Корона и Ворон

Предисловие

Смерть была с горьким гадостным привкусом. Сквозь черное облако мути Матьяш видел ее – седую старуху с косой, что склонилась над ложем. Лицо ее было недвижно и строго.

– Пора… – прошипела она, и слепящее холодом лезвие вознеслось в высоту, а затем опустилось.

Матьяш улыбнулся – колючая, рвущая боль отступала. Смерть была милосердна – она прекращала страдания. Не чувствуя тела, он поднялся на постели. Вокруг суетились, вздыхали, поспешно крестясь вслед холодному белому лезвию. Смерть не смотрела на них. Ее цепкие злые глаза прожигали Матьяша, сухие костлявые пальцы терзали косу.

– Пошли… – прошипела ему мертвоглазая смерть. – Время выш-шло.

Вдали замерцал ослепительный свет. Сиянье его разрасталось и крепло, стирая собой потолок. Взревели гремящие трубы. Матьяша схватило за шиворот и повлекло в высоту. Смерть скалилась узкой, как рана, улыбкой. Она помахала рукою Матьяшу. Он ощутил беспокойствие.

– Ты покидаешь меня? – спросил он пустоту тонким, ломаным голосом. – Что будет теперь?

Белизна наступала. В ее снежных всполохах Матьяшу почудился отблеск косы.

– Суд, о, великий король… – пробилось к Матьяшу сквозь белую хмарь. – Суд Божий и праведный. Так поспеш-ши.

И Матьяш полетел, точно птица, в искрящейся, белой, златой, кружевной пустоте. И было легко, и полет не кончался. В руках его было воронье перо, а на взмокшем челе – золотая корона. Она была неимоверно тяжелой. Матьяш попытался содрать ее, но корона была как влитая.

– Дон-н! – зазвучали печальные струны. – Динь-дон-дзынь!

Матьяш посмотрел пред собою. Земля устремлялась к нему. В ватной, белой, густой пелене облаков она была зыбкой и топкой. Корона давила к земле. Чугунная тяжесть ее повергала в тревогу.

– Суд Божий… так скоро… – с тоскою промолвил Матьяш.

Пелена облаков натянулась и лопнула. За ней была яркая зелень, безбрежный, густой, восхитительный сад. В саду были лани и кроткие агнцы, зубастые тигры и львы. Над каждым из них возносилось златое сияние.

– И лев будет рядом с ягненком… – припомнил Матьяш. – Мда, церковные книги не врали. Все очень серьезно…

В тоске он потрогал корону. Средь солнца и зелени она была очень нелепой.

– Иди ко мне, Матьяш! – как молния, пало с небес. – Суд Божий настал.

И Матьяш задрожал, и упал на колени, сжимая корону руками. Львы обступали его, кроткие, как кучерявые агнцы. Их сочные, желтые гривы цвели огневыми цветами.

– Я еще не готов… пощадите… – бормотал он, впиваясь глазами в траву. – Мой Господь… эм-э-э… ваше святейшество…

Зелень травы застилала глаза.

– Ты всю жизнь неготовый, – услышал Матьяш. – Вечно врешь и юлишь. Надоело.

Голос был ему странно знаком. Огневые цветы потемнели от прянувшей тени. Матьяш обернулся. Приминая траву, к нему шел Пий, папа римский, в белых папских одеждах со златыми крестами и высокой тиаре. Взгляд его был усмешлив.

– Трепещешь? – бросил ему римский папа отрывисто. – Правильно делаешь. Суд Божий суров, – глаза его сделались жесткими. – Знаешь, я Ему все рассказал, когда здесь очутился. И про золото, кое я тебе на богоугодное дело отдал. И про сорванный крестовый поход. И про ложь твою. И про мшелоимство. Впрочем, Он и так все, конечно же, знает, но я, понимаешь, для верности…

Корона терзала виски. Небо было оттенка густой, обжигающей меди.

– Я невиновен, – поспешно ответил Матьяш, – вот те крест, – он осенил себя знаменьем. – Меня самого обманули… ваше святейшество… боже…

Небо разверзлось слепящей, отрывистой молнией. Сквозь белое пламя ее на Матьяша обрушился голос.

– Виновен иль нет – разберемся! – холодно скатилось в траву. – Грехи твои тяжки. Ты будешь измерен и взвешен…

Из бледного облака с неба спустились весы. Звеня, закачались, на тонкой, невидимой нити.

– … и если найдем тебя слишком тяжелым, то будешь в аду, – сказал мстительно голос, – а если же легким до крайности – будешь отпущен ты в рай. Сравняв же свой грех и благодеяния – будешь в чистилище ты, о, великий король, до скончания времени. Итак…

Пий толкнул его в спину. Лицо папы сделалось каменным.

– А ну, поживее давай, – сказал бывший папа, – Господь ожиданья не любит.

Матьяш поднялся на дрожащие ноги. Матьяш поклонился весам с превеликою робостью.

– Отец наш небесный… осмелюсь сказать вам… – он замолчал, подавившись словами.

Пий кивнул с благосклонностью.

– Начинай, нерадивый, – вздохнул он. – Надо же хоть с чего-то начать свою исповедь. А дальше – оно как-то легче пойдет.

Весы угрожающе скрипнули.

– Это все увлеченье алхимией, боже, прости, – сказал сокрушенно Матьяш. – Еще с юности… грешен был… слышишь ли, Господи?.. – он покосился на небо.

В горячечном, жарком багрянце оно ожидало. Суд Божий вершился. Матьяш продолжал говорить.

Nigredo

…Он вспомнил из детства – ту книжку с картинкой, где мальчик в роскошных одеждах, на троне, сурово смотрел на придворных. Ребенок был рыж, как лисица. Глаза его были зеленые, точно листва. В руке он держал, словно яблоко, скипетр. «Кто он? – тогда засмеялся Матьяш. – Почему не играет? Зачем он серьезный?» Отец объяснил ему. Мальчик – король. Он обязан быть хмурым все время. Власть – это ответственность. Власть – тяжела. Он запомнил…

…а книжка забылась.

– Что там еще, Янош? – Матьяш щелкнул пальцами. – Кто ожидается?

Голос его показался ему самому непростительно ломким. Матьяш сдвинул брови – нет, это все ж никуда не годится. Он стал королем, и величье должно быть в малейшем движенье его. Он опять опозорился…

– Янош?

…Там был ворон еще, черный и суетливый. Он каркал над троном. Он был очень нагл. Будь Матьяш тем мальчишкой – он бросил бы в ворона скипетр. Но так было нельзя. Короли не буянят. Они принимают решенья. И эти решенья – закон.

– Остался последний, о, ваше величество, – советник его, Янош Витез, склонился в поклоне. – Воевода Влад Дракула. Он прибыл, чтоб принести вам вассальную клятву. Он полон почтения, ваше величество.

Бесшумные двери открылись. Он шел мимо стражи, по солнцем залитому полу, и взгляд его был возмутительно дерзким. Матьяшу подумалось – он догадался. Он видит мальчишку на троне, из книжки с картинкой. Ребенка, которого можно легко обмануть. Гнев накатил, черной, душной, свинцовой волной. Матьяш стиснул зубы.

– Я что-то не вижу почтения в этом мунтянском пройдохе, – сказал он негромко. – Он чует мою слабину. Я не верю таким… Янош?

…Черный дракон на картинке, кусающий собственный хвост. Он вился у трона. Его золотые глаза были злые и строгие. Это был королевский дракон, прирученный и тихий. Вот только Матьяш опасался его.

Янош Витез опять поклонился.

– Он очень надежен, о, ваше величество. Он будет полезен вам, этот вассал, вне сомнений. Он вас не предаст. А верные люди – великая редкость.

…За окнами пели грачи. Танцевали пылинки в пронзительно-желтых лучах. Захотелось во двор, в бестолковое, жаркое лето, в забытье и бездумие. Книжка была изумительно скучной. Как мог он когда-то читать ее? Да и читал ли?

– О, ваше величество! – Янош прокашлялся.

…Чертова книга. За что ему это?

Матьяш встрепенулся. Насупился, сделавшись старше. Расправил сутулые плечи. Дракон на картинке смотрел на него…

Влад Дракула стал на колено у трона.

– Отец мой был вассалом у вашего деда, – сказал он с решительной твердостью, – и я вслед ему приношу вам вассальную клятву, – ладони его чуть заметно дрожали.

Матьяш благосклонно кивнул.

– Мы ее принимаем, – Матьяш почесал подбородок. – Служить нам – великая честь. Свой род мы ведем от ромейских царей, что потомками были языческих древних божеств…

Он задумался. Стоило ль то говорить? Что бы он понимал в родовитости, этот цыганский князек, сын бастарда, из богом забытой Мунтении? Отец отзывался о ней без почтения. Как и об этом… драконе из книжки. Матьяш оттопырил губу.

– В знак расположения нашего – мы замирим с Сибиу твое государство. Наш советник поведал о распрях меж вами. И…

Янош Витез качнул головой.

– И сестру нашу в жены тебе обещаем, – закончил Матьяш. – Как только достигнет она возраста брачного. Она подрастает красавицей.

Янош вздохнул.

– У нас две сестры, воевода, – поправился тотчас Матьяш, – но в жены мы обещаем отдать, разумеется, младшую. Старшая обручена, – он покосился на Яноша.

…Кажется, там был фонтан и собаки. Собаки купались в фонтане, отнюдь не стыдясь короля. Шелестела вода. К небесам поднимались холодные струи. Собаки визжали. Их визг был болезненно-тонок.

– Вас не звали!

– Я все же войду! – донеслось из дверей бесконечно сердитое. Матьяш посмотрел с любопытством.

– Янош?

Янош опустил глаза долу.

– Это ваш дядя Михай, – терпеливо сказал он. – Вечно всем недовольный. Он видел себя вашим регентом, вы же спутали все его карты, о, ваше величество. И теперь он грозит, и теперь он буянит, подобно пьянчужке в таверне. Только вот королевский дворец – не притон с постоялым двором. Мог бы быть и повежливее… – его голос звенел торжеством.

…Собак гнали палкой. Они огрызались и злились. Король восседал на престоле. На юном лице его были написаны скука и гнев.

– Как он смеет! – Матьяш тотчас сжал кулаки. Воротник у камзола его потеснел. – В память прошлых заслуг я Михая Силадьи, конечно, прощаю, но потворствовать дерзости – это уж слишком… Впустите его!

Его голос опять надломился. Впрочем, мелочь. Кто смел бы смеяться над ним? Даже в той странной книжке…

Силадьи шел к престолу его по-солдатски размашистым шагом, вздернув вверх подбородок. В глазах его были холодные молнии.

– Ваше величество, – бросил обрывисто он, преклоняя колено, – я посадил вас на трон, я и люди мои. Отчего же забыт я сейчас, и к советам моим вы так глухи? Отчего все решения ваши идут против воли моей? Отчего…

Матьяш прянул вперед.

…Нет, что это за книга? Он взял бы ее, чтоб прочесть еще раз. Чтоб понять, почему – все, что с ним происходит. Драконы, собаки, фонтаны… Отец говорил ему что-то. О деде Матьяша, что был королем. Что-то важное. То, что сейчас надо вспомнить… когда он закончит с делами.

– Ты дерзок, наш дядюшка… – мрачно заметил Матьяш. – И мы можем… могли бы… казнить тебя здесь же, за эти слова. Это бунт! Это непозволительно! Но мы будем мягки. Мы пошлем тебя в долгий поход, на турецкие земли. Там теперь твое место, Силадьи!

…Да, он вырвал картинку из книги. Отец отругал его. Книгу засунул в подвал. Она где-то пылится, забытая, грустная. О короле, что был мальчиком. Глупом, смешном короле.

– Как прикажете, ваше величество, – глухо ответил Михай. – Королевское слово – закон.

И Михай отвернулся.

…Фонтаны искрили. Собаки бежали по следу. Король восседал на престоле. Он был очень юн, и он правил. Так вышло.

…и то было не изменить.

***

Он толком не помнил, как зеркало стало его. Может, прошлой весной его продал Матьяшу заезжий торговец, за сотню дукатов. Может быть, сотворил изо льда и хрустального воздуха этой зимой фокусник, на потеху толпе. И оно простояло весь день, неподвижно и звонко, а ночью – в нем виделись чудные звери с косматою гривой, и алым парили драконы в безоблачном небе, и ярким дождем опадали цветы. Матьяш повелел взять его во дворец, и оно заскучнело, заплакало, в тихой тоске по хозяину. Фокусник тот убежал, опасаясь костра. Его смуглые пальцы оставили след на зеркальной, сверкающей глади, впавшей разом в глухую и серую муть. Звери сгинули, бледным истерлись драконы. Благочинное зеркало заперли в библиотеке. Матьяш репетировал. Нервно поглаживал руки, читая стихи перед ним. Вдохновенье являлось внезапно, и вот – его зеркало ожило. В черных глубинах его пробудился оранжево-красный рассвет. Пред Матьяшем явилась дорога, и всадники, что, пригнувшись, скакали по ней. Он узнал в них гонцов, о прибытье которых он думал, когда чародейское зеркало выдало их… и истерло из памяти миг своего появления в замке. Как оно появилось – не помнил никто.

– Муж достойнейший и ученый, – Матьяш покосился на зеркало, – наместник земной Господа нашего, его святейшество Пий, папа римский – автор этих стихов, что зачтем мы сейчас перед вами.

В зеркале было спокойно. Словно в бездонном пруду, отражались сидящие – Янош Витез, племянник его, Ян Панноний, Бехайм. Отражение тонко дрожало. Матьяш заморгал. На мгновенье ему померещилось странное – шутовские, пестрящие маски на лицах, непристойные рожи, отрывистый смех. Он нахмурился. Морок исчез.

Он, откашлявшись, начал читать. В горле тотчас заныло, притушенный голос его ослабел. Зеркалу не понравилось чтение. Оно было весьма привередливым, своенравное, злое. Впрочем, чары его окупали его недостатки. Матьяш замолчал. В библиотеке захлопали. Янош Витез смотрел с умилением.

– Я говорил вам, о, ваше величество – Пий еще и достойный поэт, и стихи его заслужили того, чтоб быть нами услышанными, – произнес он. – Собрание наше не знало еще столь прекрасных стихов… кроме, разве что, вашей поэзии, о, ваше величество. Осмелюсь советовать вам – написать папе римскому о восхищении творчеством столь благородного мужа, и, труд ваш пиитский присовокупив, письмо отослать. Этим вы расположите к себе их святейшество, сделавшись добрым другом его. Папская дружба – немалого стоит, – и Витез ему подмигнул.

Зеркало разыгралось. В искрящей, прерывистой глади его отразился высокий престол, где в белейших одеждах и папской тиаре сидел папа римский. Кардинал целовал ему руку. С поклоном он подал письмо ему, в хрусткой и тонкой обертке. Костлявые папские руки открыли письмо. На бледном лице его вспыхнула радость.

– Ты прав, – улыбнулся Матьяш. – Ты опять не ошибся, наш верный советник и друг. Папа римский будет к нам благосклонен. Это зеркало… знаешь… оно никогда не лгало. К нему стоит прислушаться, а письмо – написать. Принесите перо и бумагу! Я сам напишу! – лихорадочно выкрикнул он.

Золоченое зеркало сникло. В седой, бледно-сумрачной дымке, оно было мертво и тускло, точно ряской затянутый пруд. Чернильная капля скатилась с пера. Тишина наступала. Матьяш сочинял.

***

Взъерошенный ворон был мрачен и зол. Золотое кольцо в его клюве печально звенело, цепляясь за толстую ветку. Ветка плыла в сплошной голубой пустоте, покореженный ветром нелепый обрубок, и ворон с кольцом уплывал вместе с ней. По бокам его были свирепые львы – золотые, как солнечный свет, и кровавы, как жгучее пламя. На львах помещались короны. Корона была под крестом, что виднелся вдали. Несчастнейший ворон сжимал в своем клюве звенящую цацку. Корона была недоступна. В страданьях своих он был глуп и смешон…

Матьяш отвел взгляд от герба. О, корона Святого Иштвана на челе королей! О которой он мог лишь мечтать, заходясь от бушующей ярости. Жалкий недоправитель. Король без короны. Поэтишка… так его видят придворные?

– Ваше величество! – Янош Витез почтительно тронул его за рукав. – Они ждут ваших слов. Они полны раскаяния… – он указал на толпу, что застыла, в волнении став на колени у трона.

Матьяш посмотрел. В их потупленных взглядах не читалось и тени насмешки, только липкий, расплавленный страх. Их сердца трепетали, как птички. Матьяш приосанился.

– Подойди же к нам, Миклош Уйлаки, – он ткнул пальцем вперед. – Что ты можешь сказать нам в свое оправдание, о, недостойный?

Миклош обреченно молчал. Равнодушие к собственной жизни пугало Матьяша. Ему отчего-то представился тонкий, наточенный нож, что скрывал под плащом воевода, готовый извлечь его в то же мгновение и ударить без промаха – в горло Матьяша.

«Он так ненавидит меня, – вдруг подумал Матьяш с накатившей тоскою, – он и все эти знатные баны, бароны из Семиградия. Заговорщики, тати! О, с каким бы восторгом они закололи меня прямо здесь, в тронном зале! Они упивались бы смертью моей… Янош, Янош! Зачем ты сказал мне простить их?»

Он горько вздохнул. Янош прав. Королевское милосердие дорого стоит. Дороже, чем королевские кары. Лицо его сделалось грозным.

– Мы умеем прощать, – произнес он с великой надменностью, – даже самых лютейших врагов. В этом наше величие, Миклош Уйлаки. Истинно королевская милость. Так будь же достоин ее, ты и твои сотоварищи. Помните… – он замолчал.

Черный ворон смотрел на него с укоризною, острым, масляным глазом. Кольцо в его клюве пылало огнем.

– Они непременно запомнят, – сказал Янош Витез, – сей горький урок. И больше пойти против вас не дерзнут. Как и стакнуться с вашим врагом, императором Фридрихом, – Янош поморщился. – Ваше величество, папа римский готов вам помочь! Он ответил вам… помните зеркало?

Взгляд его сделался весел. С глубоким поклоном он подал Матьяшу письмо. Его пальцы дрожали.

Матьяш преломил гербовую печать. Ворон чутко смотрел на него, поводя головой.

«Друг наш, если позволите так обращаться! Ваши стихи хороши», – начиналось письмо. Папа римский писал в благодушии, тонкой, изысканной лестью играя в словах. Он был добр, точно лев после сытного ужина. Лев в большой золоченой короне, с прищуром смотрящий на наглого ворона. Растопыривши крылья, открыв черный клюв, ворон был подо львиною мордой и каркал, пытаясь привлечь хоть немного вниманья. Лев встряхнул головой. Ворон двинулся ближе…

– Янош, он нам пишет, что хочет помочь в заключении мира с врагом нашим, императором Фридрихом! Что готов поспособствовать в выкупе у недостойного нашей священной короны, захваченной подло… о, дрязги купеческие! – Матьяш закатил глаза. – Казна наша вечно пустая! Где денег нам изыскать на покупку короны? – пальцы его по-вороньи впились в подлокотник. – Впрочем, – сказал он с беспечностью, – дальше он пишет, что денег готов дать венгерскому трону на долгий крестовый поход против турок. Что даст сорок тысяч дукатов… – Матьяш облизнул пересохшие губы.

Взгляд Яноша сделался львино жестоким.

– Нет, ваше величество, – твердо сказал он, – такое нельзя. Священные папские деньги потратить на выкуп короны? Оно невозможно. Вам следует ждать. И копить в казне нужные средства.

– Но их вечно нет! – Матьяш сжал кулаки. – Нет, и вечно не будет! Мы жалки, мы слабы, мы нищи! Янош, что ты скажешь на это?

…Корона и ворон. Цветущие золотом львы.

– Скажу, что готов вам помочь, – тяжко, нехотя вымолвил Янош. – Хотя, может быть, пожалею об этом… Я был астрологом у короля Сигизмунда, у вашего деда. Я помогал ему… в тайных делах его, – хрипло сказал Янош Витез. – Ваш дед был алхимиком. Вам такое известно?

Львы смотрели с герба. В их глазах били бело-лилейные молнии.

– Да, разумеется. Всю свою жизнь он искал философского камня, и был так усерден в стараньях своих… что отнюдь ничего не добыл, – с отвращением хмыкнул Матьяш. – Янош, это все шарлатанство. Мы в это не верим. А ты – хочешь нам предложить продолжать все труды его? Нет, это просто смешно…

Только Янош не думал смеяться. Глаза его были строги и честны.

– Он очень продвинулся в тайном искусстве своем – более, чем кто-либо из всех мне известных алхимиков, – Янош наклонился к нему, – ваше величество, верьте – осталось немного. Разгадка близка. У вас все получится. Я лишь хочу вам помочь…

Он вздохнул. Он достал из-за пазухи книгу. Ту, знакомую с детства. Где был юный король на престоле, дракон, и собаки, и ворон… Nigredo, albedo, citrinitas, rubedo.

Матьяш улыбнулся.

Корона была восхитительно близкой. Могучие львы охраняли ее. Ворон взмахивал крыльями. Небо было безоблачно светлым.

– Мы соизволим попробовать, – тихо сказал им Матьяш.

***

Вино было отменным. Его сладковатый, чуть приторный вкус умягчал острый запах приправ для жаркого. Матьяш отхлебнул из изящного кубка. Холодное, желтое пламя свечей встрепенулось, играя змеино, и снова вернулось к спокойствию. Матьяш промокнул рот салфеткой.

«Должно быть, я пьян – в этот вечер мерещится странное», – вспыхнуло в мыслях. Белый, как лунь, амулет с головой разъяренного волка лежал на ладони его. Волк скалился. Красным зажглись беспокойные злые глаза. Луной прокаленная шерсть поднялась на загривке.

– Так это – оружие ваших побед, господарь? – зажав амулет в кулаке, он нахмурился.

Тот, кто был за столом рядом с ним – покачал головою.

– Отчасти, – сказал он, – без храбрости тех, кто сражался там вместе со мной – это было б немыслимо. Как и без маленькой хитрости… – он чуть заметно прищурился.

Бледное пламя объяло ладонь. Матьяш в изумленье смотрел, как холодные искры текут между пальцев, как яростный звон серебра отдается в кости. Восходила луна. Белый волк просыпался.

– Влад, д-друг наш… – Матьяш поперхнулся словами, – может, тогда ты поделишься этим секретом? К чему скрытничать? Перед тобою – король! – он качнулся.

Луна наплывала, пустая и звонкая. Сила ее была велика.

– Все было просто до безобразия, – глухо сказал собеседник. – Я говорил туркам, чтобы открыли ворота. Я говорил на турецком. Я подходил к каждой крепости с войском своим, и я сам был в турецких одеждах. Джурджу, Туртукай, Новиград – они открывали ворота. Мы заходили вовнутрь, и луна обращала нас в белых свирепых волков. Амулет был надежен. Мы убивали их всех… Что еще любопытственно вам, о, ваше величество? – он смотрел волчьим сумрачным взглядом.

Ладонь ныла колкой, отрывистой болью. Матьяш торопливо отдал амулет.

– В этом, собственно, все, – хмыкнул он, убирая волнение в голосе. – Мы премного довольны победами этими, Влад, сын Дракула.

Лунная мгла накрывала. Искристо чадила свеча. Амулет закачался на тусклой серебряной цепи. Хозяин поправил его.

– Тогда, если вы мне позволите, ваше величество, верный вассал вам напомнит – о помощи, что обещалась ему. Я ведь начал крестовый поход против нехристей, только ее ожидая… – сказал он настойчиво-твердо. – Турецкий султан придет в ярость, узнав о своих пораженьях. Несчетные силы его враз пойдут на Валахию. Это случится на Пасху, – он стиснул зубы до скрипа. – Я делаю все, что могу, но без вашей поддержки…

Луна обратилась костлявым, оскаленным ликом. В струящихся, жидких лучах ее плыл папский трон. На троне, иссохшейся древнею мумией, был папа римский. В тиаре его копошились жирнющие черви. Пустые глаза его были мертвы и присыпаны прахом. «Се антихрист! – изрек он, простерев указательный палец куда-то на юго-восток. – Объявляю вам волю свою, о, послушные чада мои – идите в крестовый поход и гоните диавола!» Волки протяжно завыли. Луна будоражила душу.

– Ну да, р-разумеется, помощь вся будет оказана. Наше венгерское войско войдет в Трансильванию к Пасхе, – промолвил Матьяш, изгоняя из памяти волчье, забытое, лунное. – И вместе по туркам ударим… Пока же – пусть будет вино и веселье… Вина! – крикнул он с неожиданно горьким надрывом. – Вина! Мы желаем забыться. Ты больше не пьешь? Ты желаешь уйти? Что ж, мы будем пить в одиночестве. Ночь так долга. Ее лунного яда в избытке… – Матьяш непристойно икнул.

…Темнота наплывала. Отважное пламя свечей угасало одно за другим. Пошатнувшись, Матьяш поднялся на дрожащие ноги. За скрипнувшей дверью был черный глухой коридор. Он шел, и холодные лунные тени скользили по стенам, и тяжко слипались глаза. Голоса пробудили его. Они были ясны и отчетливы. Первый голос был Владов, а голос второй… Матьяш вслушался. Гнев отрезвил его морок.

– Бесстыдница! – буркнул под нос он. – Сестра короля – и себе позволяет подобное!

Густая, кипящая тьма укрывала двоих. Мимолетные лунные блики из окон играли на белом плече. Шелестящее платье струилось к ногам. Сумрак прятал бесчестье.

– Влад… – сказала Илона слабеющим голосом, – поцелуй меня снова, а после еще и еще. Эти лунные сны так сладки… Я и не думала, что в эту ведьмину ночь мне приснится такое! – она засмеялась отрывистым смехом. – Нет, не возражай мне – сегодня позволено все!

Она вдруг обернулась. Глаза ее стали свирепыми.

– Брат мой! – вскричала она. – Что ты делаешь здесь, в моем сне? Ты, наверное, здорово пьян. Так иди и проспись! – она зло помахала рукою. – Ты дал мне моего жениха… что же более? Вон!

Она топнула ножкой. Луна была хрупкой, как лед. На границе ее, между тьмою и светом, мерцали косматые всполохи. Свадьба. Будущий брачный союз. Им и вправду не стоит мешать, хоть и ранняя страсть их, конечно, греховна…

И Матьяш отошел.