Крах

Пролог

— Брось гранату! — он прошептал и махнул рукой в сторону окна, стёкла которого давно были выбиты.

Два солдата взбежали на холм к стенке избушки и посмотрели друг на друга. Кивок. Ответный кивок. Потная и дрожащая левая рука отпустила винтовку и попыталась отцепить гранату с ремня, но она как будто намертво к нему пристала. Напарник окинул друга встревоженным взглядом.

Это был первый домик небольшой деревушки Урожайной, что недалеко от Юхнова. В ней было всего четыре улочки, которые выстраивались в четырёхугольник, и располагалась она на небольшом холмике. Вокруг неё стелились по земле лишь поля да поля, и только километрах в трёх на восток находился лес. Жизнь здесь раньше кипела. Сейчас же вся жизнь выражалась лишь вздохами и непринуждёнными беседами на немецком, слышимыми за открытыми окнами. Пока красноармеец возился с гранатой, раненый слушал:

— Glauben Sie, Herr Oberst, daß die Iwanen bald angreifen werden[1]?

— Vielleicht. Wir haben sie im letzten Herbst ordentlich verprügelt, sie werden sich rächen wollen[2], — голос второго говорящего был голосом сорока- или пятидесятилетнего мужчины, совершенно спокойным и непринуждённым.

Гранату удалось отцепить. Руку юноши бил тремор. Ему было страшно: сейчас эта штука превратится в клубок огня, из которого полетят осколки, и ими убьёт двух человек, которые ему ничего не сделали. В то же время страх сменялся то ли желанием развязки, то ли ужасом: это первые его убийства. Ужас в его голове не возникал по одной лишь той причине, что жертвами должны были стать фашисты. Он слышал и читал о том, что они делали, но в его сердце лишение жизни всё равно никак не укладывалось. «А если бы меня так?» — вопрошал он себя и находил, что не может представить, как его тело посечёт на части.

Он оторвал пломбу, со всего маху сдёрнул чеку и закинул гранату в окно в место шума. Раз. Два. Он услышал только истошный крик и быстрый стук ботинок по деревянному полу, после чего из окна вылетели клубы дыма, а внутри послышался глухой бум. Его сердце вылезало наружу, он очень не хотел входить внутрь домика.

— А теперь залазь внутрь, там пусто.

Юноша прижался к стенке и истерически мотал головой, на его лице было написано «не пойду».

— Полезай, кому говорят! Сейчас сюда на взрыв немцы побегут!

Этот глухой бум повторялся раз за разом в голове солдата, причем чем ближе он подвигался к окну, тем громче он гудел в ушах. Закрыв от ужаса глаза, он попытался залезть в оконную раму, но упал. Его словно кто-то лишил всех наличных сил.

— Э-э-эй, ты чего? Живой там? — голос напарника раздался по-отцовски заботливо.

— Да, всё в порядке, — сказал юноша, всё ещё боясь открывать глаза.

Напарник полез в окно, после чего подсел рядом к солдату.

— Ну ты хоть глаза открой, Лёш, как ты фашистов-то увидишь?

— Не хочу, я боюсь, — он пробубнил истерическим и задыхающимся голосом.

— Чудак-человек, — напарник по-дружески похлопал его по плечу, — ты на войну попал. Сейчас не привыкнешь — потом хуже будет. Лучше сейчас посмотри, как это выглядит, иначе фриц тебе в бок штыком зарядит, пока ты будешь размышлять, стрелять тебе или не стоит.

Алексей открыл глаза. Перед ним на коленях сидел человек на вид лет сорока, весь в морщинах и небольшой проседью в коротких волосах, торчащих из-под ушанки. Его губы принимали положение той улыбки, которою улыбаются с единственной целью успокоить, а чёрные густые усы им вторили.

Он сел, вытянув ноги к напарнику, и чуть успокоился. Его дыхание захватывало, он всё ещё не хотел открывать глаза.

Леша очнулся и осмотрел комнату. Легкий остаточный дымок тянулся от чёрного пятна на полу. Сидевший за столом, рядом со спиной которого и упала граната, даже не попытался встать — и рухнул на пол вместе со стулом. Его подёргивало, руки судорожно хватались за воздух, будто пытаясь в панике ухватиться хоть за последний вагон уходящей жизни. Рука была посечена осколками, и сквозь серый китель на всем предплечье выступала кровь. Израненный палец поднялся в небо, после чего рука упала. Вагон, за который ухватился офицер, оказался отцепленным.

В углу комнаты лежал другой человек. Фуражка валялась возле его ног, в то время как сам он лежал в очень причудливой позе: его голова была уткнута в угол избы и прикрывалась руками, спина неестественно изгибалась и ноги словно образовывали биссектрису этого угла. Из-под рук вытекала кровь, а спина была изрешечена осколками. Один крохотный впился в черный напомаженный сапог, чуть прошел внутрь и врезался в пятку. Должно быть, он пытался убежать, но боль от осколков и баротравма — из ушей текла кровь — вынудили его упасть прямо в угол, и он разбил себе голову.

Алексей только хотел было спросить у напарника, что с ними случилось, как услышал за окном. Он инстинктивно отполз в другой угол, шкрябая винтовкой по полу.

Напарник подбежал к другому окну, выходившему на две улицы, смыкавшиеся в угол, с которых сбегались фигуры в серых шинелях и блестящих касках того же цвета. Он быстро достал из кобуры пистолет с огромным дулом и выстрелил в воздух. Фиолетовая сигнальная ракета улетала вверх, оставляя за собой небольшой след.

— Бери винтовку и отстреливайся, живо!

Цель шумихи в месте дислокации немецкой роты состояла в том, что отряд красноармейцев человек в двадцать должен был атаковать деревню с другой стороны. Немцы, подумав, что русская атака началась, непременно стянули бы к домику все силы, что позволило бы уничтожить их почти без потерь.

Однако немцев только видимых было больше 30 человек. Алексей забился в угол под окно и отвёл затвор, проверив наличие патрона в патроннике. Его атаковала паника: на двух наступают тридцать человек. Он посмотрел на невезучего немца в углу, и его охватил жар — ему очень не хотелось растекаться кровью под этим окном.

Будто почувствовав панику своего товарища и угадав его мысли, напарник крикнул:

— Или ты, или тебя!

Алексей смог поумерить жар, резко хлопнул затвор и высунул винтовку в окно. В прицеле он видел пулемётчика, заканчивающего налаживать пулемёт для атаки. «Или ты, или тебя!». Выстрел. Скрючившись от боли, пулемётчик рухнул на землю. Алексей передёрнул затвор.

— Молодец, Лёшка, так держать! — с нескрываемой радостью крикнул напарник и достал с ремня пистолет-пулемёт.

Он тут же высунулся в другое окно и подкосил пятерых немцев, бежавших по улице. В ответ в избу посыпался град пуль. Алексей ухом чувствовал их стук по стенке, но мысль «а вдруг пробьёт и влетит мне в голову» теперь уступала азарту, с которым он промахивался и попадал в тела.

Немцы, несмотря на потери, всё ближе приближались к домику. Часть пыталась подойти к нему сзади, но напарник часто подбегал к окну, через которое они вползли внутрь, и клал фашистов одного за другим.

Алексея уже не мучили больше никакие страхи. Он целиком и полностью оказался в распоряжении страха. Самый страшный зверь — тот, которого загнали в угол. В его голове пролетали сплошные «если» и «почему», но секунда промедления или отвлечения на свои философские рассуждения стоила жизни.

Пули с треском вонзались в дерево. Деревянная изба могла стать гробом для четырёх человек.

— Валера, их всё меньше! Мы всех перебили! — закричал Алексей, как только стрельба прекратилась. — Наши, должно быть, перебили остальных!

— Нет, их не может быть так мало, — он дышал тяжело и быстро, поправляя одной рукой свои усы и накручивая их. Внезапно вновь зазвучала трель множества орудий. — Тут что-то не так… Вперёд, за мной! — его голос зазвучал тяжёлым басом огорчённого человека.

Валерий подбежал к одному немцу, проверил его карманы, вытащил запачканный кровью лист и, свернув, положил его в карман. Затем он перевернул второго немца, лежавшего в углу, проверил его карманы, ничего не нашёл, легонько хлопнул по плечу Алексея и вышел из двери в сторону большого серого дома справа — это был амбар.

Алексей поглядел на изуродованное брёвнами лицо с заплывшими кровью глазами, но ужаснуться просто не успел. Он словно сфотографировал его, но изображение автоматически отложилось в памяти до окончания боя.

Война вбирает в себя эмоции, отбирает у человека самое главное — чувства и память. Она превращает человека в зверя из-за страха. Страха разрывов и криков, стонов и оторванных конечностей.

Бежать по улице было бы огромной ошибкой: автоматчики бы положили их так же, как он — пятерых немцев. Они подбежали к запасной двери, располагавшейся сбоку. Валерий попытался открыть её, но что-то было привалено, что-то не давало открыть её. Он подошёл в упор к двери и резко ударил её плечом.

Дверь распахнулась, и из амбара потянуло ужасным запахом. Алексей почувствовал огромный страх, пронизывающий его до конечностей, и настолько ужасное отвращение, что оно уже было готово выливаться наружу.

Они вошли внутрь, и дышать там было совершенно невозможно. У стены, в которой и была дверь, и смежной длинной стены, лежали обнажённые тела. У многих отслаивалась кожа, а перед дверью лежали два тела мужчин с опущенными руками. Они-то и держали дверь, словно предупреждая: «Нечего живым тут делать!». Справа, под стенкой лежали вперемешку женские, мужские… и детские тела. Алексей взглянул в угол — там лежала женщина, уткнувшись головой в недвижимое и безжизненное дитё. Она была полностью обнажена, даже белья на ней фашисты не оставили. На посиневшей груди виднелось чёрное отверстие. Мальчик лет трёх прижал голову к груди матери, не желая смотреть на немцев, но нацистская пуля настигла и его: особо не целясь, палач попал под маленькую ручонку, пуля пробило лёгкое и маленькое сердечко.

Рука матери в последний раз обняла маленькую ручонку сына, и они навсегда остались вместе.

Большинство тел лежало в обнимку: эти бедные люди стремились получить тепло на всю жизнь. В одиночку страшно, а обняв кого-нибудь, жизнь налаживается, и ничего больше не страшно.

Валерий приметил ряд одиноко лежащих тел, лежавших у дальнего угла. На них не было никаких шинелей или ватников — мёрзшие фашисты забирали их себе — но были окровавленные гимнастёрки. Даже мёртвыми они были в строю, потому что тела лежали идеально. Это пленные красноармейцы.

У всех были изуродованы лица. Носы были поломаны, губы выдраны, а у некоторых глаза отсутствовали вовсе. Алексей, видя это издали, не стал приближаться к ним, но подумал: «Неужели они настолько моральные уроды? Я в это не верю, нет, не верю, не могут люди быть такими, не могут».

Однако реальность показывала совсем другое.

— Вот, почему дома пустые… какие твари, — Валерий едва сдерживал слёзы, появившиеся у него на глазах с неимоверной скоростью. — Пошли бегом отсюда.

Это Алексей тоже только лишь запомнил. Ощущения от града пуль в его сторону перекрывали любые, даже самые тяжёлые моменты жизни и смерти, фашизма и войны — всего. Там, всего в сотне-двух метров, может получиться такая же братская могила, если они не успеют.

Валерий положил руку на лопатку Алексея, чуть толкнул вперёд, и сквозь трупную вонь они помчались к свежим телам.

Он резко вышиб противоположную дверь и вскинул на плечо пистолет-пулемёт. За дверью стояли два подкарауливающих немца. Оба от силы удара отлетели в противоположные стороны.

— Без стрельбы! — едва не закричав, сказал Валерий и ударил немца по лицу прикладом, сломав ему нос.

Алексей и думать не стал: на его трёхлинейке[3] был длинный заточенный штык. Немец судорожно тянулся к кобуре, пытаясь избежать своей смерти.

Веки Лёши приподнялись. Глаза налились кровью — священную ярость придала ему картина, от которой он только что убежал — и с немереной злостью смотрели на тревогу в лице нациста.

Несломленный фашист со сломанным носом ударил Валерия и повалил на землю. Он начал истошно орать, держа и чуть не отрывая воротник красноармейской телогрейки, и занёс кулак над лицом Валеры. Однако удара не случилось, поскольку своим могучим лбом советский солдат словно протаранил травмированный нос фашиста.

Сердце Алексея было преисполнено отвращением, злостью и желанием мести. Он не мог видеть эти голубые глаза, которые прятались от его сурового взгляда. А как эти глаза через прицельную планку карабина смотрели на ту мать? На ребёнка? На тех обнимающихся людей? На красноармейцев, которым эта гадина срезала лица, пока те ещё были живыми?

Никакая больше мысль о недопустимости убийства, о том, что бесчеловечно, а что — нет, его не волновала. А если бы тот ребёнок был он, и его обнимала его мёртвая мать?

Все эти столь длинно изложенные мысли в бою пролетают за доли секунды, являются солдату скомканными в кучу представлениями, соображениями, из которых только после боя он может составить общую картину и осознание происходящего, «развернуть» их.

Его размышления кончились, поскольку фашист уже уцепился за ремешок кобуры, и он с оглушительным рёвом, напоминающим, скорее, крик человека, которого режут наживую, понёсся на немца, выставляя штык вперёд. Нацист не успел даже подумать, как дуло винтовки оказалось внутри его сердца. Пронзительная и последняя боль охватила всё его тело, парализовала настолько, что даже кричать он был не в состоянии.

Валерий последними силами перевернул скорченного от боли, но сопротивляющегося врага на спину, резко достал нож из сапога и воткнул его в бок нацисту. После того, как он скорчился ещё больше, Валера вытащил красный нож и провёл лезвием, чуть надавливая, по горлу. В глаза брызнула пульсирующая кровь, а фашист стал издавать звуки, не похожие ни на что, но пугающие сильнее всего.

Алексей же был удивлён результатом атаки. Рука фашиста судорожно схватила лезвие штыка так крепко, что оно едва ли не перерубило ему пальцы. Алая кровь потекла по блестящему металлу, после чего фашист кашлянул и откинулся на спину. Алексей попытался вынуть штык, но он так крепко вошел в противника, что пришлось давить на ещё живую грудь сапогом, ломая полутрупу рёбра, чтобы вытащить.

«Мало получил» — подумал Алексей и ткнул его ещё раз штыком, только чуть послабее, в правое лёгкое. Ярость всё ещё не отпускала его, и он проткнул горло уже почти умершего фашиста. Голубые глаза, совершенно испуганные и словно молящие не то красноармейца, не то Бога о пощаде, встретились с карими глазами Алексея. Последний прокричал: «Ах ты, паскуда! Вот тебе!» — и стал колоть фашиста в лицо.

— Остановись, хватит! — прокричал Валерий, вытирая кровь со своего лица, но Алексей всё продолжал колоть, тёмная кровь текла по уже неузнаваемому лицу немца. Валерий подошёл к нему и отпихнул его в сторону, отобрав винтовку. — Что же ты, сам в фашисты собрался?

— Нет, но он! Он! — Алексей пытался сказать хоть что-нибудь, но воздуха на вдох не хватало.

— Да, «он», — Валерий понял ход его мыслей. — Но ты что, собрался им же становиться? М-м?!

Только тут дошло до юнца, что руки его теперь не просто грязные, но запачканные кровью, причём не пальцы и не кисти, а уже плечи.

«Но он же заслуживает этого, — думал он, — он же прострелил сердце матери и её ребёнка, хотя он вцепился в её талию, уткнулся в её грудь и звал её, звал, пытался не закрывать глазки! А мать? А матери каково? Я не беру в расчёт её желание жить, но её сын? Она же хотела, чтобы он жил: она хотела, чтобы он дышал, бегал, смеялся, ластился к ней, а она могла бы его гладить по едва отросшим волосикам. Она хотела, чтобы все были живы, чтобы на них не смотрела эта мразь, лица которой, слава богу, теперь нет, чтобы не целилась в неё, чтобы не отнимали людей друг у друга.

Но он, вот этот гад, стрелял в них. Даже если не он, даже если другой, он наблюдал за этим. Он это видел, и ему было наплевать в самом лучшем случае, а то, может, он и в ладоши хлопал при виде расстрела. Он убил тех, кто не собирался убивать его, или посодействовал этому.

Но… но слова Валеры во мне вызвали чувство вины… я ведь правда по жестокости нисколько не уступил этому фашисту, совсем нисколько. Если фашист — тот, кто убивает безоружных, то я не фашист. Но если фашист — тот, кто расправляется с жестокостью, то я… фашист?

Нет, я не хотел его убивать! — он глянул в безжизненный синий глаз — второй был вырван — и прикрыл его веком. — Я не хотел, но… но он же! Но он же убил их всех, я не могу ему не мстить! Они, они стольких убили, они пришли к нам и начали нас убивать — и как мне его не убить? Он хотел застрелить меня, он бы меня убил! Но могу ли я расправиться с ним так жестоко… или же мёртвому всё равно?».

Из плена мысли его вырвала трель пулемёта. Они уже подбежали к другому краю деревни, где и шёл бой.

Красноармейцы, словно волна, накатывались на немцев в полный рост. На другой стороне поляны уже лежали зелёные телогрейки и белые полушубки, валялись в кромешном беспорядке винтовки, а раненые пытались уползти невесть куда — только бы подальше отсюда.

Немцы вели огонь из углового домика, в первую очередь, а затем уже из остальных, что рядом с ним. Трещали три или четыре пулемёта. Немцы перебегали из дома в дом, а иногда выбегали за их пределы, на холм, прятались за стены и отстреливали беззащитную волну, которая, казалось, мчалась на них неумолимо.

Алексею уже не требовались советы Валерия: он закинул одну гранату в центральный дом и одну гранату в группу немцев за домами. Прогремели два взрыва, после чего немцы перестали вести огонь по красноармейцам, пытаясь понять, кто же атаковал их сзади.

Офицеры в касках пытались направить паникующих солдат на тыл, сохраняя огонь по наступающим, но все были деморализованы: русских, казалось, было гораздо больше, чем они предполагали!

Сами немцы того времени представляли едва ли не французов в 1812 году (хотя последние ни в коем случае не равнялись первым по гуманности): оборванные и необеспеченные, они влачили непонятную, бесцельную жизнь на советской, не родной им, территории. Все скучали по дому, но никого командование не пускало. Они мечтали оказаться в Москве к Рождеству, думая, что на этом всё закончится, а фюрер ещё в подарок привалит им бесплатные земельные участки на завоёванных территориях. Пропагандисты и офицеры следили за тем, чтобы солдатский люд не переставал думать, что воюют они против «недочеловеков», против «диких славян». Однако немаленькая, если не основная, часть солдат, не встречая причудливых «недочеловеков», воспринимала эти лозунги лишь в общих чертах, скорее верила в абстрактную «Германию» и полагала, что они просто защищаются от «русских, покусившихся на их нацию». Однако им не было жалко мирное население, не было жалко советских солдат, которых они убивают, нет — им было наплевать на них. Пока идейные нацисты, исходя из своих идей о «превосходстве арийской расы», насиловали и лишали жизни, крайности представлялись следующими: «жаль, конечно, но чем скорее мы победим, тем скорее это закончится» («гуманизм») или «нельзя бросать товарищей, нужно присоединиться к ним за компанию» («коллективизм»). Были и те, кто не хотел исполнять жуткие приказы, кто не хотел убивать и насиловать, кто не хотел никакой Москвы и кому было жалко этих людей, но их имён мы знаем мало, потому что сопротивление шло, в основном, в мозгах этих людей.

Офицеры едва успели повернуть часть солдат на сопротивление неизвестному количеству противников, а пулемёты замолчали. Основную свою цель отряд выполнил.

— А теперь, — шёпотом сказал Валерий, — разделяемся. Ты бери на себя дальний сектор, я беру ближний.

Немцы вели огонь по всем углам, которые только представлялись им опасными. Однако изба с разваленной крышей и обгоревшими брёвнами, в которой сидел пулемётный расчёт, вновь открывший огонь, не казалась им чем-то угрожающим. Валерий показал жестом, что действовать нужно тихо, чтобы не привлечь внимания, а поэтому нужно повесить оружие через плечо и достать ножи. Алексей тут же сделал это, после чего они по одному медленно пробрались внутрь через разваленный от обстрела угол.

Подносчик патронов сидел и смотрел в сторону уже почти дошедших наступающих, из которых осталось всего человек 10, в то время как пулемётчик пытался прицелиться и умерить отдачу от стрельбы. Алексей и Валерий, словно призраки, моментом подлетели к ним, синхронно ударили обоих в коленные чашечки сзади и перерезали им горла, прикрыв рты жертв руками. Кровь осталась на оконных рамах, а тела отбросили в сторону, как только шумы от них превратились.

Алексей не мог больше чувствовать кровь на своих руках, поэтому быстро вытер их об куртку немца и посмотрел на бегущих солдат. Их, казалось, нёс ветер: их товарищи уже лежали в земле — и повезло тем, кто не был ранен, — а немцы, несмотря на панику в тылах и невозможность обнаружения летучего отряда русских, всё продолжали палить.

Валерий взял пулемёт в руки и, чуть не обронив его, потащил к дверному проёму. Он поставил его на сошки и тут же лёг на пол, обхватив пулемёт обоими руками.

— Я беру их на себя, можешь вести огонь из угла! Подтащи патроны! — он тихо сказал.

Тишина его голоса была заигрывающей, как тишина перед бурей: он не рассчитывал остаться живым. Немцев оставалось больше 20, когда количество советских солдат было приближено к 10. Его густые усы вздрагивали, а глаза больше не выражали той безмятежности, с которой он успокаивал Алексея. Эта деревня могла стать их могилой.

Алексей попытался взять ящик с патронами, но он был слишком тяжёлым, поэтому он просто подтащил его к Валерию, грохоча по полу, после чего высунул винтовку из окна, ведшего на угловой дом, и начал ждать.

Трель «пилы Гитлера» — так называли MG 42 [4]— перекосила животы четырём немцам. Алексей поймал на мушку офицера и пальнул. Блестящая каска обагрилась и отлетела, и офицер рухнул на землю. Повсюду послышались крики «Kommunisten im Haus rechts!»[5]и «Alarm! Iwanen!»[6].

Немцы стянули бóльшую часть людей к летучему отряду русских, справедливо полагая, что их гораздо меньше, чем наступающих. Пулемёт трещал безостановочно и косил тех, кто не успел спрятаться в укрытие. Алексей видел десять корчащихся на земле немцев, истекающих кровью, но следил не за ними, а за окнами, из которых то и дело выглядывали стальные каски, пытаясь убрать мешающего пулемётчика.

Град пуль осыпал дверной проём. Крики немцев, разрывающихся между всё уменьшающимся количеством атакующих русских и одним пулемётчиком, который непрестанно стрелял по всему, что движется, уже осточертели Алексею. Он не мог больше слышать этого издевательства: на его долю сегодня выпало по меньшей мере четыре трупа, а крики живых вкупе со стонами полуживых возвращали его обратно, к тем картинам, которые пытались вылезти перед его глазами. Его сопротивление и мысль «только после боя» таяли с каждой новой секунды.

Из противоположного домика высунулся солдат. Алексей дрожащими руками навёл на него мушку. Выстрел. Пуля угодила в оконную раму. Выстрел. Валерий почувствовал пронзительную боль в левом плече, которым он поддерживал пулемёт. Боль была невыносимая: из руки она отдавала в сердце и в голову, а картинка перед глазами поплыла. Но он не мог, не мог оставить стрельбу, хоть бы и поверх голов, иначе ему больше ничего ощущать не пришлось бы. Рука ослабела и отцепилась от пулемёта. Он простонал, как бы изо всех внутренних сил сопротивляясь боли и говоря ей: «Не сейчас!». Он прижал руку к груди и продолжил нажимать на курок.

— Патрон! — прокричал Валерий.

Алексей словно по выучке быстро повесил винтовку на плечо и подбежал к ящику. Впопыхах он достал магазин и передал Валерию. Видя, что он ранен, он не стал уходить: отсоединил старый магазин, выкинул его в проём и присоединил новый, передёрнул затвор.

— Прощай, Лёш! Уходи, я прикрою! — сказал Валерий и нажал на курок. Из пулемёта вновь раздался треск.

Он полагал, что наступающие давно уже мертвы. Он ранен и бежать не сможет, сознание его уже мутнело — и он хотел дать пареньку хотя бы шанс на продолжение жизни. Если деревня и не взята, немцу нанесли сокрушительный удар.

Алексей только хотел было спросить, что случилось, как услышал крик «УРА!» справа от себя. Послышался стук пуль об дерево, а в нескольких домах разорвались гранаты.

В место между домов влетели краснощёкие солдаты в телогрейках и один в белом полушубке, и с тем же оглушительным криком, сотрясающим землю, пол, под которым стоял Алексей и небо, откуда полился дождь, они рванулись к видимым целям.

Их товарищи, друзья, с которыми они только вчера делили паёк и обсуждали письма родных и близких, газету «Правда» и оборону немца, пали. Они лежат в трёхстах метрах отсюда. Но их дух не сломлен. Их осталось всего 10, включая командира. Меньше половины. Но они кричат «УРА!», и крик подобен крику целой роты, а то и целого батальона.

Кто-то кричит, переходя в писк, чей-то бас поднимает пыль с весенней земли, освобождая её для цветов, и несётся в бой. Немец стреляет в него. Ранение в ногу. Ранение в руку. Но бас, подняв веки от боли, всё так же несётся над землёю и кричит «УРА!». Немца настигает штык, и оба они валятся на землю. Тучный и седой красноармеец перекатился на спину — и продолжал кричать, поддерживая других.

Его алая кровь, как и кровь сотен тысяч других простых советских солдат, давала жизнь весне.

Он смотрел на небо, с которого, как из лейки, на землю лился дождь. Он смывал с него все мысли, страдания, боль и заботы. Ничто его больше не волновало: ни шум боя, ни раны, из которых вытекала его жизнь. Задыхаясь, ощущая нарастающий гул в ушах, он находил в себе силы на поддержку товарищей. Его глаза то и дело закрывались от дождя, но он вновь открывал их, не смея засыпать, и кричал всё так же бодро: «УРА!». Он набрался сил, сделал последний вдох, и всё утихло. Как малыш, он повернулся на бок, кашлянул, положил под пухлую щеку руку. Земля показалась ему периной, он представил, как во сне обнимает его жена — он улыбнулся. И уснул.

Через двадцать лет на этом самом месте будет цвести яблоня. Алексей навсегда запомнил этого мужчину, и, навещая эту самую деревушку уже после войны, смотря на эту дивную и высокую яблоню, выросшую из сердца покойного добряка, едва сдерживая слёзы, говорил, как мать говорит перед сном своему сыну: «Спи спокойно».

Едва ли возможно представить, какой ком накатился у Алексея в горле: ему было бесконечно жаль покойное население деревушки и этого мужчину. Ему было жаль тех, кто умер и умирал прямо сейчас там, на поле. Ему хотелось бросить винтовку, побежать скорее к раненым, напоить их, перевязать… но это было невозможно. В его глаза попалась серая каска, наклоняющаяся к автомату.

Фашист.

Он поднял крик погибшего добряка и принял его, как свою часть. Громогласное и басистое «УРА!» раздалось из его души, и он помчался на немца.

Приклад ударил его в щеку, раздробив челюсть. Немец рухнул. Алексей выстрелил ему в сердце. Передёрнул затвор. Ещё раз выстрелил в сердце. Передёрнул затвор. Направил ружьё на последнего оставшегося в живых немца, но тот показал руки и выбросил оружие.

Он вышел на улицу, сел на колени и заплакал горькими слезами. Они текли по испачканному лицу и падали на белого орла, что был на его груди.

— Bitte, töten Sie mich nicht! Bitte! [7]— едва выговаривая буквы от плача, пробубнил он.

8 фронтовиков, перевязывающий свою рану Валерий и Алексей смотрели на него с мыслью: «Что ты несёшь?». Все они прекрасно понимали, что он говорит.

Алексей поднял на него винтовку и застыл в ожидании. Он прицелился точно в голову.

«Выстрелить? Или не стоит? Он стрелял по нашим. Он смотрел на убийства тех в сарае. А этот добряк? Его рук дело! — палец теснее сжал курок. — Но, хоть он и фашист, он сдался. Он умоляет о пощаде. Но возможна ли ему пощада?» — сомнения его терзали, не давая ни выстрелить, ни опустить винтовку.

К немцу подошёл красноармеец и изо всех сил ударил его по лицу кулаком.

— Ах ты, сукин сын, ещё о пощаде молить вздумал?! — он словно помешался и кричал на него не своим голосом. — Ты убил вот тех, друзей наших убил. Ты убил Ваньку, — он взял его за шиворот. — Лёшку Баграмяна грохнул, ты убил брата его, девочку-санитарку нашу убил, хотя на ней красный крест, морда фашистская! И ты чего-то не думал, кто мы такие, не думал, что накажем! Не думал?!

Немец сломался, и из глаз его ручьём потекли слёзы. Конца потоку не было видно — казалось, он выплачет глаза. В его голову, пробив стальную каску пришла мысль о том, что он наделал. Он начал говорить едва членораздельно, потому что в рот то и дело закатывались слёзы, а вина выдавливала из него сердце, отдавала страшной болью в голову, будто кто его топором рубанул:

— Es tut mir leid, ich bitte dich… es tut mir leid… Ich weiß, was ich getan habe, ich weiß, es tut mir leid… Ich werde es nie wieder tun… ich werde nie zu den Waffen greifen, ich werde nie wieder jemanden umbringen… töte mich nur nicht… bitte, ich flehe dich an…[8]— он не понимал, что говорил, он вряд ли вообще что-либо понимал, но снял свою каску и уткнулся в неё лицом. Слёзы не прекращали идти рекой. Ему уже не было страшно за свою жизнь, нет, он в глубине души желал своей смерти. Чувство вины за убийство людей переполняло его и выливалось горной рекой наружу.

Алексей немного изучал немецкий, поэтому суть его едва понятного раскаяния уловил. Он опустил винтовку.

Красноармейца немецкие слёзы убивали ещё больше, и он продолжал на него кричать:

— Да ты, отродье, смерти заслуживаешь только! Да я тебя сейчас сам пристрелю…

— Не смей стрелять.

Это был голос Алексея, который теперь изменился навсегда. Его кожа на лице побледнела, и он глянул настолько испепеляющим взглядом на красноармейца, что тот, несмотря на разницу в возрасте, притих и отошёл в сторону.

— Уведите его в штаб, там его в трудовые лагеря определят, — сказал Валерий, после чего повернул голову в сторону Алексея и так же по-отцовски, только теперь не с целью поддержать, а просто так, улыбнулся. — Молодец, ты большой молодец, Лёш! — он мягко и добро усмехнулся и похлопал его целой рукой по плечу.

Немца подняли и поставили на ноги. Деревня была занята. Дождь прекратился, а день склонялся к вечеру. Весенняя жизнь пробуждалась.

Валерий подошёл к командиру в белом полушубке и спросил его:

— А как так получилось, что те ребята погибли?

— Так, ну, — он почесал голову и расслабил лицо, — я их послал в две волны. Наша была вторая, а поэтому…

— А поэтому ты решил сам во второй остаться вживую, да? Не с теми ребятами в атаку пошёл? — командир хотел что-то возразить, но Алексей не давал ему говорить. — Зачем на волны поделил?

— Ну, вроде, с разных сторон же, не так ли? — он ухмыльнулся, имея в виду, что в учебниках по военной тактике прописано делить при штурме опорного пункта атаку на волны.

Ярость переполнила Валерия. Он взял за воротник командира — тот очень испугался и скривил лицо — и прижал его к себе.

— Ты рассказываешь мне действия при огромном количестве войск. У тебя, мать твою, партизанский отряд по численности, где твои мозги? — командир попытался ответить, но Валерий продолжал. Голос его стал тихим, но яростно шипел. — Я спрашиваю: где твои мозги? ты чем думал?! Ты просто так положил новобранцев, товарищ Жуков приказал лобовые атаки бессмысленные не проводить. У тебя партизанский отряд, у немца рота — где твои мозги, «товарищ» лейтенант?

— Я вообще-то не лобовую проводил, — сказал он уверенным в себе голосом. — Это ты стрелял плохо, вот фашист их и положил.

По лицу лейтенанта ударил локоть Валерия. Он упал на землю от неожиданности. Валерий плюнул в его сторону, легко хлопнул по плечу Алексея, и они пошли. Лейтенант сплюнул кровь, поднялся, отряхнулся и прошептал про себя: «Ну, я тебе покажу, мразь!».

Нужно было хоронить тела. Солдаты посовещались и решили копать две могилы: одну для немцев, одну для красноармейцев. Штыковыми лопатами наметили два прямоугольника. Один побольше — немецкий. Другой поменьше — советский. Солдаты разбрелись по деревне и стали таскать тела убитых. Немец, то ли понимая, что бежать ему некуда, то ли совершенно уничтоженный, завернул свою голову шарфом и тоже стал таскать трупы. Алексей вытащил из первой избушки того немца, который лежал в углу, и удивился тому, как поломан его позвоночник.

Через полчаса работы скопилась куча из 37 тел. Они лежали в четыре ряда: три ряда по десять трупов, плюс один ряд в семь. Алексей в последний раз проходил мимо кучи, после чего стал тащить двух погибших красноармейцев. Один лежал лицом вниз прямо посередине угловой развилки. Его винтовка лежала в метре сзади от него. Правая нога была согнута в колене, а левая ладонь лежала под грудью. По всей видимости, пуля попала в сердце, и рукой он пытался удержать кровь внутри, но она всё же разлилась вокруг него большой лужей. Алексей схватил его за плечи, перевернул на спину и потащил в сторону стоящих солдат.

Добряка же подхватил под плечи тот самый красноармеец, который нападал на пленного. Лицо его покраснело, а сам он содрогался. Капли падали на пухлое лицо тела.

Наконец, после того, как трупы разложили, стали рыть могилы. Алексей и плачущий красноармеец копали советскую, а остальные — за исключением Валерия, боль в руке не могла позволить ему работать — немецкую.

Несмотря на то, что возились они часа два, не разговаривал никто. Ни новобранцы, ни офицер, со злым выражением лица поглядывавший на Валерия, ни Валерий. Он лишь сидел у избушки и смотрел в небо. Даже немец молчал — он копал яму для своих солдат. Докончив свой участок работы, он медленно подошёл к Алексею и сунул руку в карман.

— Ты что делаешь? — нестрого, но с опаской спросил он.

— Wurst… Wurst… du bist hungrig… Freund[9], — он вынул кусок колбасы. Последнее слово прозвучало настолько по-детски, что Алексей на секунду и забыл, что немец стрелял в его друзей.

«Друг». Алексей даже улыбнулся от такого. «Значит, не всё потеряно, значит, есть и у фашистов обычные люди. Я не думаю, что он стрелял в тех людей, он не похож. Слишком наивен — нет, такой скорее застрелится, чем станет стрелять в мирных».

Немец был брюнет с голубыми глазами, самый обычный немец. На лице выступала щетина, а по виду лет ему было не более тридцати. Он был тощий, китель на нём обвисал. Ресниц у него почти не было, а оттого взгляд его получал несколько загадочный вид.

— А ты что будешь есть? Ты тоже голодный, — Лёша поломал колбасу так, чтобы немцу досталась часть, и протянул ему.

— Nein… nein, danke, ich habe schon gegessen[10], — вина не позволяла ему брать хоть что-нибудь. Он хотел раздать всё, что у него есть, русским, лишь бы только искупить вину, но Алексей тыкал куском колбасы ему в перчатку.

— Да покушай, ты же тоже голодный, возьми, — и немец всё же взял. Колбасу поделили между всеми поровну, после чего продолжили работу.

Когда ямы вырыли, стали опускать тела. С немцев снимали каски и обыскивали на предмет каких-либо документов. С десяти-пятнадцати сняли несколько бумажек. После этого их скидывали в яму. Офицеров и солдат — всех вместе. Советских же солдат медленно опускали в землю. Уже не плачущий красноармеец медленно и безжизненно опускал тело вниз, Алексей же, стоящий в яме, принимал и укладывал. Хоронили по высоте человека — если можно было стоять по шею, значит, пора хоронить.

Наконец, тела опустили, и солдаты встали в единый ряд. Все сняли шапки и каски. Немец положил руку на сердце. Молчание словно изменилось: недостаток слов сменился переполнением их. Лицо того красноармейца вновь краснело, а глаза становились подобны стёклышкам. В воздухе витал дух непроизнесённых слов: он заполнял собой, кажется, всю землю в округе. Солдаты вдыхали его, и от этого всем становилось только тяжелее.

Стали скидывать вниз вылитую землю. Она сыпалась на лица, на окровавленные гимнастёрки и на чёрные от копоти сапоги. Вскоре тела перестало быть видно. Прождав какое-то время, бойцы стали надевать головные уборы и собрались организовывать новое кладбище — хоронить других своих товарищей.

Краснолицый солдат подошёл к Алексею. Он фыркнул ноздрями, и тут же его чрезмерно сердитое лицо стало разбитым и невыносимо грустным.

— Зачем ты не дал мне его убить… за-а-а-ачем, — он заплакал и пошёл в сторону от Алексея, в поле. Прикрыв руки ладонями, он помчался стремглав, куда глаза глядят. Двое красноармейцев побежали за ним, и только спустя полминуты поймали его и стали успокаивать.

Немец смотрел на них и на могилы — и никак не мог понять, как он мог избежать этого. Русские его не трогали и не обижали, в то время как его сотоварищи, которыми он был ненавидим, насиловали советских женщин и, наигравшись с ними, убивали вместе с детьми.

За что ему всё это?

Но он чувствовал вину. Вину огромную. «Wennnur alle das gleiche Schuldgefühl für diese Leichen hätten wie ich, gäbe es keinen Krieg»[11] — он хотел послать эту наивную, но глубокую мысль в головы другим солдатам и офицерам Рейха, но, увы, природе безразличны людские попытки обнаружить несуществующее и совершить противоречащее её законам.

Вскоре бойцы добрели до первой волны. Валерий освирепевшим взглядом поглядел на командира, уже державшегося за кобуру, но второй раз устроить мордобой он не решился. Серые шинели и зелёные телогрейки лежали на земле. Выживших не было. Некоторые тела были перекошены пулемётной трелью, на каких-то была лишь одна маленькая точка, стоившая жизни большого тела. Кто-то всё же недалеко уполз. Уже изрядно уставшие, красноармейцы и немец вновь принялись копать могилу. Никто уже ничего не чувствовал. Эмоциональный запас, казалось, был исчерпан боем и переживаниями.

Даже вид белолицей молоденькой девушки, которая едва только вошла во взрослую жизнь, истёкшей кровью и измученной, никого уже не трогал.

Тела похоронили, а на месте соорудили монумент из всех головных уборов, что были на умерших. Солдаты ушли, а мёртвые остались. Кто-то навсегда остался защищать деревушку, а кто-то никогда её так и не взял.

До штаба было часа три ходу, и уставшие солдаты брели колонной. Валерий, Алексей и немец шли сзади, чуть отбиваясь от остальных, а остальные солдаты отряда — спереди.

Алексей всю дорогу никак не мог отойти от количества убийств, от смертей. Ему всё вспоминались жертвы, жертвы насилия нацистов, убитые немцы, заколотый им фашист — казалось, в некоторые моменты ноги подкашивались. Он не понимал, как прошёл через это, но от обморока его спасал только Валерий. Видя по лицу напарника, что ему не очень, он начинал задушевно петь: его низкий голос оказался очень певучим. Только он начинал: «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…» — как солдаты тут же подхватывали: «Выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой…». Через минуту пения и Алексей, словно просыпаясь, не в ноты, невпопад, но громко подхватывал: «И бойцу на дальнем пограничье от Катюши передай привет!».

Они шли час, другой под песни. Пели всё: от «Интернационала» до «Коробейников», и солнце уже почти зашло. Вокруг дороги были лишь бескрайние поля, но в сотне метров вперёд по правую сторону начиналась лесополоса — там-то и располагался штаб. До него им оставалось не более километра.

— А тебя-то как зовут? — спросил Алексей, пытаясь переключиться c мыслей обо всём этом. Он пытался забыться, а люди — люди заставляют или забываться, или хотеть забыться.

— Was?[12]— пробормотал немец, не понимая, чего от него хотят и хлопая глазами.

— Wie… — Алексей пытался вспомнить уроки немецкого в школе, — wie heißt du?[13]

— Ah, ich bin Friedrich, und du?[14] — он улыбнулся, отчего его глаза будто стали ещё круглее, что совсем не выражало удивления или непонимания.

— Алексей, — сказал он и улыбнулся в ответ. — Приятно познакомиться, Фридрих! Энгельс, что ли? Хе-хе.

— Ja, ja! Ich bin Kommunist wie ihr, ich habe Engels gelesen, Kamerad![15]— глаза немца вспыхнули, словно он обрёл вторую жизнь. Его сухое и тощее лицо преобразилось, и он воспрял духом.

— А я вот не читал. Я товарища Сталина читал, а вот Энгельса не читал. Хотя, кто у нас не читал товарища Сталина, — он вяло улыбнулся и поглядел под сапоги.

— Хе-хе, — двусмысленно усмехнулся Валерий. — А чего так? — спросил Валерий, словно поддевая внутреннее любопытство собеседника.

— Не знаю, я хотел как-то, но Сталин всё время на него ссылается — глядишь, и прочёл.

— Ну-ну, я так не думаю. У Сталина-то, видел, язык пресный какой?

— Да, видел, — Алексей странно поглядел на Валерия, сделавшего голос очень тихим.

— Ну, вот, он и не теоретик вовсе. Он всю теорию под ружьё да на цепь — вот и вся его теория…

— Тише ты, тише, иначе все пропали! — хлопнул его по плечу Алексей.

— Ты думаешь, Энгельс наш что-нибудь понимает? — он усмехнулся и глянул в сторону Фридриха, который очень пытался понять, о чём говорят русские, но следил скорее за интонациями. — А тем, — он махнул головой на строй, — до нас дела нет — мы от них чутка отбились; дубина эта, которая именуется «товарищем Завьяловым», не рискнёт ко мне второй раз подходить.

— Тоже верно…

— Так вот, Сталин-то всем настоящим теоретикам головы поскручивал (а кое-кому и ледорубом пробил), всем настоящим командирам мозги вышиб, а теперь вон как — на одну деревушку вместо роты, а то и двух — партизанский отряд, — Валерий говорил с огоньком; с его лица не сползала лёгкая улыбка, а усы совершенно распрямились.

— Ну, не знаю, я за марксизм-ленинизм стою, товарища Сталина Ленин рекомендовал.

— Не-а, — усмехнулся Валерий.

— Как «не-а»? А ты не коммунист?

— Я коммунист, Лёш, это ты не подумай. Я это знаю от одного председателя губисполкома. Пивоваровым зовут; руководил, кажется, Ставропольской губернией. Он был на Совете старейшин в 1924 и сказал, что Ленин в завещании своём предлагал Сталина сместить. У меня при себе и статейка имеется небольшая — хочешь, почитать дам, как придём?

— Давай, — согласился Алексей, пытаясь думать, кому же он больше доверяет: Сталину или Валерию. — А ты его откуда знаешь?

— Я в партии давно, — улыбнулся Валерий. В улыбке чувствовался азарт.

— А кто, если не Сталин?

— Советы и демократический контроль, как предлагал Троцкий, — усы Валерия не пошевелились, но Алексей видел напряжение.

— Ну тебя к чёрту, меня ещё расстреляют за твои слова, побоялся бы «синих шапочек»[16], — Алексей отвернул голову. Он относился к Троцкому с непониманием: создатель Красной Армии, в которой он и служил, но все его побивают, а его сторонников судят. — Так Советы и без того есть, в чём разница?

— А по конституции нет больше тех Советов, которые были, теперь у нас Верховный Совет есть, которому как партия скажет — так и будет. А в партии, ну, ты, как комсомолец, видел — особо демократией не пахнет.

— Ты и Сталина, и партию уже обругал, как ты вообще не боишься чекистов? — с ужасом на лице спросил Алексей.

— А чего их бояться? Жизни лишат? Да пусть забирают — идею не отымут. Троцкий с Лениным несли революцию по всему миру, чтобы не было больше нигде войн, чтобы были мы не с тобой тут, а мечтали, творили, свободными были — и без этих вот, — он свёл вместе указательный и средний пальцы пистолетиком и направил на голову Алексея, — а Сталин всё наоборот сделал. Весь Союз загнил, а он гнилью этой правит. Вот увидишь, унесут нас старики в могилу. И Родину нашу с тобой туда же заберут.

— А как без чекистов? Кто нас охранять будет?

— Народ будет. В 17-м году народ сам себя охранял, отчего же сейчас не может?

—А если кто народ наш агитировать будет, пропагандировать, и снесут к чёрту социализм люди?

— Для этого нужна партия, — ответил с ухмылкой Валерий.

— Ну, тогда у нас всё есть, — резюмировал Алексей и махнул рукой, — что же ты предлагаешь?

— Все в партии подчиняются одному человеку и ближайшему кругу его лиц. Партия больше не служит делу социализма — она служит делу улучшения положения власть имущих. Ленин писал, что государство при социализме отмирает — где же ты видел, чтобы наше государство отмирало? Наоборот, растёт бюрократ, туды его в качель, растёт и крепнет, всё у люда доброго поотбирал.

— Так государство же окружено врагами — нужно сплотиться всем вместе, как армии, а привилегии для генералов положены, иначе не было бы генералов, — парировал Алексей.

— Лёш, я прошёл Гражданскую, — он насупился, и лицо его приняло уставший и избитый вид. Против нас был весь мир. Весь без исключения, товарищ, против нас были собственные же люди. Но Советы — Советы работали и функционировали, а партия не могла сказать писателю «не пиши» или расстрелять того, кто думает не так, как партия прикажет.

Алексей думал. Его родители, промышленные рабочие, стали гораздо лучше жить в Советском Союзе: получили жильё, хорошую одежду, смогли своего сына в школу отдать. Но нельзя было ничего лишнего сказать — иначе поминай, как звали.

— Да сейчас всё и так хорошо, зачем мне этот Троцкий? Товарищ Сталин руководит, и всё замечательно. Ты живой, я живой, все сыты и довольны. Чего тебе не хватает?

— Это пока что все живы, сыты и довольны. Ты сам видел, что случается. А ведь таких, как Завьялов этот, и понабирали, после того как Сталин пострелял своих же офицеров в 37-м. Никто и дважды два сложить не может — так и профукали мы весь Союз.

— И что, это вина Сталина теперь? Они заговор вообще-то устраивали! — Алексей вспоминал газетные заголовки, в которых офицеров обвиняли в создании «военно-фашистского блока».

— Ты сам посуди. Сталин раздул этот аппарат после увольнения Троцкого с поста наркома по военным и морским делам, сам же, поди, и испугался своего чудища. А расстрелянные-то с опытом — Гражданскую войну, никак, прошли и не кем-то там, а красными командирами.

— Да отвоюем мы землю свою, война этих обучит, и всё заново будет хорошо.

— Хорошо тебе будет, говоришь? Когда вся твоя воля, — он прижал руку к сердцу и сделал резкое движение, будто вырывает его, — будет в руках у этих, а ты будешь просто их послушной игрушкой? Ты готов умереть за их машины, дворцы и власть?

Алексей призадумался. А ведь правда, война не изменит того, что у власти все эти господа. Его удивила мысль о слове «господа». Сталин был больше не «товарищ», а «господин». Он вспомнил, как на кафедре истории после его вопросов о деятельности Сталина в годы революции ему пригрозили сдачей членского билета. Для советского гражданина это было равнозначно убийству.

Если не служишь системе — она убивает тебя. Если не подчиняешься ей — она подчиняет тебя.

К капитализму и его принципам у Алексея была природная ненависть. Он в принципе не понимал и не мог терпеть систему, в которой есть угнетаемые и угнетатели. Он не мог терпеть неравенства.

Ответ на вопрос Валерия был один: нет. Но это слово имеет два смысла. Или «нет, твои доводы неправдивы; всё хорошо, прекрасная Маркиза», или «нет, я не буду за них умирать». Что же выбрать?

— Нет. Не собираюсь, — сомневаясь, проговорил Алексей. — Не хочу больше воевать.

Последняя фраза прозвучала невероятно твёрдо.

— Не-е-е, друг, ты далеко махнул. Воевать никто из нас не хочет. Но война эта — война классовая. Это война против капитализма в его последней стадии. Против фашизма. Да, у нас есть враги в Кремле. У нас есть враги в Берлине, Вашингтоне, Лондоне, Париже. Но у нас кремлёвское рабочее государство. Бюрократия опутала его, как паразит, но рабочие могут её сжечь — и освободиться навсегда. Сделать им это гораздо проще в СССР, чем в США. У нас есть народные фабрики и заводы, а у них всё в частных руках.

Алексей думал. Кровь, которую он пролил, была не за Родину и не за Сталина. Абстрактной Родины не бывает — этой Родиной владеет кто-то. Или народ, или чиновник, или предприниматель. За Сталина, за этого невысокого человека, мнящего себя огромным, — он не хотел давать ни капли своей крови.

— А за кого же мы тогда воевать должны? — спросил Алексей, совершенно сбитый с толку.

— За народ, Лёш, за революцию. Мы Гитлера выгоним с советской земли — и понесём красный флаг в Европу, а там французы, британцы, итальянцы — все рабочие мира подтянутся и сбросят своих начальников. Нужно лишь показать им, показать, что мы готовы прийти на помощь. А местные товарищи сорганизуют настоящую партию — и ни сталинцы, ни буржуи не нужны будут, — Валерий внезапно ощутил тревогу в сердце. — Лёш, статья в нашей палатке, в моём вещмешке. Там карман подшитый, забери себе все статьи, если что случится.

Алексей кивнул, но ему стало страшно. Он не понимал, что происходит.

Они уже шли по лесу к палаткам. Дежурный спросил у командира пароль и пропустил отряд. Завьялов забрал с собой пару бойцов и отошёл в сторону.

Оставшиеся зашли в палатку. Напротив них за столом грозно сидел тощий и черноволосый майор 36 лет. На нём была только серая шинель, фуражка лежала на столе. Лампадка освещала карту местности. Как только он увидел отряд, он обвёл красным карандашом деревню и вычеркнул слова «3-я рота».

— Молодцы, ребят! Молодцы! — он радостно прокричал своим басом и бросился пожимать солдатам руки.

Он обнимал каждого выжившего бойца и целовал его в щёку — это было совсем неожиданно от офицера. Он был командиром 755 стрелкового полка.

— Борис Александрович, Урожайная пустая! — доложил Валерий, приложив руку к ушанке.

— Вы все большие молодцы, товарищи бойцы! — он оглядел своими суровыми глазами бойцов, щетина его сверкнула в блеске лампадки. Человек, который, казалось, не умел улыбаться в принципе, растаял в улыбке до ушей.

Тут же в домик влетели Завьялов, двое бойцов и сотрудник особого отдела. Солдаты повалили Валерия на кодлени, а чекист формальным голосом начал:

— Валерий Александрович Прокофьев, верно?

— Не, не верно, — усмехнулся Валерий, но его никто не слушал.

— Вы обвиняетесь в антисоветской пропаганде, статья 58-10 УК РСФСР. По закону, вы обязаны быть расстреляны немедленно.

Завьялов посмотрел на Валерия, и глаза его сверкнули безжалостной улыбкой злорадства. Он осмотрел его с головы до ног, и ему претило, что за оскорбление чести советского офицера этого, как ему казалось, подонка расстреляют.

— Как «расстреляны»? — спросил майор. — Я не дам своего бойца расстреливать.

— Отправитесь за ним, — отрезал чекист.

— А ну забирай меня! Давай, стреляй хоть тут, — он развёл руки в стороны. — Кто командовать будет и выполнять приказ товарища Жукова — не понятно. Это боец разведроты. Их тут двое. А всего их не больше десятка. Ты собираешься наш полк без глаз оставить? На основании чего вынесен приговор?

— На основании анонимного сообщения, — ухмыльнулся особист.

— Ну так вот, ты его не заберёшь. Отпускай бойца немедля!

Чекист вынул пистолет и наставил его на майора, сняв с предохранителя.

— А так заберу, — ответил он совершенно спокойным голосом.

Солдаты хотели растерзать чекиста, но никто не решался сделать ничего. Алексей крепко держался за винтовку и уже хотел было её поднять. Но схватка с сотрудником особого отдела была бы самоубийством — на встречу с погибшими при штурме Урожайной отправилась бы вся разведрота.

Борис Александрович стал оценивать положение. Он видел рвение солдат и готов был приказать им атаковать чекиста. Тогда бы все остались целы и продолжали наступать в направлении Вязьмы. Плюс Валерия он знал давно, и ему не хотелось лишаться знакомого. Однако особист был важнее целого полка, и НКВД покарал бы за нападение на него всех, кто его видел. Даже участия было не нужно — чтобы другим было неповадно. Он был готов дать приказ. Он хотел. Ком подошёл к его горлу. Он сразу увидел доносчика, улыбающегося тем ярче, чем решительнее действует чекист.

Валерий не мог быть антисоветским пропагандистом. Не мог. Он прошёл Гражданскую на стороне Красной Армии, причём пошёл туда добровольно. Он славился блестящим знанием марксизма — и он не мог быть антисоветским пропагандистом.

Правая рука майора сжимала галифе и пыталась не дать в нос особисту. Он хотел спасти Валерия. Но он не мог.

Чекист сказал:

— Товарищи бойцы, сохраняйте спокойствие. Достоверно известно, что Прокофьев создал антисоветскую ячейку по всему Западному фронту. Нам это известно, и мы проводим мероприятия по зачистке от пособников фашизма. Товарищи, поднимайте его и на опушку. Товарищ Завьялов, прошу следовать за мной. Остальных прошу оставаться на местах, иначе к вам будут применены соответствующие меры, — его рука опустила пистолет и резко засунула его в кобуру.

Двое бойцов резко подняли Валерия. Тот последний раз взглянул на Алексея совершенно спокойным и твёрдым взглядом. Он выражал: «Дерись и продолжи моё дело. Ты понял, что нужно делать. Не сопротивляйся им». Его вывели из палатки. Лицо Алексея покраснело, а немец прикрыл ладони руками и расплакался. Его вера в официальные советские лица и их однородность была потеряна. Друга его друга увели.

— Это, кстати, кто такой? — дрожащим голосом спросил ещё не отошедший майор.

— Немец, — ответил Алексей. — Пленный немец, но он добрый малый. С нами колбасой поделился, вину признаёт. Сентиментальный очень. Не думаю, что он хоть кого-нибудь убивал.

— Студент бедный наверняка, — ответил Борис Александрович. — Вы его накормите что ли, пусть у нас побудет. Русскому можно подучить, переводчиком будет. В лагеря его отправлять не за что. Не похож он на того, кто сбежать решит. Относитесь к нему по-человечески.

Рыдающего немца вывели из палатки. Никто до сих пор не укорил его в излишней сентиментальности лишь потому, что все чувствовали то же самое, лишь скрывали это.

Алексей решил, что самое время успеть добраться до вещмешка раньше, чем это сделают НКВДшники. Он помчался к палатке и нашёл его сумку. Впопыхах он отстегнул пришитый карман и пересыпал все бумажки в свой карман.

Между тем, Валерия вывели на опушку леса. Его поставили спиной к деревьям.

— Валерий Александрович, вы приговорены к расстрелу. Ваше последнее слово? — особист говорил лениво, ему было глубоко всё равно на своё дело. Ему лишь нравилось чувствовать свою власть.

— Хочу лицом, а не спиной, — ответил Валерий.

— Ну, развернись.

Валерий повернулся и метнул свой острый взгляд на чекиста.

— Я всё время служил советской власти. Я за власть народа, за власть Советов, а не власть тирана-Сталина, утопившего в крови революцию. Я не совершал никаких преступлений и дрался против фашистов, как дрались и остальные. Тебе же вообще всё равно на это, ты звёздочку за меня получишь, за ликвидацию своей этой «ячейки». Тебе уже хочется выстрелить, — он сделал взгляд ещё острее. — Ну так стреляй. А Завьялову хочу лишь сказать: ему всё вернётся. Слава Революции!

Рука чекиста ослабела. Как будто что-то человеческое начало в нём просыпаться, но тут же пропало. Словно злорадное настроение стоявшего справа от него распространялось по воздуху, и палец особиста нажал на спусковой крючок.

Валерий пошатнулся и упал навзничь. Его взяла не фашистская, не белая, а сталинская пуля. Изо лба вниз, по глазам стекала струйками кровь. Сердце билось, пытаясь выскочить из груди, он терял контроль над своими органами. Он скрючился и прокричал, теряя голос: «Мама!». После этого он распрямился и больше не двигался. Он уже не видел, но всё ещё чувствовал запахи. Он чувствовал запах гари. Постепенно руки отнялись, и он начал чувствовать панику. Он не хотел умирать, но уже одним шагом посетил небытие. Ноги затвердели. Ему хотелось встать, двинуть хоть чем-нибудь, вновь оказаться живым…

Валерий Прокофьев умер. На следующей неделе Завьялова наградят за взятие Урожайной. Чекиста повысят до капитана. Борис Александрович Лунегов умрёт в апреле 1942. Его переведут с поста командира 755 стрелкового на пост замкомандира 160-й стрелковой дивизии, застрявшей в окружении, из которого он уже не выберется. Алексей продолжит сражаться на Западном фронте. Его будут допрашивать, не раз избивать и угрожать расстрелом, но он будет молчать. Память о друге он сохранил надолго. Завьялов стал его личным врагом. С Фридрихом у него завязалась дружба: они вместе обсуждали научные труды. Но Алексея всё время беспокоил вопрос: кто прав? Убитый Троцкий, за которого положил жизнь Валерий, или живой Сталин?

[1] Вы думаете, господин полковник, Иваны скоро пойдут в атаку?

[2] Может. Мы хорошо им наваляли прошлой осенью, они захотят отомстить.

[3] Трёхлинейка — винтовка Мосина обр.1891/30 гг. Основная винтовка РККА. Была принята на вооружение ещё в Российской империи, а окончательно её производство было прекращено только в 1945 г.

[4]MG 42 (Maschinengewehr 42) – немецкий единый пулемёт, широко применявшийся в годы Второй мировой. Получил прозвище «пила Гитлера» за высокую скорострельность и характерный звук стрельбы.

[5] Коммунисты в доме справа!

[6] Тревога! Иваны!

[7] Пожалуйста, не убивайте меня! Пожалуйста!

[8] Простите меня, я умоляю вас… простите… Я знаю, что я наделал, я знаю, простите... Я не буду больше… я никогда оружие в руки не возьму, я больше никогда никого не убью… только не убивайте… пожалуйста, умоляю вас…

[9] Колбаса… колбаса… ты голоден… друг.

[10] Нет… нет, спасибо, я уже ел.

[11] Если бы только у всех было такое же чувство вины за эти трупы, как у меня, войны бы не было.

[12] Что?

[13] Как… как тебя зовут?

[14] А, я Фридрих, а ты?

[15] Да, да! Я коммунист, как и вы, я читал Энгельса, товарищ!

[16] Пренебрежительное наименование сотрудников НКВД. Происходит от сине-красной расцветки фуражек ведомства.