по мнению многих, это не лезло уже ни в какие ворота!
Вид Вожака, когда он укладывался среди высокой травы рядом с дежурной подругой, говорил о его чувствах яснее всяких слов: «Дожились, тигр меня задери! В мое время на каждую порядочную обезьяну было столько деревьев, сколько волос у меня на груди, а плодов на деревьях было столько, сколько у меня блох, и вот до чего мы докатились! До ночевок на голой земле! Все вырождается!»
Высказав все это одним-единственным пламенным взглядом, Вожак обнял покорную самку и захрапел так же зычно, как и тогда, когда стая спала в безопасности на высоких ветвях. А зря!
Едва его дрожащие подчиненные кое-как улеглись на траве (по краям самцы, самки с детенышами — в середине), как из темноты донесся угрожающий рык саблезубого тигра.
Тигр издалека услышал храп Вожака и принял его за рычание другого тигра, беспардонно вторгшегося на чужую охотничью территорию. Но, подойдя ближе, хищник с радостным удивлением обнаружил свою ошибку: никакого соперника не было, просто стая вкусных обезьян сдуру разлеглась прямо на земле.
Тигр радостно облизнулся и принялся не спеша выбирать себе ужин...
Как вдруг его ужин проснулся и поднял несусветный шум и гам.
Даже Вожак продрал глаза и принял участие в общем переполохе, с рычанием швыряя в тигра комьями земли. Самки, прижимая к себе детенышей, визжали, как визжат сейчас некоторые женщины при виде мыши, дети орали, самцы прыгали и кричали на тигра: «У-у! У-у! У-у-у!»
Тигру было абсолютно наплевать на этот обезьяний джаз-голл.
Облюбовав пухленькую аппетитную самочку, он не спеша направился к ней... Как вдруг случилось то, что никак не вписывалось в его представления об обезьянах.
Самый хиленький обезьяныш, на которого он даже не посмотрел, потому что смотреть там было решительно не на что, развязно подскочил к нему — подскочил на двух ногах, честное саблезубое! — и что было силы долбанул владыку саванны тяжеленной суковатой веткой по голове.
У тигра глаза полезли на лоб. Ошалев от такой наглости, он присел на задние лапы, мигом заработал второй удар — по носу, потом еще один — в правое ухо... После четвертого удара у него начисто пропало желание ужинать. Никогда еще тигр не видел, чтобы обезьяны вели себя так беспардонно! А вдруг этот, с палкой, бешеный, вдруг он заразный и заразил всю свою стаю? Не-ет, пусть кто-нибудь другой лопает такую некондиционную еду!
И тигр поспешно попятился, развернулся и исчез в траве, прежде чем Слабак успел огреть его палкой в пятый раз.
Глава 4. О том, как печальна была участь изобретателей до появления патентного права
Слабак впервые в жизни вознесся на гребень успеха.
После позорного отступления тигра вся стая уставилась на палку в руках победителя так, словно видела ее впервые, а не ругала из-за нее Слабака по сто раз на дню.
Небрежно опираясь на свое детище, Слабак гордо прошелся туда-сюда на двух ногах, а все смотрели на него с разинутыми ртами. Даже Вожак надвинул брови на самый нос, со скрипом шевеля извилинами, даже миленькая самочка каштановой масти одарила Слабака восторженным взглядом.
Да, то был триумф!
Наконец один из самцов подошел к Слабаку и осмелился обнюхать грозную палку со всех сторон. Он тронул палку пальцем, осторожно попробовал на зуб, лизнул, занозив при этом язык… Деловито нырнул в темноту и вскоре вернулся с большой зеленой веткой в руках. Под внимательными взглядами сородичей самец уселся и принялся сосредоточенно очищать ветку от сучьев, то и дело поглядывая на палку Слабака, чтобы свериться с оригиналом и понять, то ли у него выходит. Вскоре вся стая убедилась, что выходит именно то, что надо, и еще несколько самцов, тихо отчалив в ночь, вернулись с ветками и занялись изготовлением дубинок.
В конце концов даже до Вожака дошло, что негоже ему отставать от всеобщей гонки вооружений. Ворча что-то о проклятых новомодных обычаях, он уковылял прочь и с довольным урчанием приволок целое дерево, по сравнению с которым палка Слабака казалась просто еловой иголкой. В два счета очистив дерево от веток и коры, Вожак взмахнул стволом над головой — раздался свист пролетающей молнии — со зверским хеканьем грянул дубиной о землю и вызывающее посмотрел на остальных.
Каштановая самочка уставилась на него с немым обожанием и больше не глядела на Слабака.
Слабак перестал подбочениваться, грустно отошел в сторонку, чтобы ему случайно не снес башку кто-нибудь из увлеченно размахивающих палками соплеменников, уселся и попробовал сообразить, что же произошло.
Он снова стал слабаком — это несомненно — но как это случилось и почему? Он сделал едва ли не самое первое в предыстории человека изобретение, но почти ничего не получил в награду и больше не чувствовал себя могущественным и сильным.
Хотя… Пожалуй, то, что тебя не съели — уже неплохая награда за смекалку, не так ли?
Глава 5. О том, как Слабак продолжал изобретать, но — увы!
День за днем стая осваивала изобретение Слабака и перенимала его стиль ходьбы, и вскоре все бодро топали на своих двоих, выкапывая палками коренья и лупя ими ящериц и змей. Еще веселее было лупить этими палками по башке ошарашенных хищников или забрасывать их камнями. То, что булыжник — орудие обезьяны, тоже открыл Слабак, а племя привычно собезьянничало его открытие, в придачу к палкам вооружившись желваками кремня.
Что ж, чем сильнее была стая, тем меньше была вероятность, что до самого Слабака доберется какой-нибудь плотоядный супостат. Но — увы! — все попытки Слабака продвинуться вверх по иерархической лестнице по-прежнему терпели неудачу. Обидно, право слово, когда на тебя смотрят как на никчемную обузу, а самки корчат из себя неприступных дев, стоит подкатиться к ним под бочок. А еще обиднее такому доисторическому интеллектуалу, как он, везде уступать дорогу этой безмозглой туше, Вожаку.
Но в свободное от обиды время Слабак, как и все остальные, думал в основном о том, чем бы набить брюхо. И, как и всем остальным, ему не очень-то нравилась диета из корешков и мокриц.
С едой по-прежнему было туго. Время от времени какому-нибудь ловкачу удавалось поймать мышь или прикончить палкой змею, и счастливчик спешил проглотить свою добычу прежде, чем ее отберут другие, а потом пережидал в сторонке, когда утихнет гнев Вожака. Но иногда стае феноменально везло, и ей удавалось забить больного оленя — тогда все с лихвой вознаграждали себя за долгую диету.
Обычно добычу съедали вместе со шкурой, но однажды стае подвернулся такой большой олень, что, хотя его обсосали до косточки, шкура так и осталась нетронутой. Разомлев от сытной еды, пыхтя и икая, все повалились отдыхать вокруг оленьих останков, но самочка каштановой масти (для друзей и близких просто Каштанка) решила улечься прямо на шкуре. Лежать на ней было куда удобнее, чем на колючей траве, а еще удобнее было бы, если бы не мешала рогатая голова. Каштанка попыталась ее отгрызть, поняла, что ей это не под силу, и погрузилась в приятную сытую дремоту...
Проснулась она оттого, что шкура под ней подозрительно задергалась. Испуганно взвизгнув, Каштанка села и увидела, что Слабак нахально примостился рядом и отпиливает оленью голову заостренным с одного конца камнем. Ошалевшая от такого нахальства Каштанка даже не сразу решила, за какое именно место его укусить, а в следующий миг Слабак в последний раз провел камнем по шкуре, и оленья голова осталась у него в руке. Каштанка изумленно захлопала глазами, Слабак же отшвырнул голову прочь и с милой улыбкой протянул любимой камень, сопроводив свой дар красноречивой речью из четырех звуков, в переводе означающей: «Бери — дарю!»
Каштанка недоверчиво взяла камень, обнюхала его, лизнула — и взвизгнула, порезав себе язык.
Слабак неучтиво захохотал, самочка сердито заворчала, но не возразила, когда он осторожно улегся рядом с ней на укороченной шкуре. Честно говоря, Каштанка вообще перестала замечать его присутствие, увлеченно кромсая подарком ногу оленя; не заметила она и того, как другой самец могучей рукой ухватил Слабака за шиворот, отшвырнул шагов на пять и с грозным ворчанием водворился на его месте.
Глава 6. О том, как обезьяны обросли барахлом и превратились в людей
Прошло немного времени, и уже вся стая бойко орудовала каменными скребницами и ножами, и самые удачливые охотники проводили ночь на мягком ложе из шкур. Шкуры оказались очень ценной вещью, но, к сожалению, скоропортящейся… И все равно охотники ни за что на свете с ними бы не расстались, поэтому большинству женщин приходилось теперь носить не только детенышей, но и постели своих дежурных повелителей, а также скребки, палки-копалки, ножи для обработки шкур и прочую утварь. Утвари становилось все больше, и женщины на чем свет стоит проклинали Слабака, напридумывавшего все это барахло.
Мужчины тоже не шагали налегке: они тащили палицы, каменные топоры, дубины, копья… К концу рабочего дня вся стая только и мечтала, как бы поскорее добраться до постели из шкур и вытянуть все четыре конечности.
Слабак сделал еще одну попытку добиться расположения Каштанки, смастерив для нее рюкзак из тех же шкур, но рюкзак у нее немедленно отобрал Вожак и преподнес своей очередной фаворитке. Фаворитка долго вертела и обнюхивала рюкзак, так и не сообразила, для чего предназначена эта штука и со вздохом взвалила ее поверх остальной поклажи.
Возможно, стая еще долго моталась бы по равнине, наращивая культуристские мускулы под тяжестью движимого имущества, если бы однажды не забрела в горы и не наткнулась на большую пещеру, из которой несло запахом пещерного медведя.
Пещерный медведь — это серьёзно! Никакие копья и палицы не могут спасти от гнева бурого исполина. Вожак потянул носом, пошевелил извилиной и дал сигнал убираться подобру-поздорову... Но его мыслительный процесс, к сожалению, занял слишком много времени.
Медведь проснулся, учуял чужаков и заспешил к выходу, оглушительно обещая порвать всех в кровавые клочья.
Стая брызнула кто куда.
Одни помчались прочь от пещеры, другие — к ближайшему дереву, а некоторые (во главе с Вожаком), заслышав тяжелую поступь мохнатого исполина, стали карабкаться по крутому склону горы.
И надо же было такому случиться, что медведь высунул нос из пещеры как раз тогда, когда огромный валун, скатившись из-под ноги Вожака, стремительно полетел вниз!
Медведь упал, не охнув.
Вожак оглянулся, увидел, что случилось, и издал торжествующий вопль, положивший конец повальному бегству.
Стая собралась вокруг поверженного медведя и исполнила лихую пляску, прославляя ум, стратегический талант и удачливость своего полководца.
При помощи ножей и скребков медведя быстро освежевали, а к вечеру от него остались лишь груда костей да исполинская шкура. На такой шкуре приятно будет нежиться ночами, которые раз от раза становились все холоднее... И Вожак, подозвав свою фаворитку, царственным жестом приказал ей взвалить на себя медвежью шкуру вдобавок ко всему прочему добру.
И тут случился первый в предыстории женский бунт.
Самка бросила на землю скребки, палки-копалки, спальные мешки из шкур оленя, кенгуру и муравьеда, уселась поверх всего этого добра и ясно дала понять, что с нее хватит. Если повелитель добыл медвежью шкуру, пусть сам ее и таскает!
Вожак не сразу понял, что произошло. Пару минут он хлопал глазами и озадаченно урчал, но потом до него дошло — его приказ не только не выполнили, но и не собираются выполнять. Авторитет руководителя под угрозой! Налетев на строптивую самку, Вожак схватил ее за волосы и стал тузить, нечленораздельно обещая выдрать последнюю шерсть у наглой лысеющей стервы!
Выступление первой феминистки наверняка закончилось бы очень печально, если бы внезапно хлынувший проливной дождь не остудил праведный гнев Вожака. Он терпеть не мог мокнуть, а совсем рядом маячил вход в оставшуюся без хозяина уютную сухую пещеру...
На этот раз Вожак думал на удивление быстро: схватив Слабака за шиворот, он швырнул его в пещеру, и, убедившись, что дохляка не съели, вступил в каменные хоромы сам. За Вожаком следовала вся стая.
То был истинный рай, хоть и провонявший медведем!
Женщины тут же с удовольствием избавились от поклажи, распихав ее по разным укромным закуткам, подмели пол, расстелили шкуры — и всем стало ясно, что никакое самое уютное дерево не может сравниться с этим медвежьим углом.
Глава 7. О том, как произошло разделение труда на мужской и женский
Вожаку до того понравилось ночевать под крышей, что на следующий вечер, после утомительного скитания по равнине в поисках еды, он привел свой коллектив обратно в пещеру.
Еще через день все уже сами топали к новому дому, не дожидаясь распоряжения Вожака.
Слабак, всегда больше других дрожавший за свою шкуру, придумал заваливать на ночь вход в пещеру камнями, и впервые с тех пор, как стая покинула деревья, все смогли спать более или менее спокойно.
Постепенно бывшие обезьяны перестали скучать по безопасным веткам, с философским спокойствием отнеслись к своему облысению (неэстетично, зато практично — кому нужна шерсть под одеждой из шкур?) и привыкли передвигаться на двух ногах.
С охотой им везло все больше благодаря таким изобретениям Слабака, как дротики и копья. Мужского коллектива теперь вполне хватало, чтобы справиться с самой крупной добычей, и вскоре Вожак решил, что от женщин на охоте мало толку: своим визгом они только распугивают дичь. Пусть лучше сидят дома и занимаются хозяйством — например, шьют ему одежду из шкур, ведь теперь в приличном обществе уже не покажешься голым, тем более занимая такой высокий пост. Да и зимы год от года становятся все холоднее, разве такая погода была в дни его счастливой обезьяньей юности!
Глава 8. О том, как стали появляться зачатки матриархата
Вожак принял мудрое решение: шума на охоте и вправду стало меньше, а новых костюмов — больше, и все же его распоряжение имело и негативные последствия. Проводя в пещере столько времени без мужчин, женщины начали отбиваться от рук и уже не проявляли по отношению к своим кормильцам прежнюю любовь и благодарность.
Вожак убедился в этом после одной особенно удачной охоты, ввалившись в пещеру с огромной кабаньей тушей на плечах. Он ожидал, что его встретит восторженный хор, но вместо этого его встретили негодующие вопли. Вожак уставился на женщин с разинутым ртом, заподозрив, что ошибся пещерой. Но потом он понял, в чем закавыка: оказывается, он наступил ножищами на чье-то лучшее платье, разложенное у порога для просушки.
Сообразив, в чем дело, Вожак с оскорбленным ревом швырнул добычу наземь и упер кулаки в бока.
«Я для вас! А вы меня! — ясно слышалось в его реве. — Да я вас!»
Сгоряча он двинул по затылку подвернувшемуся под руку ребенку… Но, против ожидания, женщины не унялись.
Мать ребенка подхватила орущее чадо на руки и парой жестов объяснила Вожаку, что это не его ребенок, а ее, и вообще, шел бы он куда подальше со своими домостроевскими замашками, не то не видать ему выходного костюма, как своих ушей!
Вожак перестал реветь, разинул рот и попытался скосить глаза на свои уши. Отсутствие второй сигнальной системы мешало ему должным образом объясниться с разгневанной самкой, а угроза лишиться выходного костюма пугала. К тому же кое в чем самка была права — ребенок и вправду был ее, а дети в племени ценились. Ну почему он не умеет рожать детей? Тогда он показал бы этим вздорным бабам!
Подхватив кабанью тушу, Вожак угрюмо заковылял вглубь пещеры, раздираемый желанием высказать сварливой дуре все, что он думает о ней, о ее платье и о ее пискливом ребенке.
Но это оказалось возможным лишь тогда, когда Слабак, у которого все всегда получалось не как у людей, изобрел членораздельную речь.
Глава 9. О том, как Слабак изобрел членораздельную речь
Одним засушливым летом дичи стало пугающе мало, и охотники много дней подряд возвращались в пещеру с пустыми руками. Как-то раз после недельного вынужденного поста Слабак в расстроенных чувствах прогуливался возле большого водопада. И вдруг — о радость, о счастье! — неподалеку от водопада он увидел отдыхающего в кустах оленя. Слабак подпрыгнул от радости, но тут же заскрежетал зубами: у него не было при себе ни дротика, ни копья. Впрочем, даже будь он вооружен, разве ему под силу было бы завалить в одиночку большого оленя? И Слабак рванул к пещере, чтобы позвать на помощь охотников.
Все высыпали на его крик, и Слабак, задыхаясь от быстрого бега, указал рукой туда, где только что видел оленя. Но сородичи при виде его вытаращенных глаз единодушно решили, что к ним подбираются враги. Женщины и дети тут же бросились обратно в пещеру, а мужчины принялись заваливать вход камнями.
Слабак, в отчаянии от тупости соплеменников, делал все отрицательные жесты, какие только мог припомнить, а когда все снова собрались вокруг него, встал на четвереньки и изобразил растопыренной пятерней рога на голове оленя. Потом фыркнул, как фыркает олень, закрыл глаза в знак того, что добыча сейчас спит, и проорал: «Гр-гр-гр!», изображая рев водопада, чтобы охотники знали, где искать дичь.
На этот раз его, к счастью, поняли правильно, и вскоре охотничий отряд с торжеством приволок трофей к пещере.
Но надо же было случиться такому совпадению — не позже, чем через два дня, прогуливаясь у того же водопада, Слабак снова увидел оленя и снова помчался домой за подмогой. На этот раз он не махал руками и не ходил на четвереньках, он сразу закричал: «Фыр! Гр-гр-гр!» — и большинство охотников тут же сообразили, что речь идет об олене, ошивающемся у водопада. С тех пор олень в племени обозначался звуками «фыр», а водопад — звуками «гр-гр-гр» (на молодежном слэнге просто «гр»).
Охотникам такая система показалась очень удобной, и они придумали названия для каждого обитающего в тех местах зверя, а позже научились согласовывать свои действия с помощью выражений вроде: «Вперед!», «Назад!», «Куда прешь?», «Заходи слева!», «Ату его!» и так далее.
Женщины тоже не теряли времени зря, придумав названия для всех предметов внутри пещеры и вокруг нее. Саму пещеру они окрестили «домом», а себя назвали «домашними хозяйками» — в противовес хозяйкам диким, еще не обзаведшимся пещерой. Но этого женщинам показалось мало, и они принялись за разработку терминов посложнее, как то: «втюриться по уши», «сгинуть с глаз», «одеться по последней моде», «горе луковое» и даже заковыристых фраз вроде: «Сам вычесывай себе блох, у меня, по-твоему, сотня рук?»
Все эти выражения домохозяйки сперва опробовали друг на друге и на детях, а после, как следует напрактиковавшись, принялись обрушивать на мужей. Немногословные охотники просто балдели под словесным ливнем вроде: «Совсем разленился, третью неделю не можешь раздобыть кабаний окорок и кенгуриное манто, у всех мужики, как мужики, а у меня — сущее наказанье, ни рожек, ни ножек, ни шкуры, ни мяса, не валяйся на постели с ногами, сколько раз тебе говорить, дубина стоеросовая, встань, подстриги ногти, причешись, побрейся, завейся, сгинь с глаз моих, постыдился бы детей!»
В такой тираде охотник понимал едва ли одно слово из четырех, и в перепалках верх неизменно брали жены.
Глава 10. О том, как полигамия стала уступать место моногамии
К тому времени у женщин появилось еще одно досадное свойство: стремление покрепче привязать к себе одного мужчину. Если раньше между самцами-обезьянами происходили драки из-за самок, то теперь женщины выдирали друг другу волосы, не поделив какого-нибудь мужчину. Впрочем, это можно было понять: если в прежние кочевые времена самка добывала столько же еды, сколько и самец, то теперь добывание пищи стало почти исключительно делом мужчин, поэтому каждая женщина старалась обеспечить себя и своих детенышей надежным кормильцем.
Но все же дети у женщин чаще всего бывали неизвестно от кого, а так как дети считались самым главным имуществом племени, многодетные матери ценились куда больше малодетных.
В этом отношении вне конкуренции была одна старая карга — Мать Рода, приходившаяся матерью всем старухам, бабушкой всем матерям и прабабушкой чуть ли не всем чадам племени. Мать Рода царствовала в пещере так же, как Вожак царствовал на охоте, и ему волей-неволей пришлось с ней считаться, хоть он и бормотал, что, наверное, тоже приходится дедушкой почти всем детям и отцом юношам и подросткам.
В заботе о нравственности и (в первую очередь) о здоровье потомства Мать Рода внесла некоторую упорядоченность в дела семьи и брака, стараясь исключить в этих делах возможность брака. При таком немногочисленном племени очень трудно было рожать детей, которые не приходились бы детьми собственным бабушкам, дедушкам и дядям, и Мать Рода начала импортировать невест и женихов из соседнего племени. Под ее бдительным оком хаотические связи стали сходить на нет: почти все разбились на парочки, хотя некоторые жадные женщины нахапали себе по нескольку мужей, а некоторые мужчины так и норовили прихватить лишнюю жену.
Племя по-прежнему добывало пищу сообща и делило ее на всех, но теперь охотники знали своих отпрысков в лицо и, набив собственное брюхо, так и норовили подсунуть лишний кусок именно своим чадам, а по большим праздникам — и своей дражайшей половине.
Глава 11. О том, как Слабак подружился с огнем
У Слабака по-прежнему все было не как у людей.
Во время грандиозного дележа жен и раздачи мужей, устроенных Матерью Рода, ему, конечно же, не досталась Каштанка, хуже того — его вообще оставили холостяком. Мать Рода заявила, что заводить детей от такого задохлика — значит портить племенной генофонд. Соседнее племя тоже пеклось о своем генофонде и наотрез отказалось выдать за Слабака даже самую плохонькую из невест.
Слабак был разгневан и оскорблен.
Строить куры чужим женам было слишком опасно, того и гляди какой-нибудь волосатый ревнивец пристукнет тебя тобою же изобретенной палицей или проткнет тобою же изобретенным копьем. К тому времени Слабак достаточно насмотрелся на то, как протыкают и пристукивают его творениями таких же гомо сапиенсов, как он сам. Много раз он давал себе слово впредь ничего не изобретать — но снова и снова не мог удержаться, хотя и знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. В худшем случае его изобретение обратится против него самого, в лучшем — вместо «спасибо» ему сообщат, как глупо он придумал ту или иную штуку. «Вот я бы на твоем месте!..»
Больше всего попреков сыпалось на Слабака в связи с изобретением второй сигнальной системы, то бишь, членораздельной речи. Вконец разозленный несправедливыми обвинениями, Слабак заявил, что его сородичи при нынешнем уровне своего культурного развития просто не доросли до членораздельной речи — после чего ему пришлось удирать, спасаясь от некультурных соплеменников.
Слабак нашел спасение в густом лесу и решил по старой памяти переночевать в развилке высокого дуба: глядишь, к утру племя позабудет про его остроумный выпад и позволит вернуться в пещеру.
План был неплох, развилка тоже хороша; возможно, на сей раз все закончилось бы без приключений, если бы ночью не разразилась гроза.
Сверкали молнии, грохотал гром, потом налетел короткий ливень, и перепуганный Слабак вымок с ног до головы. Стуча зубами от холода и страха, он уже совсем было решился явиться домой с повинной, как вдруг молния ударила в соседнее дерево, которое сразу вспыхнуло, несмотря на мокреть кругом.
От испуга Слабак рухнул с дуба и с разинутым ртом уставился на огонь. Вот это да! Такой штуки он еще никогда не видел! Удрать или рассмотреть ее поближе? Самой собой, любопытство победило, и Слабак подкрался к невиданному доселе диву.
Оранжевое диво трещало, вгрызаясь в сырое дерево, переливалось и дышало приятным теплом. Оно плевалось кусачими искрами, но не нападало, и вскоре между Слабаком и удивительным оранжевым существом, которое он назвал «огонь», завязались приятельские отношения. Слабак узнал, что огонь не трогает того, кто не сует в него пальцы, что пищей ему служат сухие ветки (которые не так-то просто отыскать в мокром после дождя лесу), что искры кусаются, только попадая на голую кожу, а одежду из шкур не прокусывают. Напоследок он сделал самое сенсационное открытие: дикие звери боятся его нового приятеля, как… как огня! Голодные волки, злобно завывавшие в чаще, не рискнули сунуться к Слабаку, рядом с которым гудел и разбрасывал искры добрый, но грозный огонь.
Меж тем племя пережидало непогоду, укрывшись шкурами и проклиная сырость. Мать Рода громко жаловалась на радикулит и бранила изменение климата и современную молодежь… Ее очередную ядовитую сентенцию прервало появление Слабака, ввалившегося в пещеру с горящей веткой в руках.
Молодежь вкупе с немолодежью присоединилась к паническим воплям матери Рода, но Слабак не обратил внимания на бурную реакцию своего консервативного племени. Деловито свалив на пол хворост, принесенный подмышкой, он запалил его от горящей ветки и принялся раздувать огонь.
Слабака без обиняков посылали в пасть к саблезубому тигру, на клыки к кабану, в лапы медведю, но подойти поближе, чтобы вышвырнуть чокнутого за порог, боялись. Это еще раз убедило Слабака в том, что огонь — очень полезная штука.
Пламя загудело, пожирая ветки и сучья, и Слабак, усевшись у костра, принялся греть над ним закоченевшие руки.
Постепенно визг и вопли смолкли, и все вопросительно уставились на Вожака.
Вожак пошевелил ушами, бровями, мозгами и озадаченно спросил:
— Что еще придумал этот ненормальный?
Не успел он добраться до конца фразы (у него все еще были сложности со второй сигнальной системой), как самые храбрые из его подданных рискнули подобраться к огню и убедились, что, пожалуй, огонь не так уж опасен. Пожалуй, в такую погоду он даже хорош...
И вскоре костер окружило уже все племя, оттеснив от него Слабака. В первых рядах грелась Каштанка в окружении своих шести детей, качая на коленях седьмого, и Слабак, приняв гордую позу с горящей веткой в руке, многозначительно посмотрел на нее.
Но Каштанка, баюкая младшего, даже не взглянула на первобытного Прометея.
«Ну и ладно! И подумаешь! И наплевать!» — подумал Слабак.
Он в самом деле плюнул в костер — и с трудом увернулся от клюки Матери Рода.
— Не смей плевать в костер, супостат, охальник, бесстыдник! Разве в мое время молодежь плевала в священный огонь? Что значит — «раньше у нас не было огня»? Мне лучше знать, что раньше было, а чего не было! Выучили вас на свою голову, ин-тел-лиген-ция!
Глава 12. О том, как была изобретена косметика
Под «интеллигенцией» Мать Рода разумела не только Слабака, но и одну из женщин племени про имени Малявка. Малявка и вправду была очень мелкой и к тому же очень ленивой — словом, таким же недоразумением, как и Слабак. Мать Рода не раз пыталась сплавить ее в другое племя, но соседний вождь наотрез отказывался брать такой некачественный товар и коварно предлагал выдать Малявку за Слабака: «Эти двое замечательно подходят друг другу. А какие у них будет дети!»
Само собой, Мать Рода с негодованием отвергала коварные попытки подорвать племенной генофонд, и Малявка продолжала жить незамужней, вяло принимая участие в пополнении общественных запасов.
Правда, она придумала, как мастерить глиняные горшки, и все племя тут же этому научилось, но вместо того, чтобы совершенствоваться в изобретенном ею ремесле, Малявка предпочитала расписывать горшки разными загогулинами, что не придавало посуде ни дополнительной прочности, ни дополнительной вместимости.
Расписав все горшки в пещере, она принялась разрисовывать свою одежду, и несколько главных модниц мигом собезьянничали у нее узоры. Примеру модниц последовали остальные женщины, и в удивительно короткие сроки вся одежда в пещере была изукрашена вдоль и поперек. А поскольку краски еще оставалось много, хозяйственные женщины принялись расписывать ею свои щеки, лбы и подбородки.
Когда охотничий отряд вернулся домой, у мужчин при виде высыпавших навстречу жен попадали из рук копья, топоры и дубины. Кое-кто не сразу признал свою размалеванную половину, и некоторое время царила нервная неразбериха, закончившаяся обмороком одного из самых мужественных охотников: он принял за свою жену покрытую несколькими слоями косметики Мать Рода. Однако потрясение этого охотника было ничтожным по сравнению с потрясением Вожака, обнаружившего, что его любимый охотничий наряд выкрашен в розовый цвет и сверху донизу разрисован сердечками и цветочками.
Но мало-помалу мужчины привыкли к новому имиджу слабого пола, и тогда оказалось, что сильный пол тоже отнюдь не лишен кокетства. Строго отчитав жен за легкомыслие, мужчины отобрали у них краски… И разрисовались сами, некоторые — с ног до головы. На очередных смотринах члены соседнего племени были уложены в лоск видом разноцветных невест и разноцветных женихов.
Само собой, другие племена не пожелали отставать от моды, но придумали свои линии и узоры. С тех пор у каждого племени появилась своя традиционная раскраска, которой гордились так, будто эти черточки и загогулины возвышали членов данного племени над всем остальным человеческим родом.
Глава 13. О том, как зародилось изобразительное искусство
Пока ее сородичи шевелили мозгами, пытаясь придумать значение линиям у себя на лице: вот эта означает мужество, а эта — хитрость, Малявка от абстрактной живописи перешла к реалистической.
В очередную голодную пору все запасы еды кончились, пришла пора питаться своей одеждой. Малявке тоже пришлось съесть любимое платье, порезав его на лапшу. Дожевав последний кусочек, она отошла в глубину пещеры, села на камень и принялась грустить.
Ей было жаль платья, и все еще хотелось есть, и она размышляла о том, что если охотники вскорости не добудут оленя, ей придется вслед за платьем сжевать башмаки… Олень представлялся ей, как живой, и, наконец, Малявка не выдержала: взяла комок красной глины, ушла вглубь пещеры и попыталась изобразить на дальней стене то, что стояло перед ее мысленным взором и заставляло урчать живот.
Вместо оленя нарисовалась какая-то бяка-закаляка, но Малявка оптимистично подумала, что, если смотреть на рисунок под определенным углом, слева и снизу, пожалуй, можно понять, что это олень, а не страус!
Она любовалась своим шедевром то вблизи, то издалека… И вдруг поняла, что, пока она рисовала, ей совсем не хотелось есть!
То было самым грандиозным ее открытием со времен изобретения макияжа. Набрав побольше глины, Малявка с жаром возобновила работу, и вскоре на стене пещеры появился еще один олень (уже гораздо больше похожий на оригинал).
— Опять мается дурью! — прошамкала Мать Рода, тыча клюкой в спину Малявки. — Гляньте, бабы, чем занимается эта уродка! Ни одного ребенка не сумела родить — ни единого! — да еще портит нам интерьер…
Но Малявка давно привыкла к критике и даже не обернулась: приподнявшись на цыпочки, она упоенно малевала олененка.
Олененок вышел почти как живой.
Малявка любовалась картиной, восхищенная собственным мастерством, а Мать Рода продолжала бубнить:
— Ну и молодежь пошла, ни стыда, ни совести! Сама Мать Рода с ней разговаривает, а она и ухом не ведет! Съесть ее, что ль? Все равно пользы от нее не больше, чем от...
Возвращение охотников, ввалившихся в пещеру с оленем на шесте, не позволило Матери Рода до конца сформулировать кровожадное предложение.
Олень был крупным, но и от него в конце концов остались рожки да ножки, и вновь наступила полоса неудач, когда прекрасному полу пришлось сесть на строгую диету из обуви и одежды. Мать Рода, с трудом пережевывая плохо сваренный башмак, долго и хмуро глядела на Малявку, грустно сосавшую оборочку от платья, и вдруг крикнула:
— Эй, ты! А ну, примани еще одного оленя!
Малявка радостно выплюнула оборку и побежала за свежей красной глиной, а Мать Рода грозно велела другим женщинам:
— А вы чего сидите? Живо ступайте рисовать! Да рисуйте жирных оленей, а не такого, как намалевала эта дура — под стать себе, кожа да кости!
Артель рисовальщиц трудилась целый день, а на закате охотники приволокли в пещеру мамонта. Это было уже перевыполнением плана!
С тех пор стены пещеры регулярно покрывались новыми изображениями, выполненными в стиле первобытного реализма.
Глава 14. О том, как в племени появился еще один ненормальный
В соседнем племени тоже было не без урода. Там вырос свой бич и свое горе луковое, которое окрестили Психом. Во время очередных смотрин было решено, что Псих и Малявка идеально подходят друг другу, а детей, которые появятся на свет в результате этого брака, в крайнем случае, можно будет топить.
Вожди долго спорили, кому из супругов переходить на жительство в соседнее племя. Сородичи Малявки превозносили ее мастерство в наскальной живописи; сородичи Психа рекламировали его достижения в использовании членораздельной речи.
В конце концов победило все же племя Психа, и он переселился к Малявке, увеличив количество ненормальных в ее роду до трех человек.
Все племя облачилось в траур, радовались только Малявка и Слабак. Малявка наконец-то обрела мужа, а Слабак — интересного собеседника, в полной мере оценившего достоинства второй сигнальной системы. Псих так здорово овладел этой системой, что количество у него стало переходить в качество, что было довольно пугающим процессом. Целыми днями Псих пыжился, придумывая названия для вещей, которых никто никогда в глаза не видел, и, наконец, радостно изрекал:
— Придумал — «лень»!
Он целый час растолковывал Малявке и Слабаку, что такое «лень», и уверял, что этим словом будут пользоваться чаще, чем ложкой и вилкой.
Еще он наизобретал разной словесной белиберды вроде «лапушка», «милочка», «радость моя», «будь здоров» и так далее. Слабак втолковывал, что он, Слабак, не станет здоровее оттого, что ему то и дело говорят: «Будь здоров!», но Малявка просто млела, когда муж пробовал на ней свой новый словарный запас.
Напридумывав пропасть ненужных слов, («пропасть слов» — это тоже было его выражение, Псих называл его метафорой), — так вот, напридумывав пропасть слов, Псих взялся за новую игру и принялся нанизывать из слов бусы.
Теперь он целыми днями бормотал:
— Кровь... Вновь... Любов... Мокровь... Дочь... Ноч... Прочь... Нож... Поймешь... Упадешь... Пропадешь... Хош ни хош...
Малявка вконец перепугалась, когда ее муженек начал бормотать бессмыслицу вроде:
— Кора завивалась у дуба,
и бегали стаи мышей,
а розовый карлик дал дуба
и съел пожилых малышей...
Слабак попытался отпоить Психа отваром валерьянового корня, но Псих велел ему удалиться и не нарушать его творческий экстаз. Слабак поинтересовался, что такое экстаз, на что Псих ответил следующей тирадой:
— Экстаз навевает веселье
и радует души людей,
экстаз разгоняет похмелье
и вьет получшей бигудей!
Слабак махнул рукой и отправился готовиться к загонной охоте. Такая охота требовала участия всего племени, и явка на нее была строго обязательной. На сей раз предстояла охота на мамонтов. С воем и визгом люди прогнали невезучего мамонта туда, где он провалился в замаскированную ветками ловушку, напоролся брюхом на вкопанный в землю кол и из дичи превратился просто в гору еды.
Успех был отпразднован пляской под музыку, но все барабаны смолкли при появлении Психа в надетом набекрень лавровом веночке. Сияя так, словно он собственноручно забил мамонта дубиной, Псих встал в эффектную позу, откашлялся и произнес:
— Загнали мамонта в глубокую и очень
долго выкапываемую нору.
Пронзили брюхо колом. Ура!
Была глубокая и страшная дыра.
Мы просим всех охотников и женщин
Присутствовать сегодня на пиру!
Племя в полном молчании прослушало первый в предыстории стихотворный шедевр.
Аплодисментов Псих не дождался.
До Вожака дошло, что Псих не участвовал в охоте, а значит, заслуживает самого сурового наказания — и стихотворцу пришлось улепетывать, спасаясь от дубины и огромных кулаков.
Психу единственному из всех «охотников и женщин» не удалось «присутствовать сегодня на пиру», и, если бы Малявка и Слабак не уделили ему часть своей доли, первобытный поэт остался бы вовсе без гонорара.
Глава 15. О том, как Зануда видел сон и как использовал его после пробуждения
Зануда остался занудой и в своей человеческой модификации.
В племени его не жаловали, все тумаки и колотушки, которые не доставались Психу и Слабаку, обычно выпадали на долю Зануды. Его никто не воспринимал всерьез, и все лишь посмеялись, когда однажды утром Зануда рассказал свой сон. Дескать, ночью ему привиделся кабан, который произнес человеческим голосом:
— Зануда! Позавчера я увидел тебя на опушке леса, и ты мне ужасно понравился. Поэтому я расскажу тебе, где можно удачно поохотиться на нас, кабанов. Мы пасемся сейчас в старой просеке — так и передай своему роду. Пусть ваши охотники немедленно отправятся туда, а после охоты обязательно выделят тебе половину кабаньей туши в награду за то, что я раскрыл тебе этот секрет!
Зануда гундел о своем ночном свидании с кабаном до тех пор, пока Мать Рода не буркнула, что не мешает пойти проверить, в руку его сон или нет. Вожак почесал в затылке, пожал плечами и повел охотничий отряд на старую просеку… Откуда охотники вернулись с триумфом, таща пять больших убиенных кабанов.
При виде богатой добычи Зануда вытаращил глаза так, будто не он направил охотников в места дислокации кабанов. Вожак долго колебался, но все-таки отвалил сновидцу половину туши, строго-настрого наказав и впредь не терять контактов со знакомым кабаном-наводчиком.
С тех пор Зануде то и дело являлись во сне кабаны, мамонты, олени, глухари, капибары и бегемоты: вся эта публика признавалась ему в любви, клялась в вечной дружбе, хотя и не всегда соглашалась наводить охотников на своих соплеменников. И все равно о Зануде пошла слава как о многознающем человеке, и он получал щедрую долю после каждой мало-мальски удачной охоты. Репертуар его сновидений значительно расширился, когда с ним начали советоваться не только насчет охоты, но и по разным житейским вопросам. Ни один кабан, конечно, не мог знать, будет ли удачен брак Голубицы и Тигра Полосатого, зато об этом и о многом другом знали духи предков — и щедро делились своими знаниями с Занудой.
Остальным членам племени тоже снились сны, но лишь Зануда умел разговорить во сне застенчивых животных и капризных предков, и вскоре его освободили от всякой другой работы и бросили исключительно на налаживание контактов с духами.
Зануда, рьяно взявшись за дело, вскоре установил, что кроме духов предков существуют духи самых разных предметов и явлений природы, как то: Духи Дождя, Духи Рек, Духи Плодородия, Духи Гор, Духи Деревьев и так далее. Всю эту ораву духов требовалось ублажать и оделять подарками. Наиболее покладистые и скромные духи довольствовались несколькими каплями крови убитой дичи, другие же требовали мяса, украшений или одежды. Казалось бы, к чему духу давно усопшего предка или Духу Дождя мясо, украшения или одежда?
— Поймите — духам нравится получать знаки внимания, — растолковывал непонятливым Зануда. — А одежду за них, так и быть, поношу я, украшениям не даст пропасть моя жена, да и мясу я постараюсь найти хорошее применение.
Постепенно Зануда из одного из самых жалких членов племени превратился в самодовольного толстяка, богатством почти равного Вожаку. Ни одно мероприятие не обходилось без участия любимца духов, а он придумывал все новые способы их ублажения. Часто эти способы бывали такими мудреными, что у членов племени ум заходил за разум. Но ссориться с духами никому не хотелось, и все покорно исполняли сложнейшие обряды, которыми теперь сопровождались охота, сватовство, женитьба, похороны, инициации, роды, простуды, военные походы… Жертвы поступали в таких количествах, что перестали помещаться в доме Зануды, и тот отвел для них специальное помещение под названием «храм». В храм никогда не зарастала народная тропа, хотя многие приходящие туда почтить духов (то есть, прихожане) с тоской вспоминали о своей прежней бездуховной жизни.
Слабак шипел и плевался при виде проделок Зануды.
— Ты только глянь, что он вытворяет! — жаловался он Психу. — Вчера отобрал у меня мое лучшее копье. Я хотел вытянуть его этим копьем по хребту, а он мне: «Такова воля предков!» Я сказал, что сейчас устрою ему свидание с его любимыми предками — так на меня набросилось все племя, еле удрал!
Псих качал на коленях свое чадо, забивая ему мозги враньем про какого-то зайчика, который вышел погулять; он оглянулся по сторонам и полностью согласился со Слабаком.
— Вчера Зануда отобрал у меня новую рифму, — пожаловался Псих. — Я искал ее три дня, а он посвятил ее Духу Погоды. Теперь то и дело орет: «Прошу о наведении порядка! Прошу о выпадении осадка!» На месте Духа я бы ему устроил такой осадок, что он на всю жизнь остался бы инвалидом.
Глава 16. О том, как Малявка изобрела земледелие
Как уже говорилось, Малявка не отличалась трудолюбием. Она терпеть не могла ходить на дальнюю поляну, где росла дикая пшеница, а еще меньше любила тащить большую тяжелую корзину с семенами домой.
И вот однажды, возвращаясь с полной корзиной семян, Малявка случайно просыпала часть добычи в нескольких шагах от пещеры. Нет худа без добра — семена прекрасно проросли, и теперь она могла собирать пшеницу буквально в двух шагах от порога. К тому же пшеница уродилась отборной, ведь Малявка, собирая зерна, брала только те, что покрупней и, конечно же, не брала семена сорняков...
Оценив удобство нового способа собирательства, Малявка специально разбросала несколько корзин отличных семян на подходящем расчищенном месте, после чего ей пришлось спасаться бегством от своего рода, разъяренного таким беспардонным разбазариванием еды.
Но вскоре все с удивлением увидели, что из просыпанных Малявкой зерен выросло столько колосьев, что они с лихвой покрыли нанесенный закромам родины убыток.
Мать Рода, расчухав, что к чему, велела рассыпать часть урожая, огородить, поливать и охранять от диких зверей и птиц. Зерно сулило более верное пропитание, чем капризная дичь, и в жизнь племени прочно вошли пахота, посевные и уборочные. Люди привыкли каждый день лопать хлеб, булку и рогалики и из года в год занимались разбазариванием части урожая, чтобы потом пожать разбросанное сторицей...
Кончалась пора охотничьей вольницы, начиналась пора степенного земледелия.
Слабак, такой же ленивый, как и Малявка, для облегчения земледельческого труда изобрел мотыгу и тяпку, а Псих высек на скале близ пещеры свой первый роман «Поднятая целина».
Глава 17. О том, как появилось скотоводство и дело пошло к патриархату
Теперь у каждого было достаточно еды, чтобы не заглядывать ревниво в рот соседу — и все немедленно начали обзаводиться собственными домами. Сперва были возведены два общежития (мужское и женское), а потом все расселились по маленьким домикам, хотя большое общинное поле по-прежнему возделывали сообща.
Малявка выкинула очередной фортель — притащила в поселок найденного в лесу осиротевшего олененка. Некоторое время ее дети, такие же дефективные, как и она сама, радостно играли с олененком, но перед большим пиром в честь праздника урожая Вожак без колебаний пустил его в расход.
Легкость, с какой был обеспечен мясной обед, заставила Зануду возвестить очередное веление духов предков, которому все порядком изумились. Но с духами не спорят — и, выполняя их заветы, охотники притащили в поселок полдюжины детенышей оленей и диких быков. Глядя на живое мясо, нагуливающее килограммы в загоне и на общинном пастбище, Вожак довольно потирал руки и славил сообразительность предков.
Стадо под его чутким руководством успешно размножалось, и Вожак так гордился своей новой скотоводческой карьерой, что начал хамить самой Матери Рода.
— Цыц, старая клюшка! — бросал он старухе, когда та пыталась поделиться своим опытом в селекции и инбридинге. — Сиди и нянчи внучат, а пасти и разводить скот — мужское дело. Побереги последний зуб, не раздражай меня, а не то... У меня не меньше детей, чем у тебя, так-то!
Да, теперь Вожак мог точно перечислить всех своих детей, хотя и не всех их помнил по именам. Зато он точно знал, что вон тот ушастенький — его отпрыск, и требовал, чтобы к нему было иное отношение, чем к ублюдкам Малявки и Психа. Вожак учил своего старшего сына управлять общиной и давать по зубам конкурентам, растя из сына достойную смену.
Зануда тоже требовал особого отношения к своим детям и обучал их общению с духами, мечтая, что сыновья пойдут по его стопам.
Дети Психа с ревом жаловались, что чада Зануды пугают их духами, а чада Вожака дерутся и кусаются.
Вслед за Вожаком и другие мужчины попытались поставить на место своих жен. Долгое время шла борьба между матриархатом и патриархатом, сопровождавшаяся вырыванием волос, битьем посуды и руганью — и наконец патриархат победил.
Ликующий Вожак со свойственной ему широтой натуры тут же захапал себе еще парочку жен, его примеру последовали некоторые другие мужчины, но не все: кое-кто заявил, что ему и одной супруги за глаза хватает, а Слабак, все еще безнадежно влюбленный в Каштанку, упорно оставался холостым и помогал нянчить детей Психа.
Глава 18. О том, как Слабак изобрел оружие массового уничтожения
Одной из самых паршивых черт Слабака, компрометирующей его перед сородичами, была трусость и нежелание участвовать в битвах. Другие мужчины имели обширные коллекции скальпов и черепов поверженных врагов, Слабак же не мог похвастать даже жалкими мощами головоногого карлика. Это было ужасно!
Когда его племя сходилось в кровопролитной схватке с соседями, его обезьянья натура мигом брала верх над человеческой, и он оказывался на дереве, уничтожая себя этим в глазах всех и каждого, в том числе Каштанки.
Если дети Психа начинали приставать к нему с вопросами: «Дядя Слабак, расскажи, как ты дрался с людоедами!» — ему приходилось срочно переводить разговор на другую тему: не мог же он признаться подрастающему поколению, что видел людоедов только с верхушки высокого дерева.
Однажды после жаркой битвы, во время которой Слабак покрыл себя особенным позором, переждав сражение в загоне для скота под брюхом у коровы, он в мрачном отчаянии уединился в лесу и три дня не показывался на глаза. На исходе третьего дня Слабак вышел из чащи, неся какую-то странную штуковину, и все принялись привычно чесать в затылках, пытаясь сообразить, что еще за технику изобрел этот дефективный.
Псих, который взял за правило писать оду на каждое новое изобретение Слабака, спросил, как эта штука называется.
— Лук! — важно ответил Слабак, и Псих забормотал, подбирая рифму:
— Лук, латук, от семи недуг...
Остальное племя сплошь состояло из критиков. Вожак грозно спросил, по какому праву Слабак три дня отлынивал от ухода за стадом и что за гадость он приволок? Прогульщик лишь таинственно ухмыльнулся, когда же Зануда повторил вопрос Вожака, посоветовал ему обратиться за ответом к Духам. Пока Зануда приходил в себя после такого кощунства, Слабак важно прошествовал домой со своим изобретением подмышкой, и вскоре племя забыло про какой-то там «лук». Только Псих упорно допытывался, для чего же «лук» предназначен, но Слабак на все вопросы отвечал лишь: «Увидишь!» и многозначительно поглядывал на Каштанку.
Прошло две луны, и вдруг мирное течение жизни было нарушено стуком боевых барабанов: на племя напали рыжебородые великаны, и все племя бросилось отражать натиск.
Один Слабак никуда не побежал.
Он не спеша вскарабкался на дерево неподалеку от поля боя, занял удобную позицию в развилке с хорошим обзором и натянул на свое изобретение тетиву…
Не успели великаны сообразить, что происходит, как половина из них валялась кверху пузом, а вторая половина резво чесала прочь. Победа была полной, разгром врага — сокрушительным, а когда отзвенели ликующие крики, победители в недоумении уставились на побежденных, из тел которых торчали какие-то несерьезные палочки.
Зануда сгоряча возгласил было, что великанов постигла кара Духа Сухостоя, но тут Слабак, держа в руке лук и пучок неизрасходованных стрел, спустился со своей огневой позиции, и всем стало ясно, чья именно кара постигла врагов.
Псих встретил Слабака одой-экспромтом:
— О великаны! Вас излечит лук
от голода и всяческих недуг.
Да здравствует наш славный избавитель,
изобретатель лука и спаситель!
Каштанка восхищенно уставилась на Слабака, и ее муж проворчал: «Гляди у меня, шлюха!» — но тут же умолк, с опаской поглядывая на лук в руке «избавителя».
Вожак вырвал у Слабака лук, рассмотрел супероружие со всех сторон и впервые выразил изобретателю одобрение хмыканьем и таким энергичным хлопком по спине, что бедняга пошатнулся.
На следующий день все были вооружены луками и стрелами и с энтузиазмом истребляли как рыжебородых великанов, так и головоногих карликов, а также людей обычного роста, не имевших чести принадлежать к их племени.
Глава 19. О том, как в племени появился первый раб
Самая обширная коллекция скальпов и черепов, конечно же, имелась у Вожака. Когда жена Вожака выносила ее на ветерок для просушки, все племя собиралось полюбоваться на трофеи доблестного вождя. Но никакой реальной пользы эти трофеи не приносили, а Вожак с возрастом куда больше почета и славы (этого добра у него был переизбыток) стал ценить возможность полежать на мягких шкурах и пожевать вкусный банан. А сам лазать за бананами он не любил.
Хорошо Зануде, которому стоит сказать: «Дух Плодородия желает бананов!» — как все племя тут же лезет на деревья и приносит столько бананов, что Зануде хватает их на неделю.
Конечно, Вожак мог изловить какого-нибудь дохляка и отправить на пальму, а если откажется лезть — стукнуть по башке, но это было бы непатриотичным по отношению к родному племени. К тому же любой дохляк считал, что его собственные дела куда важнее, чем снабжение Вожака бананами. Торопясь поскорее отделаться, поставщик бананов вряд ли стал бы обращать внимание на качество продукта, это Вожак прекрасно понимал.
Он долго искал пути решения проблемы и, наконец, сделал удивительную вещь — после очередного сражения пожертвовал одним скальпом для своей коллекции, оставив этот скальп на голове владельца, а самого владельца оставил при себе и обучил срывать с дерева бананы.
Эксперимент полностью себя оправдал.
«Раб», как окрестил его Псих, принадлежал к племени, не очень далеко ушедшему от обезьян, и удивительно ловко справлялся со своими обязанностями, а в свободное время еще и помогал жене Вожака по хозяйству, требуя за это меньше еды, чем любая собака.
Другие воины по примеру Вожака тоже начали заводить себе рабов, и вскоре появилась поговорка: «Плох тот воин, у которого нет раба». Женщины выпрашивали у мужей служанок-рабынь, по поселку забегали родившиеся в рабстве дети, и только неудачники вроде Психа, неспособные прокормить даже самого неприхотливого раба, с глупой гордостью называли себя «аболиционистами».
Глава 20. О том, к чему привели дальнейшие изобретения Слабака
Вскоре Слабак наизобретал столько всяких мотыг, плугов и прочих сельскохозяйственных орудий, что вскопать и засеять целое поле даже для такого слабака, как он, стало плевым делом. Тогда племя решило, что ни к чему толкаться всем скопом на одном поле, задевая друг друга локтями — пусть каждая семья трудится на своем собственном, выделенном ей в пользование участке. Через определенные промежутки времени участки перераспределяли, но, само собой, лучшие наделы всякий раз доставались Зануде, Вожаку и их приближенным.
Сперва Слабак и Псих надеялись, что уж в следующий-то раз им повезет и вместо песочницы три на четыре метра им выделят хороший кусок плодородной земли, но даже Псих в конце концов понял, что надежды его напрасны.
И все же благодаря изворотливости Слабака им удавалось сеять и выращивать достаточно зерна, чтобы прокормить шестерых детей Психа, самого Психа, Малявку и Слабака. Слабак даже грозился, что есть у него задумка, осуществление которой поможет вспахать и засеять целое поле за один день!
Рядом с романом «Поднятая целина» Псих попытался высечь оду к этому изобретению своего друга под названием: «Ода к трактору С-01», но скала кончилась быстрее, чем стих.
«Трактор пою я, что мощью в пять сил лошадиных,
Верный помощник он нам, земледельцам смиренным.
Он до рассвета еще выползает в широкое поле
И до зака…»
На этом ода оборвалась, дойдя до края скалы. Было ли высечено продолжение на какой-нибудь другой скале — неизвестно, как неизвестно, что еще сумели изобрести, сочинить, открыть и нарисовать древние отклонения от нормы по имени Слабак, Малявка и Псих. Доподлинно автор сего научного труда знает лишь одно: именно такие отклонения двигали, двигают и будут двигать человеческую цивилизацию — к худу ли, к добру ли.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
